21. Исповедь.
Мы молча вышли из особняка, и тяжёлая дверь лимузина захлопнулась, отсекая шум приёма.
В салоне воцарилась гулкая тишина. В полумраке я увидела время на экране его телефона, лежавшего на сиденье — девять часов.
Сердце начало колотиться с новой силой.
Я придвинулась к нему ближе, почти касаясь его плеча.
— Ну и когда я смогу позвонить? — спросила я, и голос мой прозвучал громче, чем я хотела, нарушая тишину. — Ты ведь обещал. После приёма.
Он повернул голову, его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала на себе его взгляд.
— Прямо сейчас, — тихо произнёс он. — Но помни наши условия. Три минуты.
Он протянул мне телефон.
Моя рука, когда я взяла его, дрожала так, что я едва не уронила холодный металл и стекло. На экране уже был набран номер. Их номер.
Тот самый, что я помнила наизусть.
Я сделала глубокий, дрожащий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и нажала кнопку вызова. Поднесла трубку к уху и раздались длинные, протяжные гудки. Каждый из них отдавался эхом в моей груди, заставляя сердце сжиматься.
Я смотрела в тёмное стекло, не видя ничего, кроме отражения своего бледного, напряжённого лица.
Возьмите трубку.
Пожалуйста, возьмите трубку.
— На громкую поставь, — тихо, но чётко распорядился Валерио. — Я должен слышать каждый звук.
Мои пальцы, дрожа, нашли кнопку и перевели звонок на громкую связь. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди.
Раздался щелчок, и в салоне лимузина, наполненном запахом кожи и дорогого парфюма, прозвучал голос, от которого у меня перехватило дыхание.
— Алло? Кто это? — голос мамы, такой знакомый, такой родной, прозвучал немного настороженно.
Я не могла издать ни звука. Воздух застрял в горле.
— Алло? — она повторила, и в её интонации послышалось лёгкое беспокойство. — Кто это?
— Мама, это я, — наконец выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.
— Анечка! — её голос мгновенно просветлел, я буквально услышала, как она улыбается. — Господи, почему ты не звонила нам? Мы же так волновались!
Слёзы, которые я сдерживала, хлынули ручьём, беззвучно катясь по щекам и оставляя солёные дорожки.
Я вытирала их тыльной стороной ладони, но они текли снова и снова.
— Мам, просто... Просто телефон потеряла, — прошептала я, сжимая телефон так, что он мог хрустнуть. — Новый только сегодня купила.
— Ну вот наша Аня, всегда всё теряет! — она посмеялась, и этот звук, полный любви и лёгкости, пронзил меня острее любого ножа. — Как ты там? Как Испания? Показывай хоть какие-то фотографии!
— Всё хорошо, — выдавила я, чувствуя, как предательски дрожит мой голос. Я снова вытерла слёзы. — Мама...
— Да, родная?
— Я тебя люблю, — прошептала я, и каждое слово давалось с невероятным усилием. — И папе передай, что я его тоже люблю. И попроси прощения от меня, за то что я постоянно с ним ссорилась.
На той стороне на секунду воцарилась тишина.
— Анют, мы тоже тебя любим. Никто на тебя не сердится, ты же наша доченька. Мы скучаем по тебе, но ты же всё равно вернёшься скоро.
— Мам, — я всхлипнула, зная, что это неправда, зная, что, возможно, говорю с ней в последний раз. — Мне нужно будет остаться на какое-то время в Испании. Отдохнуть ещё. Продлить, так сказать, отдых.
— А как же это? — в её голосе снова зазвучала тревога. — У тебя же совершенно, наверное, не осталось денег!
— Мам, нет, денег не надо. У меня есть ещё. Пока что есть, — солгала я, глядя на Валерио. Он сидел неподвижно, его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала его пристальный взгляд на себе.
Он слушал.
Всё слушал, но не понимал о чем мы.
— Ладно, мам, — я снова вытерла слёзы, пытаясь взять себя в руки. — Мне пора, на ужин в отеле.
— Да, конечно! Ждём твоих фотографий! Любим тебя и ждём! — она бросила в трубку, и в её голосе снова звенела беззаботная радость.
— И я вас, — прошептала я в уже мёртвую тишину, когда связь прервалась.
Я медленно опустила руку с телефоном на колени. Салон погрузился в тишину, нарушаемую лишь шумом двигателя.
Я сидела, уставившись в одну точку, чувствуя, как по щекам медленно скатываются последние слёзы.
Этот звонок, который должен был стать глотком воздуха, обернулся новой, ещё более глубокой болью. Теперь я знала, что они счастливы, не подозревая ни о чём.
Я молча протянула ему телефон.
— Поехали, — сказал он водителю, и лимузин плавно тронулся с места.
Я уставилась в тонированное стекло, бездумно вытирая ладонью слёзы, которые не хотели прекращаться. Я чувствовала, как тушь размазывается под глазами, но мне было плевать.
Мы подъехали к особняку Валерио. Машина ещё не успела полностью остановиться, как я распахнула дверь и выпрыгнула наружу. Комок, сдавливавший горло с самого звонка, стал невыносимым.
Я почти побежала к парадной лестнице, но ноги подкосились. Я запнулась о первую же ступеньку и грубо рухнула на холодный камень.
Я не пыталась подняться. Я просто села на эту чёртову лестницу, обхватила колени руками и разрыдалась. Всё, что копилось внутри все эти дни — страх, унижение, тоска, бессильная ярость — вырвалось наружу в одном горьком, неуправляемом потоке.
— Опять ты плачешь, — раздался над моим ухом его усталый вздох. — Каждый раз, когда ты получаешь то, о чем просишь, ты заканчиваешь вот этим — слезами и истерикой на холодных ступенях.
— Да! Плачу! — крикнула я, не глядя на него, и мой голос, сорванный и хриплый, эхом отозвался в ночной тишине. — Потому что я живая, блять! Я чувствую! Я скучаю! Мне больно! Мне очень больно, что я не могу вернуться к ним! И что возможно, это был мой последний звонок им! Ты доволен? Ты добился своего — я сломлена!
Я услышала, как он спустился на несколько ступенек ниже. Он остановился и присел передо мной на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с моим.
— Кто тебе сказал, что это последний звонок? — прошептал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни злости. Была лишь странная, непроницаемая тишина. — Разве я где-то говорил, что это конец? Или ты уже настолько привыкла к худшему, что любая уступка с моей стороны кажется тебе предвестником катастрофы?
— А я будто не знаю! — снова крикнула я, поднимая на него заплаканное, размазанное лицо. — Ты — тиран и псих! Тебе нравится меня мучить! И потому что у тебя в голове... Я не знаю, что у тебя в голове! Ты просто... Ты просто безумен! Ты играешь со мной, как кошка с мышкой, и я устала от этого ада...
Он просто смотрел на меня, пока я рыдала, сидя на ступеньках его роскошной тюрьмы.
Валерио сам наблюдал за последствиями своих действий со стороны, с холодным, почти научным интересом или, возможно, в его тёмной, искажённой душе что-то на мгновение откликнулось на мою боль. Но это «что-то» было слишком маленьким и слишком глубоко запрятанным, чтобы хоть капельку чего-то изменить.
Он сел рядом на ступеньку, его плечо почти касалось моего. Достал пачку сигарет, одну закурил сам, вторую молча протянул мне.
— Будешь? — спросил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни приказа. — Иногда дым помогает заглушить то, что невозможно вынести трезвым. Я проверял.
Я взяла сигарету. Он чиркнул зажигалкой, и я, наклонившись, сделала первую затяжку. Дым обжёг лёгкие, и я чуть закашлялась, но это ощущение было хоть какой-то опорой в рушащемся мире.
— У тебя хорошие родители, — произнёс он, глядя куда-то в темноту сада. — Ты их любишь, а они тебя. Это редкость. Цени это, даже на расстоянии.
— У всех так, — ответила я, следя за колечком дыма. — Какими бы родители ни были, их нужно любить. Потому что они родители. Это единственные люди, которые примут тебя любым.
— Не всегда, — его опровержение прозвучало тихо, но с железной уверенностью. — Есть вещи, которые не прощаются, даже если ты рождён от этих людей. Иногда родная кровь оказывается ядовитее яда змеи.
— Откуда тебе знать? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Что ты вообще можешь знать о нормальных семьях?
Он сделал паузу, и когда заговорил снова, его слова повисли в ночном воздухе, холодные и безжалостные.
— Меня не любили родители. Никогда. — Он сделал глубокую затяжку, и дым выходил медленно, словно нехотя. — Мой отец был боссом, пока его не убили. У него было такое расстройство что-то типа: «Султан и наложницы». Так же он был коллекционером париков. Представляешь?
Я медленно повернула к нему голову. Его лицо было обращено от меня, но я видела напряжённую линию его скулы.
— Он коллекционировал женские волосы. Отрезал скальп вместе с волосами и вешал их на стену. У него была целая комната таких «трофеев». — Он повернулся ко мне, и в его глазах не было ни капли эмоций. — Ну вот, и моя мать была в его, так сказать, «гареме». Тоже похищенная. Он был психом, реальным психом. Не таким, как я. — Он горько усмехнулся. — Я хоть понимаю, что делаю.
— Боже... — прошептала я, не в силах вымолвить больше.
— Мне, наверное, было около шести лет, когда я понял, что мать меня не любит. — Он говорил ровно, будто рассказывал о погоде. — Она не любила отца, ни меня. Она была трофейной шлюхой, которой подавай деньги, секс и всё. А ребёнок от монстра был лишь напоминанием о её плене.
Я смотрела на него и делала затяжку.
— А потом... — он сделал последнюю затяжку и бросил окурок. — Потом она надоела моему отцу, ну он и сделал из неё парик, прямо моих глазах. — Он коротко, беззвучно усмехнулся. — Меня отдали в интернат для «плохишей», хотя я был хорошим ребёнком. Куда-то в Англию. Я был там до совершеннолетия, затем скитался по странам. А потом моего отца убили. Я был не единственным наследником, но узнал об этом, только когда приехал в Испанию и занял пост босса.
Он повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный огонь.
— Так что не говори мне, что всех родителей нужно любить. Некоторые заслуживают только одной участи — висеть на стене в виде парика.
Он выложил свою историю, как выкладывают на стол окровавленный нож — без эмоций, лишь как доказательство.
— Это ужасно, — прошептала я, и в моём голосе звучало не столько сочувствие к нему, сколько шок от осознания всей глубины этой тьмы. — Я не могу даже представить... Как ребёнок может пережить такое?
Он смотрел на меня пустыми глазами.
— Когда его убили? — спросила я, не в силах остановиться.
— Да почти год назад, — ответил он, как будто речь шла о вчерашней погоде. Затем он резко раздавил окурок о камень. — Всё, пошли. А то ты как панда, — он кивнул на моё размазанное от слёз и туши лицо. — Иди умойся. Твои драматические слёзы начинают надоедать.
Он встал и, не оглядываясь, пошёл вверх по лестнице, оставив меня сидеть на ступеньках с тлеющей сигаретой и тяжёлым грузом его откровений.
Теперь я понимала.
Он не просто монстр.
Он — продукт монстров.
Осознание должно было начать его жалеть, но напротив, оно делало его безумие неизлечимым.
Я встала, отряхивая платье, и медленно побрела внутрь особняка. Его спина уже растворялась в полумраке длинного коридора. Ком в горле снова сдавил, но теперь это была не только тоска по дому.
Это было смешанное чувство ужаса, странной жалости и леденящего осознания.
— Валерио, подожди! — мой голос прозвучал громче, чем я планировала. Я почти побежала по скользкому полу, догоняя его. — Подожди же ты! Мне нужно понять...
Он не оборачивался, его шаги были размеренными и неумолимыми. Я добежала, схватив его за руку выше локтя, заставляя остановиться.
— Ты хочешь сказать, что ты будешь давать мне созваниваться с родителями? — прошептала я, задыхаясь, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти в его каменном лице хоть какую-то уверенность. — Это будет регулярно? Ты не врёшь?
Он медленно, с преувеличенным терпением, повернулся ко мне. Его взгляд скользнул по моему лицу сверху вниз, и в нём читалось привычное превосходство.
— Может быть, — произнёс он, растягивая слова, — Если ты будешь хорошей, мятежная принцесса. — Он сделал паузу, и его губы тронула хищная улыбка. — Хочу тебя, кстати, трахнуть.
От этих слов, таких грубых и прямолинейных, я инстинктивно отпрыгнула назад, как от удара током.
Я сузила глаза, сжимая кулаки.
— Вот именно за это я и называю тебя психом, — выдохнула я. — Ты можешь быть уязвимым, рассказать такое... А через секунду снова превратиться в этого... Этого мудака! Ты вообще понимаешь, как это бесчеловечно?
Он не рассердился. Напротив, его улыбка стала лишь шире.
— Я и есть мудак, Анна. И псих. И всё, что угодно. — Он сделал шаг вперёд, заставляя меня отступить. — Но я — мудак, который решает, когда ты услышишь голос своей мамочки в следующий раз. Так что, может, стоит подумать, прежде чем отскакивать от меня, как от прокажённого? Может, стоит быть немного сговорчивее?
Он развернулся и снова пошёл вперёд, оставив меня стоять одной в пустом, освещённом коридоре. Он снова взял верх, использовав моё единственное слабое место против меня.
Теперь я понимала почему он был таким, но это понимание не давало мне никакой власти. Оно лишь делало клетку более прочной, а тюремщика — более страшным, потому что его безумие имело корни, уходящие в самую глубину ада.
— После всего, что ты только что рассказал? Ты просто переключаешься обратно? Словно ничего и не было? — крикнула я ему в спину, и мои слова, полные горечи и непонимания, гулко отозвались в пустом холле.
Он остановился, но не обернулся. Его плечи слегка поднялись и опустились в безучастном пожатии плечами, когда он наконец повернулся, его лицо снова было той самой непроницаемой маской, за которой ничего не читалось, кроме холодного безразличия.
— Что было? — спросил он с притворной, почти детской невинностью, которая резала слух. — Я просто поделился историей. Это не меняет того, кто я есть сейчас и чего я хочу. — Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал тяжёлым, собственническим. — А хочу я тебя. Так что решай — будешь «хорошей» или нет. Твой выбор определит, как скоро ты снова услышишь голос родителей.
Он снова всё свёл к этому.
К простому, животному уравнению: покорность в обмен на крохи милосердия.
Его исповедь на ступеньках оказалась не моментом уязвимости, а лишь изощрённой формой манипуляции.
— Валерио, так нельзя! — в голосе моём прозвучала отчаянная попытка достучаться, вернуть того, кто на секунду приоткрылся. — Если ты хочешь стать живым... Если ты хочешь чего-то большего, чем эта пустота внутри тебя, то нельзя просто так отмахиваться от всего! Твоя боль... Она должна что-то значить!
Я не успела договорить. Он закрыл расстояние между нами одним стремительным шагом. Его рука впилась в мои волосы на затылке, грубо притягивая моё лицо к его. Его губы обрушились на мои в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью.
Когда он оторвался, его дыхание было учащённым, а в глазах плясали огоньки одержимости и торжества.
— Я и так живой, — прошипел он, его губы были в сантиметре от моих. — Когда я внутри тебя. Когда я чувствую, как ты сжимаешься вокруг меня, пытаясь сопротивляться, но не можешь. Это и есть жизнь. Единственная, которая имеет для меня значение. А всё остальное... — он отступил на шаг, и его взгляд снова стал пустым, — Просто слова. Слёзы. Жалкие попытки таких, как ты, придать смысл тому, что его не имеет.
— Если ты хочешь стать живым... Если ты хочешь чего-то большего, чем эта... Эта пустота, то нельзя просто так отмахиваться от всего! — мои слова вырывались сгоряча, рождённые отчаянием и вспыхнувшей на мгновение надеждой. — Ты не можешь говорить о таком, а потом делать вид, что это просто история!
Он рассмеялся — коротко, сухо, словно скрип ржавой двери.
— Мятежная принцесса читает лекции о жизни. Забавно. — Его голос был ядовитым. — Моя пустота, как ты её назвала, — это то, что держит меня на плаву. То, что не даёт мне сгореть. А твоя «жизнь», твои чувства — делают тебя слабой. Слабой и управляемой.
Его пальцы, холодные и стальные, впились в моё запястье, парализуя его.
— И сейчас, — прошипел он, и его дыхание обожгло мою кожу, — Твоя «жизнь» будет делать то, что я скажу. Твои чувства, твоя боль, твоя надежда — всё это лишь верёвочки, за которые я могу дёргать и ты будешь танцевать.
И он снова прижался губами к моим. Его язык скользнул по моим губам, требуя доступа, а его свободная рука обвила мою талию, притягивая так близко, что я чувствовала каждый мускул его тела.
Он доказывал свою точку зрения самым наглядным способом: пока у него была сила, его пустота была крепостью, а моя жизнь — всего лишь инструментом в его руках.
Он отстранился так же внезапно, как и начал. Его язык медленно провёл по его собственным губам, словно смакуя вкус, и в его глазах не было ни страсти, ни гнева — лишь холодное, пресыщенное равнодушие.
Я стояла, всё ещё чувствуя жжение его губ на своих, и смотрела ему в глаза, пытаясь найти в их тёмной глубине хоть что-то, хоть намёк на ту боль, что он только что выставил напоказ.
— Ладно, я расхотел тебя трахать, — объявил он с лёгкой, пренебрежительной усмешкой. — Ты мне сейчас неинтересна. Слишком много эмоций, слишком много слёз. Стала предсказуемой.
Он развернулся и сделал несколько шагов, затем остановился, не оборачиваясь.
— Но не волнуйся, мятежная принцесса. Когда я снова захочу поиграть с твоей «жизнью», я дам тебе знать. А пока наслаждайся своей моральной победой.
Один момент — он был одержим мною, моей «жизнью», моим сопротивлением. Следующий — я стала ему «неинтересна».
Я осталась стоять одна посреди огромного, пустого холла. Воздух, только что густой от его присутствия, снова стал холодным и безжизненным.
Его слова висели в тишине, не менее унизительные, чем любой из его поцелуев или прикосновений. Он не просто оттолкнул меня. Он объявил меня нестоящей его внимания.
Со вздохом, в котором смешались усталость, злость и горькая обида, я поплелась за ним. Его силуэт скрылся за дверью его спальни. Я, не раздумывая, нажала на ручку, но дверь не поддалась. Она была заперта.
Я постучала. Сначала просто, потом сильнее.
— Валерио! — крикнула я, и мой голос прозвучал громко и резко в ночной тишине коридора. — Открой мне дверь! Мы должны договорить! Ты не можешь просто бросить это здесь!
В ответ — лишь оглушительное молчание. Плотная, тяжёлая дверь поглощала звук, словно за ней никого не было.
Я с силой ударила ладонью по дереву, отчего в тишине гулко раздался глухой стук.
— Я знаю, что ты слышишь меня! Ты просто трусишь закончить этот разговор!
Ничего. Ни звука, ни движения.
Ощущение полного, абсолютного игнорирования обожгло сильнее любого оскорбления. Он не просто отказал — он стёр меня, как надоедливую муху, даже не удостоив ответом.
С сжатыми кулаками и горящими щеками я развернулась и почти побежала в свою комнату, захлопнув дверь с такой силой, что задребезжала рама.
— Чёртов нарцисс! — прошипела я в пустоту. — Ты думаешь, что можешь включать и выключать людей как лампочки?
Войдя в ванную, я с яростью умылась, смывая с лица и следы его поцелуя, и предательские следы туши, оставшиеся от слёз. Затем я грубо стянула с себя белое платье — этот символ прошедшего вечера — и швырнула его в угол.
— Больше никогда! — пообещала я себе, глядя на смятый шелк. Надела простую хлопковую пижаму, ткань которой казалась грубой на раздражённой коже.
Я погасила свет и плюхнулась на кровать, уткнувшись лицом в подушку, но сон не шёл. Перед глазами стояло его равнодушное лицо, а в ушах звучали его слова:
«Ты мне сейчас неинтересна».
Он знал, что физическое насилие и угрозы лишь закаляли мой дух. А вот безразличие ранило глубже. Оно заставляло сомневаться в самой себе, в своей ценности, в своём существовании в его мире.