Его плен. Пленённая.

Обед следующего дня. Я уже сидела в беседке и ела свою еду, уставившись в тарелку.

Аппетит отсутствовал напрочь, каждый кусок вставал комом в горле.

Валерио зашёл и молча опустился в кресло напротив. Я подняла на него взгляд. Его лицо было свежим, взгляд ясным — ни намёка на вчерашнее похмелье.

Он молча взял соусник и капнул себе в тарелку, не глядя на меня.

— Ты говоришь, что я могу предать, — начала я, и голос мой прозвучал хрипло от напряжения.

— Не начинай, — отрезал он, не отрываясь от еды. — Мне неохота слушать тебя.

— Нет, ты будешь слушать, — настаивала я, сжимая пальцами салфетку на коленях.

Он медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было гнева, лишь холодное, предупреждающее безразличие.

— Заткнись и ешь.

— Валерио!

Столовый нож в его руке с лёгким стуком опустился на тарелку. Звук был тихим, но он прозвучал как выстрел.

— Я блять сказал тебе есть, а не разговаривать, — его голос был низким и ровным, но каждый слог был отточен, как лезвие.

Я нахмурилась, чувствуя, как по спине бегут мурашки, но не сдавалась.

— Между нами нет никакого договора! Ничего! Вчера это было не предательство, это был акт спасения своей задницы! Я не предавала. Я пыталась выжить.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд стал тяжёлым, изучающим.

— Договор? — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Ты сидишь за моим столом, ешь мою еду, дышишь моим воздухом. Ты носишь мои платья и спишь в моей постели. Какой ещё тебе нужен договор, Анна? Расписка? Ты — моя собственность. А собственность не предаёт. Она либо на месте, либо ломается. Твой вчерашний побег — это не акт спасения. Это брак в производстве. А брак, — он наклонился через стол, и его глаза сузились, — Либо исправляют, либо утилизируют. Поняла? Тебе повезло, что я пока выбрал первый вариант. Но мое терпение не безгранично.

Я смотрела на него, чувствуя, как ярость закипает внутри, размывая границы страха.

— Ты сам всё это подстроил! Сам! — выкрикнула я, и голос мой задрожал от несправедливости. — Сказал, что это проверка Софии на её «покорность», а сейчас говоришь о моём «браке»?

Он не моргнув глазом выдержал мой взгляд, и на его губах играла всё та же самодовольная усмешка.

— Эта проверка была не только Софии. Для Мартина — да, София. А лично для меня проверкой была ты. — Он отхлебнул кофе, не спеша. — Я решил посмотреть, что же будет, когда я покажу тебе свою «адекватность». Итог? Ты пятками сверкаешь, так же у вас говорят в России?

— Это грёбаное оправдание! — плюхнулась я обратно на стул, сжимая кулаки. — Тебе лишь бы насолить мне, использовать меня. Сделать больно. Сделать плохо.

— Верно, — он кивнул, как будто я только что озвучила очевидную истину. — Я пользуюсь тем, чем могу пользоваться. Только тогда, когда это приносит пользу. Пользу пока что ты мне приносишь. Твой страх, твои мучения для меня как конфетка. Ты это знаешь.

Его откровенность была ошеломляющей. В ней не было ни капли стыда, лишь холодное, циничное признание.

— Так нельзя! — в отчаянии воскликнула я. — Ты говоришь, что хочешь быть живым, так будь же нормальным!

— А ты будь верной, — парировал он, его голос стал тише, но твёрже.

— Верной?! — я не поверила своим ушам. — Да с чего я должна быть тебе верна?! Ты мой похититель! Мой тюремщик! Ты купил меня, как вещь! О какой верности может идти речь?!

Он медленно поднялся из-за стола, и его тень накрыла меня. В его глазах плясали знакомые опасные искры.

— С того, что я сказал, — его голос прозвучал зловеще тихо. — И с того, что ты принадлежишь мне. Всё остальное — детали, которые тебе пора бы уже перестать замечать.

Я тоже встала, отбросив стул назад. Его спинка с глухим стуком ударилась о пол беседки.

— Детали? — выкрикнула я, и голос сорвался на визг. — О каких деталях ты говоришь, Валерио Варгас? Ты каждый раз всё перефразируешь в шутку! Я даже деталей не успеваю замечать! Ты грёбаный псих!

Его лицо исказила гримаса ярости. Он резко шагнул вперёд, через стол, и его ладони с силой ударили по столешнице. Посуда звякнула, стакан с соком опрокинулся, и оранжевая лужа растеклась по белому льняному полотну.

— Ты грёбаная истеричка! — прошипел он, и его голос был низким, как рычание.

— Да лучше быть истеричкой, чем мудаком и шизофреником!

Повисла звенящая тишина. Словно сам воздух застыл, испуганный этим словом. Медленно, очень медленно,

Валерио выпрямился. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив кожу матово-бледной. Его глаза, широко раскрытые, пристально смотрели на меня, но взгляд был пустым и обращённым внутрь себя.

— Шизофреником? — он произнёс это слово шёпотом, полным какого-то странного, леденящего душу любопытства.

Затем его взгляд сфокусировался на мне с новой, ужасающей интенсивностью. Он обошёл стол, и я инстинктивно отступила назад, пока не упёрлась спиной в колонну беседки.

— Именно! — выдавила я, пытаясь скрыть нарастающую панику. — Кто будет в здравом уме просто приковывать меня к стене и стрелять?! Кто?!

Он остановился в сантиметре от меня. Его дыхание было горячим на моём лице. Он не кричал. Его голос стал тихим, проникновенным и от этого в тысячу раз более страшным.

— Тот, кто знает цену страху, — прошептал он. — Тот, кто понимает, что только на грани, в двух сантиметрах от пули, человек становится настоящим. Стирается всё лишнее — все эти глупые мысли о справедливости, о верности, о предательстве. Остаётся только чистый, животный инстинкт. Жить. И тот, кто держит палец на спусковом крючке, решает — жить тебе или нет. И в этот момент... — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, — В этот момент ты принадлежишь ему полностью. Без остатка. И это и есть самая полная, самая честная форма обладания. Так кто же из нас шизофреник, Анна? Тот, кто играет по этим правилам? Или та, кто до сих пор верит в сказки?

— В сказки? — я с силой оттолкнула его от себя, обретая внезапную ярость от собственного прозрения. — Я не верю в сказки, уже давно! Я верю в то, что настоящее, то, что правда! И в тот день под проливным дождём в лабиринте твоего сада, когда мы заблудились... Ты был настоящим!

Он застыл, словно поражённый молнией. Его надменная маска на мгновение дрогнула, обнажив что-то неуловимое и уязвимое beneath.

— В тот момент, когда ты рассказал про своего отца и мать, ты был настоящим! — мои слова лились теперь потоком, подпитываемые годами накопленной боли и этим внезапным озарением. — Это не сказки, Валерио! Это оголённая, твоя чистейшая душа! Та, что ещё блять жива!

Я видела, как он инстинктивно отступил на шаг, как будто мои слова были физическим ударом.

— Но нет! — продолжала я, наступая на него. — Ты же будешь всё скрывать! Всё переводить в шутку. Будешь пытаться быть яростным! Да у тебя рука дрожала, когда ты меня держал за руку в лабиринте той ночью. Почему?! Было холодно, да. Но не только из-за этого.

Я облизнула быстро пересохшие губы, чувствуя, как сердце колотится в груди, как будто пытаясь вырваться наружу.

— Ты боишься темноты! Не знаю почему, но ты её боишься. И говоришь, что я «свет». Мол, я живая и всякое такое. Тогда ты сжимал мою руку, потому что... Потому что боялся остаться один в этой темноте!

Последние слова повисли в воздухе, звенящие и безжалостные.

Валерио стоял неподвижно, его лицо стало маской, с которой стёрлось всё — и ярость, и насмешка.

Я прикоснулась к самой главной, самой тщательно скрываемой тайне его души — его слабости. И теперь ему оставалось только одно — либо сбежать, либо уничтожить того, кто её обнаружил.

Он улыбнулся. Это была не та самодовольная ухмылка, не холодная усмешка. Это была странная, вымученная гримаса, которая не дотягивала до его глаз.

— Хочешь сказать, что я боюсь темноты? — его голос прозвучал нарочито легко, но в нём слышалось напряжение, будто каждое слово давалось ему с усилием.

— Именно! — не отступала я, чувствуя, что стою на краю пропасти, но назад пути уже нет.

— Мятежная принцесса, ты хуйню говоришь, — он покачал головой, делая вид, что смотрит на меня с жалостью. — Не думала ли ты, что всё это как бы «игра»? Что моя дрожащая рука — это просто остатки ярости? А может и возбуждения.

— Не ври! — выкрикнула я, и в голосе моём снова зазвенели слёзы — слёзы гнева и отчаяния от его вечного бегства. — Ты знаешь, что это правда! Ты дрожал не от ярости! Ты дрожал, как ребёнок! И ты держался за мою руку, как за якорь, потому что в этой чёрной, промокшей до костей ночи ты был так же одинок и напуган, как и я!

Его улыбка сползла с лица, словно её смыло внезапным ливнем.

Он сделал шаг ко мне, и в его глазах вспыхнула настоящая, неприкрытая ярость — ярость загнанного в угол зверя, который готов разорвать того, кто увидел его беспомощность.

— Заткнись, — прошипел он, и его голос был низким и хриплым. — Заткнись, Анна. Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю! — не сдавалась я, отступая, но не опуская глаз. — И ты знаешь! И это тебя бесит больше всего! Потому что ты не можешь контролировать это! Не можешь контролировать свой собственный страх!

Он прикрыл глаза и тяжело вздохнул, будто устал нести неподъёмную ношу.

— Валерио, это не слабость, твою мать! — выкрикнула я. — Это нормальное явление! То, что ты боишься темноты, это нормально!

Он резко, почти рефлекторно, дал мне пощёчину. Не сильную, но оглушающую.

Я отшатнулась, больше от шока, чем от боли, прижав ладонь к горящей щеке.

— Я нихуя не боюсь в этой жизни, Анна, — его голос был низким и плоским, как будто выдавленным из себя. — Мне совершенно наплевать на темноту, на всё. Нет никаких страхов у меня, есть только извращённая ярость.

Ярость, горячая и слепая, затмила всё. Я не думала о последствиях.

Я подняла руку и отвесила ему звонкую, отчаянную пощёчину в ответ. Звук шлепка оглушительно прозвучал в тишине беседки.

— Умри, Валерио, — прошипела я, и каждый слог был отлит из ненависти. — Ты заслуживаешь смерти, раз у тебя нет никакого человеческого фактора. Ты должен умереть. И когда ты будешь умирать, никто тебе не поможет. Ты останешься один. В своей темноте, которую так боишься.

Он не двинулся с места. На его скуле проступал красный след от моего удара. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни гнева, ни удивления. Было что-то другое — пустота.

Та самая, леденящая пустота, которую он так тщательно скрывал за всеми своими масками.

Он медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, словно пробуя на вкус собственную кровь.

— Может, и так, — наконец произнёс он тихо, и его голос звучал отстранённо, будто он говорил о ком-то постороннем. — Но пока я жив, ты будешь жить в ней вместе со мной.

Я развернулась и вышла из беседки, не оглядываясь. Мои босые ноги ступали по холодному камню террасы, но я почти не чувствовала боли — только ледяное, всепоглощающее спокойствие отчаяния.

— Анна, твою мать, вернись! — его крик прозвучал сзади. В нём не было привычного приказа, лишь хриплое, почти животное рычание.

Я не обернулась, лишь крикнула через плечо, и мой голос, сорванный и громкий, нёсся по территории:

— Пошёл к чёрту! Ты говоришь, что пока не умрёшь, я буду жить с тобой в этой тьме? Хорошо. Я умру раньше. И ты останешься там один.

Я шла вперёд, к особняку, оставляя его позади в беседке. Слова мои повисли в воздухе, став не угрозой, но обещанием. Последним, что у меня оставалось. Обещанием лишить его даже этого — моего страдающего присутствия в его одинокой, бесконечной ночи.

Я дошла до тяжёлой дубовой двери особняка, но Ренато, словно тень, возник на моём пути, преградив вход. Его массивная фигура заполнила проём.

— Дай пройти, — сказала я, и голос мой звучал плохо и безжизненно.

— Босс сказал тебе вернуться, — ответил он безразлично, глядя куда-то поверх моей головы.

— Ренато, дай мне пройти! — в голосе вновь прорвалось отчаяние.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия — лишь усталое понимание того, что его работа — выполнять приказы.

— Анна, — произнёс он с лёгким укором, — Вернись туда, откуда пришла.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и упёрлась взглядом в каменные плиты под ногами. Всё внутри кричало и рвалось наружу, но тело отказывалось подчиняться.

— Нет, — прошептала я. — Никуда я не пойду.

Я просто стояла, превратившись в камень, в немой протест. Дрожь бежала по спине, но я не двигалась с места.

— Если ему так надо, — голос мой дрогнул, — То пусть сам подойдёт и на руках отнесёт!

Ренато посмотрел на меня с тем странным выражением, каким смотрят на капризного, неразумного ребёнка, который не понимает серьёзности происходящего.

Я нахмурилась и отвернула голову, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие слёзы бессилия.

И в этот момент сзади, прозвучал его голос. Резкий, как удар хлыста, налитый такой ледяной яростью, что воздух, казалось, застыл.

— Анна!

Я не обернулась, но всё внутри сжалось в ледяной ком. По спине пробежали мурашки. Я слышала его шаги — быстрые, тяжёлые, неумолимые. Он уже шёл. И он был не просто зол. Он был в ярости.

Резкая, как удар тока, хватка на моей руке. Он не просто взял — он вырвал меня из неподвижности, с такой силой, что я потеряла равновесие и полетела на него. Но он даже не пошатнулся. Его рука, словно стальной обруч, схватила меня под мышку, и он поволок за собой обратно к беседке, к бассейну. Я пыталась упираться, цепляться босыми ногами за плитки, но это было бесполезно.

— Отпусти! — выдохнула я, но он не реагировал.

Он подтащил меня к самому краю бассейна и, не сказав ни слова, с силой швырнул в воду.

Ледышащая вода сомкнулась над головой, оглушив, отняв дар речи. Я беспомощно барахталась, наглотавшись хлорированной воды, и наконец вынырнула, отчаянно хватая ртом воздух. Промокшее платье тянуло ко дну.

— Охлодись! — прорычал он, стоя на краю и глядя на меня сверху вниз. Его грудь вздымалась. — Слишком много у тебя слов появляется!

Я отбросила с лица мокрые волосы и посмотрела на него, в глазах стояли слёзы ярости и унижения. Затем, не сказав ни слова, я медленно и чётко подняла руку из воды и показала ему средний палец.

Это был последний акт отчаянного неповиновения.

Его лицо исказилось. Он не кричал. Он просто сделал два быстрых шага и прыгнул в бассейн. Вода взметнулась фонтаном. Я завизжала, инстинктивно попыталась отплыть, но он был невероятно быстр. Его руки схватили меня, железные и неумолимые, и с силой потянули на дно.

Мир снова погрузился в зелёную, булькающую мглу. Он не просто держал меня — он топил. Его вес прижимал меня ко дну, его руки впивались в мои плечи. Я отчаянно билась, пыталась вырваться, ударить его, но в воде все движения были медленными и беспомощными. Лёгкие горели, требуя воздуха. В ушах стучало сердце, выбивая отсчёт последних секунд.

И сквозь водяную пелену я видела его лицо — не искажённое злобой, а сосредоточенное, холодное и абсолютно бесстрастное. Он смотрел, как я умираю, с тем же выражением, с каким смотрел на танец фламенко — с аналитическим, почти эстетическим интересом.

Он вытащил меня на поверхность лишь тогда, когда края зрения уже начали чернеть, а в груди разрывалось огненное кольцо.

Я, отчаянно закашлявшись, выплюнула воду и судорожно глотнула воздух, который обжёг лёгкие и горло, пахнущий хлоркой и собственным страхом. Он всё ещё держал меня, его руки были твёрдыми и влажными.

— Придурок! — хрипло выкрикнула я, собрав остатки сил, и с силой оттолкнула его от себя.

Он не сопротивлялся, позволив мне выскользнуть из его хватки. Я кое-как доплыла до бортика и ухватилась за него дрожащими руками, всё ещё отплевываясь и пытаясь отдышаться. Вода с меня лилась ручьями, платье прилипло к телу, тяжёлое и холодное.

Он стоял по грудь в воде в нескольких шагах от меня, наблюдая. Его дыхание тоже было учащённым, но не от усилий, а от адреналина. На его лице не было ни раскаяния, ни злорадства — лишь тяжёлая, безраздельная концентрация.

Я посмотрела на него, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он уже шёл ко мне по воде, его движения были плавными и неумолимыми.

— Нет, отвали! Отстань! Я тебя ненавижу! — закричала я, прижимаясь к холодному бортику, пытаясь стать как можно меньше.

Он подошёл вплотную, полностью игнорируя мои слова. Я отвернулась от него, но он прижался ко мне сзади, и я с ужасом почувствовала его стояк, твёрдый и требовательный через мокрую ткань его брюк и моё платье.

— Нет! — выплюнула я, пытаясь оттолкнуть его, выскользнуть, но его руки схватили меня за бёдра, прижимая к себе ещё сильнее. — Убери это! Уберись ты!

Он смотрел на моё отражение в воде или куда-то в пространство над моим плечом, его лицо было спокойным, почти отстранённым.

Затем он наклонил голову и губы его коснулись моего мокрого плеча. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от него по коже побежали ледяные мурашки.

— Не заставляй меня повторять, — прошептал он прямо в ухо, и его голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как раскалённая игла. — Я могу снова укусить тебя за щеку. В этот раз шрам будет намного больше.

Моя рука непроизвольно потянулась к щеке, к тому месту, где ещё заживала ранка от его предыдущего укуса, где синяк только начал сходить.

Боль и унижение того укуса вспыхнули в памяти с новой силой. Всё внутри сжалось от животного страха. Я замерла, понимая, что это не пустая угроза.

Он сделает это и ему понравится оставить на мне ещё одно клеймо.

— Не надо, — буркнула я, и голос мой прозвучал слабо и беспомощно, словно унесённый водой. — Хватит этого насилия.

Но он не слышал. Он уже ничего не слышал, кроме собственного желания. Его рука скользнула под воду, подхватила подол моего промокшего платья и грубо задрала его.

Я забилась, пытаясь вырваться, но он всем телом прижал меня к холодному, скользкому бортику, лишив возможности двигаться.

— Валерио, нет... — мой шёпот был полон отчаяния.

Его пальцы нащупали край моих трусов, с силой стянули их вбок. Затем послышался щелчок расстёгивающейся молнии, он освободил свой член и приставил его к моей промежности. Горячий и твёрдый, он был словно орудие пытки.

Я посмотрела на него через плечо, в последней надежде встретить в его глазах что-то человеческое. Но увидела лишь пустое, каменное лицо с застывшей маской безразличия.

Он вошёл в меня. Резко, без предупреждения, наполняя до боли.
Я ахнула, и этот звук затерялся в плеске воды.

Он обхватил мою шею рукой, пригвоздив к себе так, что мой затылок упёрся в его мокрое плечо.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от происходящего, но каждое его движение, каждый толчок отзывался внутри глухой, унизительной болью. Его тяжёлое, учащённое дыхание обжигало ухо.

— Открой глаза, — прошептал он, и его голос прозвучал приказом, не терпящим возражений.

Я медленно, против воли, разомкнула веки. Наш взгляд встретился — мои глаза, полные слёз и ненависти, и его — тёмные, пустые, лишённые всякого выражения.

Увидев, что я смотрю, он ускорил ритм, его движения стали ещё более жёсткими и безжалостными.

Я ничего не чувствовала, кроме леденящей пустоты внутри и отвращения. Казалось, душа покинула тело, оставив лишь оболочку, терпящую надругательство.

Но затем его свободная рука скользнула вниз, между моих ног.

Мудак.

Его пальцы нашли мой клитор и начали водить по нему настойчивыми, круговыми движениями.

Я стиснула зубы, пытаясь подавить любой звук, любое проявление чувства. Я не хотела, не могла дать ему думать, что его прикосновение что-то во мне пробуждает.

Это была не ласка, а очередная форма пытки, попытка заставить моё собственное тело предать меня, вырвать стон, который он мог бы счесть за удовольствие.

Вся моя воля была направлена на то, чтобы остаться недвижимой и безмолвной, превратиться в камень в его руках.

Он кончил быстро, с коротким, сдавленным стоном, который больше походил на выдох облегчения. Его тело на мгновение обмякло, придавив меня к бортику, затем он так же резко, как и начал, отстранился.

Он убрал руку, оставив между моих ног ощущение грязного, навязанного прикосновения.

Молча, с той же отстранённой эффективностью, он застегнул брюки и, не глядя на меня, выбрался из бассейна.

Вода с него лилась на плитку, но он, казалось, не замечал этого, его спина была прямая, а уши слегка горели.

Я медленно, механически, подтянула трусы на место. Промокшая ткань неприятно прилипла к коже. Руки дрожали.

Я с трудом вылезла из бассейна, чувствуя, как вода с меня стекает тяжёлыми каплями.

Не было сил стоять, не было сил идти.

Я просто легла на траву, на спину, раскинув руки. Мокрое платье промокло насквозь, но было уже всё равно.

Я уставилась в небо. В ослепительно-голубое, беспечное испанское небо, в яркое, почти насмешливое солнце. Оно слепило глаза, но я не отводила взгляд.

Я смотрела на это всё — на солнце, на проплывающие облака, на верхушки кипарисов, качающихся на ветру.

Мир продолжал существовать в своей нормальности, в своей красоте, и это было самым невыносимым.

Я лежала и пыталась просто ничего не чувствовать. Стать такой же пустой, как он. Но внутри всё кричало, и этот крик был таким громким, что заглушал всё вокруг.

— Анна, вставай, — над головой раздался спокойный голос Ренато. — Тебе нужно переодеться.

Я не отводила взгляд от неба.

— Зачем? — спросила я, и голос прозвучал глухо, будто из-под земли.

— Босс сказал. Во что-то строгое.

— А если я не хочу?

Ренато помолчал. В его молчании не было угрозы, лишь усталая констатация факта.

— Анна. Не делай хуже себе. Просто встань и сделай.

Я горько усмехнулась, всё ещё глядя в бездонную синеву.

— Ты так говоришь, будто ничего не было. Я уже ничего не хочу, Ренато.

— Он разозлится, и ты получишь, — тихо, но настойчиво повторил он. — Просто встань и сделай.

Раздражение, острое и колючее, наконец заставило меня пошевелиться.

Я поднялась, чувствуя, как мокрое платье неприятно липнет к телу.

Хуже всего была не физическая слабость, а полное ощущение, что у меня нет права даже на собственное безволие. Каждое моё действие, даже самое незначительное, должно было получать санкцию свыше.

Я побрела в особняк, оставляя за собой мокрый след на плитке.

В комнате я первым делом залезла под душ. Горячая вода не могла смыть ощущения грязи, но хотя бы отогрела ледяную пустоту внутри.

Я вытерлась, высушила волосы феном до идеальной гладкости и, надев только трусы, встала напротив гардероба.

Я долго выбирала, перебирая платья, юбки, блузки. Всё казалось чужим, надетым на чужую кожу. В конце концов, я остановилась на строгом брючном костюме с жилеткой белого цвета. Он выглядел как броня. Я аккуратно разложила его на кровати.

Села за туалетный столик и нанесла макияж. Тонкий слой тонального крема, чтобы скрыть бледность, ровные стрелки, подчёркивающие синеву глаз, помада нейтрального оттенка. Я замазала всё — следы слёз, усталость, отражение той разбитости, что была внутри. В отражении смотрела на меня безупречная, холодная кукла.

Затем я оделась. Шёлковая блузка, жилет, идеально сидящие брюки. Надела туфли-лодочки чёрного цвета на каблуке.

Я вышла из комнаты и спустилась вниз. Каждый шаг отдавался в тишине особняка чётким стуком каблуков. Я вышла на улицу, к бассейну, где меня уже ждали.

Готовая к следующему акту этого бесконечного спектакля.