Его плен. Пленённая.

С того момента прошло три дня.

На щеке у меня остался жёсткий, цветущий всеми оттенками фиолетового и жёлтого синяк, обрамляющий след от его зубов. Валерио, к моему удивлению, вызвал врача, чтобы тот проверил, не воспалилась ли рана. Врач, человек с бесстрастным лицом, констатировал, что всё заживает в пределах нормы.

Сейчас мы ехали в лимузине.

На мне было пышное платье до пола огненного красного цвета, с открытыми плечами и строгим лифом. Мои руки до локтей скрывали длинные перчатки того же оттенка. Волосы были убраны в элегантную, сложную причёску, обнажающую шею, на которой сверкало простое, но дорогое колье. Серьги-подвески завершали образ.

Я выглядела так, будто сошла с полотна века этак восемнадцатого, направляясь на королевский бал.

Валерио сидел напротив в безупречном чёрном смокинге, его образ был выверен до мельчайших деталей.

— А куда мы? — спросила я, ловя его отражение в тёмном стекле. — Ты так и не сказал.

— К Мартину, — ответил он, постучав костяшками пальцев по подлокотнику. — У него день рождения. Да и так... Он хочет продемонстрировать всем свою... — он сделал паузу, подбирая слово, — Девушку? Не знаю. Очередная его одноразка.

Я механически подтянула края перчаток, чтобы они сидели идеально.

— И дресс-код... как на бал? — я выгнула бровь, оглядывая свой наряд.

Он коротко рассмеялся.

— Мы же не животные. Отмечаем красиво.

— У меня дни рождения отмечались по-другому, — прошептала я, глядя на мелькающие за окном огни.

— И как же? — в его голосе прозвучало неподдельное, почти антропологическое любопытство.

Я поджала губы, затем решилась, поправив складки платья.

— Ну... — начала я. — Обычно мы сидели в каком-нибудь баре, пили. Либо у кого-то на квартире, в тесноте, но не в обиде. Там всё так  по-душевному. — Я невольно улыбнулась, вспоминая шумные застолья, смех друзей, гитару.

Он смотрел на меня так, будто я только что описала ритуал жертвоприношения на языке древних племён.

Я раздражённо закатила глаза.

— Там весело, Валерио. Там и правда весело.

— Я не верю тебе, — заявил он с лёгким пренебрежением. — Звучит скучно. Тесные помещения, дешёвый алкоголь, чужая квартира...

— Скучно — это вот эти ваши мероприятия, — парировала я, чувствуя, как нарастает раздражение. — Где все в масках, говорят заученные фразы и боятся лишний раз вздохнуть.

К моему удивлению, он не стал спорить.

— Тут я с тобой согласен, — кивнул он, и в его глазах мелькнуло усталая искренность. — Но таков протокол. Привыкай к балам, мятежная принцесса. Твои бары с гитарой остались в другой жизни.

Мы подъехали к знакомому особняку Мартина. Лимузин плавно остановился, и шофёр открыл нам дверь.

Я вышла, поправляя тяжёлые складки платья, инстинктивно потянулась к декольте, пытаясь его приподнять, и снова натянула перчатки.

— Я чувствую себя некомфортно, — цокнула я языком, оглядывая свой вызывающе-роскошный наряд.

Валерио, безупречный в своём смокинге, предложил мне руку.

— Расслабься, — коротко бросил он, уже направляясь к парадному входу.

— Да у меня тут грудь напоказ, — завозмущалась я шёпотом, чувствуя, как открытые плечи и глубокий вырез делают меня уязвимой.

— Как снимать бюстгальтер перед всеми в гостиной, так ты первая, а тут платье — и некомфортно, — он саркастически выгнул бровь, не глядя на меня.

— Просто помолчи, — прошептала я сквозь зубы, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.

К счастью, на мне был слой дорогой, профессиональной косметики, которая надёжно скрывала и румянец смущения, и главное — жёлто-фиолетовый синяк на щеке. Он был замазан так искусно, что казался всего лишь игрой теней.

Мы переступили порог особняка, и я чуть не ахнула.

Боже мой.

Серьёзно, как на балу.

Хрустальные люстры, отражающиеся в отполированном до зеркального блеска паркете.

Гости в вечерних нарядах, чей шепот и звон бокалов сливались в единый, приглушённый гул. Воздух был густ от ароматов дорогих духов и цветов, расставленных повсюду.

Это была не просто вечеринка. Это был спектакль, где каждый был и актёром, и зрителем одновременно. И мне, в этом алом платье, предстояло сыграть одну из главных ролей — украшение на руке Валерио Варгаса.

Я сделала глубокий вдох, вжимаясь в роль, и позволила ему вести себя дальше, в самый центр этого ослепительного, фальшивого водоворота.

— Валерио, мне так же молчать? — прошептала я, пока мы шли через толпу гостей. — Мне его поздравлять?

— Если хочешь, то можешь сказать, — равнодушно бросил он, его взгляд уже скользил по залу, оценивая обстановку.

— Нет, не хочу, — резко ответила я.

Но мы уже подходили к Мартину.

Он стоял, непринуждённо беседуя с парой гостей, в своём чёрном смокинге, который, впрочем, ничем не выделялся на общем фоне. Разнообразие вносили лишь женщины в платьях всех цветов и фасонов. Рядом с ним, словно живое украшение, стояла блондинка с голубыми, почти прозрачными глазами.

Она не выглядела как испанка, да и сам Мартин со своими светлыми волосами выбивался из общего стереотипа. На ней было розовое пышное платье, но её взгляд был пустым и отсутствующим, устремлённым куда-то в пространство.

— Мартин, поздравляю с днём рождения, — ослепительно улыбнулся Валерио и обменялся с ним крепким рукопожатием. Он даже не взглянул на девушку, как будто её не существовало.

Я в это время снова судорожно подтянула декольте, пытаясь хоть как-то его прикрыть.

— Спасибо, — вежливо склонил голову Мартин, отвечая на рукопожатие.

И тут Валерио, не меняя выражения лица, бросил в мою сторону:

— Анна хочет тоже тебя поздравить.

Оба мужчины повернулись ко мне в тот самый момент, когда мои пальцы в перчатках снова тянулись к вырезу платья. Я резко убрала руки и заморгала, пытаясь осознать, что он только что сказал.

Что я должна сделать?

— Да, ведь? Ты ведь хочешь? — Валерио посмотрел на меня с притворным ожиданием, и в его глазах читалась насмешка.

Я перевела взгляд с него на Мартина. Осознание ударило, как пощёчина. Валерио ставил в неловкое положение, проверял на прочность.

Я бросила на Валерио короткий, убийственный взгляд, полный всей накопленной ненависти, а затем обернулась к Мартину и растянула губы в самой сладкой и ласковой улыбке, на которую была способна.

— С днём рождения, — проговорила я, вкладывая в эти два слова всю притворную нежность, чтобы скрыть дрожь унижения.

— Благодарю, — он вежливо кивнул мне, затем положил руку на поясницу девушки, лёгким жестом представляя её. — Это София.

Мы с Валерио перевели взгляд на блондинку. Валерио буквально отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и потянулся, чтобы схватить меня за руку и увести.

Я резко отдернула руку.

— Привет, София, — нарочито мило улыбнулась я и сделала шаг ближе, бросая на Мартина взгляд, словно спрашивая разрешения.

Он не выразил ни протеста, ни одобрения, значит, можно.

София медленно подняла на меня взгляд. Её голубые глаза были по-прежнему пустыми и отстранёнными.

— Я Анна, — представилась я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Можно просто Аня или Анюта.

— Анна, пошли, — проворчал Валерио, и в его тоне слышалось нарастающее раздражение.

Я посмотрела на него и нахмурилась, делая вид, что не понимаю его спешки.

— А может, я хочу себе подругу? — прошептала я ему в сторону, но достаточно громко, чтобы слышали другие. — Я устала от компании исключительно мужского пола.

Затем я снова повернулась к Софии, игнорируя Валерио.

— Ты местная? — спросила я её.

София молчала. Её губы были плотно сжаты, а взгляд неподвижен.

Я перевела недоумённый взгляд на Мартина.

— Она глухонемая? — тихо прошептала я, наклоняясь к нему.

Уголки губ Мартина дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке.

— Нет, — покачал он головой.

Затем его взгляд скользнул по лицу Софии, и его голос прозвучал ровно, но неоспоримо:

— София, ответь что-нибудь Анне.

И только тогда девушка пошевелилась. Её губы разомкнулись, и прозвучал тихий, безжизненный голос:

— Нет, я не местная.

Я инстинктивно отшатнулась, не столько от её слов, сколько от самого механизма их произнесения.

Почему она заговорила только после его прямого приказа?

Это было жутко. В её послушании не было ничего добровольного.

Это была та же покорность, что и у Елены, но доведённая до абсурдного, марионеточного уровня.

Валерио резко схватил меня за руку и, не слушая возражений, потащил от группы Мартина прямо в центр зала, где пары начинали кружиться в вальсе.

— Я же говорил — пошли, — проворчал он себе под нос, властной рукой прижимая мою ладонь к своему плечу, а другую положив мне на талию, заставляя двигаться в такт музыке.

— Почему она так разговаривает? Только по его приказу? — выпалила я, едва он закружил меня в первом повороте, стараясь говорить тихо, но настойчиво.

— Будешь много знать... — начал он с привычной уклончивостью, но я не дала ему договорить.

— Нет. Говори.

Он вздохнул, его взгляд на секунду стал отстранённым.

— Девушка с аукциона, — коротко бросил он. — Но не с того, на котором я тебя купил. С другого. Более жёсткого.

— В смысле «жёсткого»? — я ахнула, когда он резко притянул меня ещё ближе, почти вплотную, и продолжил кружение, его ведущая рука была твёрдой и неумолимой.

— В прямом, — его голос прозвучал у меня прямо над ухом, низко и без эмоций. — Там, где наглухо отбитые люди, все до единого. Где тебя могут убить на месте за то, что не будешь двигаться. Где вкалывают наркоту, чтобы сломать волю побыстрее. — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по моему лицу. — Хотя, тебе могли наверное тоже вколоть, если бы я тебя тогда не забрал.

От этих слов у меня похолодело внутри.

Я смотрела ему в глаза, пытаясь найти ложь.

— Вот и София оттуда, — продолжил он, легко вращая меня. — Её там держали, наверное, неделю, пока не набрали нужное количество «товара» для продажи. Девочка повидала немногое, — он иронично усмехнулся, — И потому сейчас она разбитая. Полностью покорная и  доверяет только Мартину, потому что он, видимо, показался ей меньшим злом после того ада или потому что он просто приказал ей доверять.

Его слова повисли между нами, пока мы кружились под изящные звуки вальса.

И я понимала, что моя судьба могла бы быть точно такой же, если бы не его внезапный, непредсказуемый каприз.

Эта мысль была одновременно леденящей и странным образом, порождающей какую-то искорку искажённой благодарности.

Он спас её из одного ада, чтобы поместить в другой, свой.

Валерио заметил моё замешательство, отразившееся на лице. Его взгляд, всего секунду назад отстранённый, снова приобрёл привычную остроту и концентрацию.

Не прекращая движения, не нарушая ритма вальса, он наклонился и прижался губами к моим.

Мы кружились, и мир вокруг превратился в смазанное пятно огней и лиц. От неожиданности я ахнула, но звук потерялся в его поцелуе.

И во мне, запутанное смесью шока, благодарности за чудом избегнутую участь и гипнотическим ритмом танца, ответило.

Мои губы приоткрылись, позволив ему глубже, а рука на его плече сжала ткань смокинга.

Его руки, крепкие и уверенные, не отпускали меня ни на секунду. Одна лежала на моей талии, чувствуя каждый изгиб тела через тонкую ткань платья, другая — держала мою руку, ведя её в этом сложном, подчиняющем движении.

Он был якорем в этом водовороте, и в тот миг, в этом поцелуе посреди вальса, в этом притворном мире роскоши и ужаса, я, к своему собственному ужасу, почувствовала не просто ответное физическое возбуждение, а странное, извращённое чувство безопасности.

Потому что в его объятиях, какими бы опасными они ни были, я была защищена от всего остального, ещё более чудовищного, что таилось в тени этого бала.

Он был моим тюремщиком, но и моим щитом.

И эта двойственность сводила с ума.

Смена пар, и моя рука вдруг оказалась не в твёрдой хватке Валерио, а в изящных, но уверенных пальцах Фабио Викарио.

Я удивлённо подняла брови, но он лишь улыбнулся своей загадочной улыбкой, уже закручивая меня в новом витке танца.

— Как вам Испания, Анна? — спросил он, его голос был бархатным и спокойным.

— Всё хорошо, — ответила я, стараясь попасть в ритм, — Если бы не одно «но»... Чёрный рынок и Валерио.

Его улыбка стала чуть шире.

— Так не нравится Валерио?

— Может быть, — уклончиво парировала я, не желая выдавать своих истинных чувств.

Он ловко повернул меня, и теперь я оказалась прижата спиной к его груди, его руки лежали на моих руках, скрещенных передо мной.

— Знаю, что у Валерио разные вкусы и взгляды, — произнёс он тихо, его губы почти касались моего уха. — Они почти извращены.

И снова резкая смена.

Фабио отпустил мою руку, и её тут же подхватил другой мужчина.

Незнакомец.

С виду приятный, ухоженный, молодой. Его карие глаза с любопытством изучали меня, а тёмные волосы были чуть взъерошены, придавая ему вид беззаботного повесы.

Мы молча танцевали. Он был хорошим партнёром, уверенным, но не навязчивым.

А затем очередной поворот — и я снова в чужих объятиях.

На этот раз — Мартина. Голова уже начинала кружиться от этой карусели.

Его руки, сильные и уверенные, мягко, но неуклонно обхватили меня. Его зелёные глаза встретились с моими голубыми.

— Здрасьте снова, — выдохнула я, пытаясь отдышаться.

— Здравствуй, Анна, — его голос был ровным и спокойным.

— А где София? — спросила я, оглядываясь.

— Танцует с Валерио, — ответил он, и в его интонации не было ни капли ревности или беспокойства.

Я попыталась повернуть голову, чтобы увидеть их, но Мартин не позволил.

Он плавно, но сильно наклонил меня назад на своей руке, заставив взгляд устремиться в потолок, а затем так же резко вернул в исходное положение.

— И давно у вас София? — спросила я, когда сердце немного успокоилось.

— Пару дней, — так же ровно ответил он, ведя меня в танце, его лицо было бесстрастной маской.

Всего пару дней.

Мы все здесь были просто свежими приобретениями, сменяющими друг друга в этом бесконечном, ужасающем цикле.

И глядя в его спокойные зелёные глаза, я понимала, что для него это было так же естественно, как смена сезонов.

И снова кружение, смена партнёров, и вот я уже снова в знакомых, железных объятиях Валерио.

Он встретил меня не взглядом, а двумя узкими, опасными щелями вместо глаз.

— А со мной ты так не говоришь, — прошипел он, его губы почти не шевелились, а звук шёл куда-то из самой глубины груди. — С другими болтаешь, улыбаешься, а со мной одни упрёки и колкости.

— А ты веди себя адекватно, — парировала я, пытаясь выровнять дыхание, — И тогда меня будет не заткнуть. Проблема в том, что адекватность — не твой конёк.

Он не ответил.

Вместо этого его рука сжала мою талию с такой силой, что я чуть не вскрикнула, и он резко, почти грубо, увёл меня с танцпола, прочь от музыки и любопытных взглядов.

Он не спрашивал и не предлагал.

Он вёл.

Мы прошли через несколько залов, мимо гостей, чьи лица сливались в одно безразличное пятно.

Он не останавливался, не обращал внимания ни на кого.

Мы подошли к широкой парадной лестнице и стали подниматься на второй этаж. Каждый его шаг был отчётливым и громким в наступившей тишине, нарушаемой лишь приглушёнными звуками бала снизу.

Я шла за ним, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Этот уход вверх, в уединённую часть особняка, никогда не сулил ничего хорошего, но сопротивляться сейчас было бесполезно.

Он был похож на разъярённого быка, и единственное, что оставалось — следовать за ним и ждать, куда он меня приведёт на этот раз.

Валерио завёл меня в одну из комнат на втором этаже — незнакомую, уютную, с приглушённым светом и мягким ковром.

Я совершенно не понимала, что происходит, чего он хочет.

Он закрыл дверь с тихим, но окончательным щелчком. Затем повернулся ко мне. В его глазах уже не было той слепой ярости.

Вместо этого в них читалась какая-то странная, сконцентрированная напряжённость.

Он подошёл и, не говоря ни слова, притянул меня к себе за талию. Его руки были твёрдыми, но не грубыми.

А затем он поцеловал меня.

Я ожидала наказания, грубого вторжения, подтверждения его власти, но это было нежно. Его губы мягко, но настойчиво двигались в такт с моими, его язык скользнул в рот не как захватчик, а как искатель.

Это было так неожиданно, что я на мгновение застыла.

А затем моё тело отреагировало само.

Мои руки, сначала нерешительно, поднялись и легли ему на плечи. А потом я сознательно, почти против собственной воли, ответила на поцелуй.

Он почувствовал мою уступку.

Его руки скользнули с моей талии вверх по спине, поглаживая её через ткань платья, пока не достигли шеи.

Он обхватил её сзади, его пальцы впустились в волосы у затылка, и он прижал меня к себе ещё ближе, почти стирая последние следы дистанции между нами.

В этом жесте была не только ласка, но и безраздельное обладание, но в тот миг, запутанная нежностью после стольких дней жестокости, я почти не сопротивлялась.

Он, не разрывая поцелуя, поволок меня к большой кровати, стоявшей в глубине комнаты. Его движения были плавными, но полными решимости. Он положил меня на прохладное шёлковое покрывало, навис надомной, заслоняя свет, а его руки скользнули за мою спину. Его пальцы нашли шнуровку, стягивающую платье, и ловко развязали её.

Ткань ослабла.

Он начал стягивать её с моих плеч, и на этот раз я не сопротивлялась.

Наоборот, я приподняла бёдра, чтобы помочь ему снять пышную юбку. Платье соскользнуло на пол бесшумным алым облаком, оставив меня лишь в тонких шёлковых трусах и длинных перчатках.

Он выпрямился, его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул по моему телу.

Затем его пальцы потянулись к своему галстуку. Он медленно, не сводя с меня глаз, развязал его и швырнул в сторону.

Затем последовал пиджак, который упал на пол. Он расстегнул несколько пуговиц на своей белой рубашке, обнажив смуглую кожу груди и шеи.

Я лежала и наблюдала за ним, затаив дыхание. В его действиях не было прежней ярости. Была какая-то новая, ритуальная сосредоточенность.

Затем он снова опустился на колени у кровати. Его руки мягко, но уверенно раздвинули мои ноги. Он наклонился, и его губы коснулись моего живота.

Его губы двигались выше, оставляя лёгкие, горячие следы на моих рёбрах, затем на груди, лаская кожу через тонкий шёлк бюстгальтера, а потом поднялись к шее, к тому месту, где пульсировала кровь.

Всё это время он молчал и это молчание, эта медлительность и внимательность, была пугающей и возбуждающей одновременно.

Он словно заново открывал для себя мое тело, но уже не как трофей, а как нечто большее и я, против воли, отвечала на это.

Моё тело, преданное нервами и гормонами, откликалось на его прикосновения, в то время как разум отчаянно пытался понять, что за этим всем стоит.

Он снял с меня трусы одним плавным движением, а затем расстегнул свои брюки.

Когда он вошёл в меня, я вздрогнула от знакомого, но на этот раз не резкого, а скорее наполняющего ощущения.

Я выдохнула, и моё тело постепенно начало привыкать.

Он посмотрел мне прямо в глаза, его взгляд был сосредоточенным, почти изучающим. Он наклонился и мягко поцеловал меня в щёку, именно ту, где несколько дней назад оставил синяк и следы от зубов.

А затем он начал двигаться.

Не яростно, не грубо, не стремясь причинить боль или доказать своё превосходство.

Он двигался нормально.

Адекватно.

С ритмом, который отзывался не только в теле, но и в чём-то глубже.

«Он пытается мне доказать, что он может быть адекватным через близость?» — пронеслось у меня в голове.

Эта мысль была одновременно абсурдной и трогательной в своём извращённом ключе.

Я подняла руки и взяла его лицо в свои ладони, притягивая его к себе. Я поцеловала его, и на этот раз я сама углубила поцелуй, позволив языку скользнуть в его рот, отвечая на его странную, новую нежность с такой же интенсивностью. Он ответил взаимностью, и в этот миг что-то щёлкнуло.

Он, не прекращая движений бёдрами, одной рукой схватил мою перчатку за край и стащил её, затем другую. Его пальцы сплелись с моими, прижимая наши ладони к матрасу по обе стороны от моей головы. Он продолжал целовать меня, а его тело продолжало своё неторопливое, но настойчивое движение внутри меня.

И пока он двигался внутри меня, а наши губы были сплетены в поцелуе, я с ужасом понимала, что эта новая, «адекватная» версия Валерио была, возможно, ещё более опасной, чем монстр. Потому что против монстра можно было бунтовать. А против этой тени нормальности, этой искры у меня не было защиты.

Его дыхание участилось, став горячим и прерывистым у меня на щеке. Он чуть ускорил ритм, его движения стали более настойчивыми, но всё ещё лишёнными прежней разрушительной ярости.

От одного из таких толчков у меня вырвался сдавленный, непроизвольный стон.

Он оторвался от моей щеки, его глаза, тёмные и блестящие, встретились с моими. Он взял мою руку, ту самую, с которой только что снял перчатку, поднёс к своим губам и мягко, почти благоговейно, поцеловал мне ладонь.

Этот жест был настолько неожиданным, так контрастировал со всем, что было до этого, что я просто смотрела на него, пытаясь понять эту новую головоломку.

Затем он закинул одну мою ногу себе на бедро, открывая меня для себя ещё больше. Я, в ответ, инстинктивно обхватила его бёдра обеими ногами, сомкнув их на его пояснице, и сама начала отвечать на его толчки, двигаясь ему навстречу. От этого он тихо, почти по-звериному, прорычал — звук, полный одобрения и нарастающего напряжения.

Его рука скользнула под мою спину, его пальцы впились в плоть, и он приподнял мои ягодицы, изменив угол, чтобы входить в меня ещё глубже, ещё полнее.

Новый, более интенсивный приступ ощущений заставил меня громко, уже не стесняясь, застонать. В этом стоне было не только наслаждение, но и признание его власти над моим телом, власти, которую он теперь утверждал не через боль, а через это странное, извращённое подобие близости.

Он вогнал в меня ещё несколько глубоких, точных толчков, и моё тело, доведённое до предела этим странным смешением нежности и интенсивности, содрогнулось в оргазме.

Я издала тихий, сдавленный стон, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как по мне прокатываются волны спазмов. Он замер, его собственное тело напряглось и содрогнулось в ответ, и я почувствовала, как он наполняет меня.

Затем он просто рухнул на меня. Не отстранился, а всей своей тяжестью лег сверху, обхватив меня руками и прижав к матрасу. Он просто лежал, его тяжёлое, регулярное дыхание горячим потоком обжигало мою шею.

Прошло несколько минут в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием.

— Не думал, что я потрахаюсь в доме Мартина, — проворчал он приглушённо, его губы шевелились у меня в шее. — Хотя, чёрт, я уже трахался в его доме. Просто не думал, что повторю это с тобой.

— Ты сам меня сюда привёл, — напомнила я ему, и мой голос прозвучал хрипло. — Ты буквально затащил меня наверх.

— Нет, — он отрицающе мотнул головой, не поднимая её. — Ты меня соблазнила, Анна. Своим видом, своими взглядами. Тебе не стыдно? Совращать воспитанного мужчину в гостях.

Началось.

Его привычная игра в перекладывание вины. Я с силой шлёпнула его по спине, отчего его тело дёрнулось, и он тихо, сдавленно рассмеялся.

— Хватит врать, Валерио, — сказала я, но без прежней злости, скорее с усталой укоризной.

— Я не вру, — он наконец приподнялся на локтях, глядя на меня сверху вниз с притворной серьёзностью. — Я абсолютно серьёзный и воспитанный человек. Я таким не занимаюсь. Это ты меня постоянно совращаешь.

Он выскользнул из меня и поднялся с кровати. Подошёл к прикроватной тумбочке, открыл ящик и достал оттуда пачку влажных салфеток.

Я смотрела на него, и во мне снова закипело раздражение, смешанное с неловкостью.

— Откуда ты вообще знаешь, что у него тут всё есть? — спросила я.

— Это дом Мартина, — пожал он плечами, вскрывая упаковку. — У него всё устроено точно так же, как и у меня. Везде есть всё необходимое. Гигиена — прежде всего.

Он вернулся к кровати, и прежде чем я успела что-либо сказать или сделать, он прикоснулся салфеткой к моей промежности, вытирая её.

Я замерла.

Это было так унизительно и в то же время так интимно.

Этот грубый, практичный жест после минутной близости сводил с ума своим противоречием.

— Ты что делаешь? — прошептала я, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Убираю за собой, — ответил он, нахмурившись, как будто моё удивление было совершенно необоснованным. — Что не так?

Я сжала губы и резко села на кровати, отодвигаясь от него. Я потянулась к своему платью и трусам, валявшимся на полу. Натянула трусы, а затем взяла в руки сложное платье.

— Ну вот, а теперь помогай! — проворчала я, вставая перед ним, не стесняясь своей наготы. Грудь, покрытая лёгкой испариной, дышала на прохладном воздухе. — Я это платье ненавижу! Я вообще ненавижу платья!

Он, к моему удивлению, не стал подшучивать. Он просто подошёл, взял у меня из рук тяжёлую ткань и с деловой серьёзностью начал помогать мне облачиться обратно в этот тюремный наряд — затягивать шнуровку на спине, поправлять складки.

Затем он молча и быстро оделся сам — натянул брюки, застегнул рубашку, накинул пиджак, оставив галстук висеть на спинке стула.

Я надела перчатки, ощущая, как шёлк снова облегает пальцы, возвращая ощущение искусственной собранности.

Он подошёл и неловко, почти неумело, поправил мою причёску, пытаясь вернуть ей былую элегантность, а затем провёл рукой по своим собственным волосам.

Я надела каблуки, и мы, словно по сговору, вышли из комнаты, оставив за дверью следы нашей странной, противоречивой близости.

Меня удивило последнее, что он сделал перед уходом.

Он повернулся и быстрыми, точными движениями поправил смятое покрывало, перезаправил его, придав кровати вид почти нетронутой.

Этот мелкий, педантичный жест в нём, человеке-урагане, казался совершенно нелогичным.