Его плен. Пленённая.

Сегодня я проснулась не от стука в дверь и не от собственных кошмаров. Меня разбудил настойчивый, вибрирующий звук, доносящийся откуда-то из глубины особняка.

Дрель.

Я открыла глаза и какое-то время лежала неподвижно, прислушиваясь. Звук был далёким, но назойливым, словно жужжащий шершень, врезавшийся в стену. Пылинки танцевали в солнечном луче, пробивавшемся сквозь шторы.

Всё было как всегда, кроме этого звука, нарушавшего утреннюю тишину.

Я сползла с кровати, ощущая лёгкую одеревенелость в теле после вчерашних событий. Прошла в ванную, умылась ледяной водой, пытаясь смыть остатки сна и тяжёлых воспоминаний. Механически надела простую хлопковую юбку и лёгкий топик — ничего лишнего, лишь бы прикрыть тело.

Затем я вышла из комнаты и остановилась в коридоре, прислушиваясь. Дрель снова завелась, указывая направление.

Я пошла на звук.

Мои босые ноги бесшумно ступали по прохладному паркету. Я шла мимо закрытых дверей, свернула за угол — звук становился всё громче. Он вёл меня в ту самую часть особняка, где вчера находилась джакузи.

Я подошла к той самой двери. Осторожно заглянув внутрь, я увидела двух рабочих в комбинезонах. Они что-то собирали, устанавливали на месте разбитой душевой кабины. Рядом, прислонившись к косяку и наблюдая за их работой, стоял Валерио. На нём были простые джинсы и серая футболка, в руке он держал чашку кофе. Он был спокоен, его лицо не выражало никаких эмоций.

Он заметил меня в проёме двери. Его взгляд скользнул по мне, задержался на юбке, затем вернулся к рабочим.

— Новую кабину ставят, — произнёс он ровно, поднося чашку кофе к губам. Его взгляд был отстранённым, будто он комментировал погоду за окном. — Стекло специальное, закалённое. В десять раз прочнее предыдущего, чтобы даже если кому-то в голову взбредет снова бить кулаком — остался бы без руки, но не пробил бы его.—  Он сделал паузу, изучая моё лицо. — Тебе нравится, когда всё прочное и надёжное? Когда знаешь, что ничего не разобьётся от первого же импульса?

В его голосе не было ни намёка на вчерашнюю ярость, ни тени сожаления.

Он разбил старую дверь в приступе гнева, а теперь просто заменял её на новую, как меняют сломанную деталь в механизме.

И в этой обыденности, в этом бытовом ремонте после вчерашнего взрыва насилия, было самое пугающее. Это означало, что для него всё происшедшее было не трагедией, не преступлением, а просто досадной поломкой, которую нужно оперативно устранить.

И жизнь, как и этот ремонт, будет продолжаться дальше, как ни в чём не бывало.

Валерио медленно подошёл ко мне. Его пальцы коснулись моего подбородка, заставив меня непроизвольно замереть. Он мягко, но неуклонно взял его и приподнял. Большим пальцем он оттянул мою нижнюю губу, обнажая небольшую, запекшуюся ранку — след его вчерашнего укуса. Он смотрел на неё с тем же отстранённым, изучающим интересом, с каким смотрел на работу монтажников.

— Заживает, — констатировал он, его большой палец грубо провёл по ранке, заставляя меня вздрогнуть. — Кровь сворачивается быстро. Организм у тебя сильный, я сразу это заметил. Мне нравятся вещи, которые умеют быстро восстанавливаться. Это делает их долговечными.

Его взгляд встретился с моим, а затем его пальцы снова коснулись меня — на этот раз он провёл рукой по моим волосам, поправляя непослушную прядь. Жест был на удивление нежным, почти интимным, и от этого противоречия снова заходилась голова.

— Сегодня гостевой приём. Важное событие, — его голос приобрёл лёгкие начальственные нотки. — Выбери что-то светлое. Белое, например. Оно тебе идёт, подчеркивает бледность кожи и эту твою надломленную невинность, но чтобы никого слишком не возбуждало — не слишком откровенное и не слишком закрытое, а то подумают, что я тебя прячу. Золотая середина. — Он отпил кофе, не сводя с меня глаз. — Если в гардеробе ничего подходящего нет — можешь съездить купить. Скажешь Ренато, он тебя свозит и оплатит. Только без крайностей, ясно?

Я молча смотрела ему в глаза, пытаясь найти в их тёмной глубине хоть намёк на вчерашнюю бурю. Но они были спокойны, как поверхность озера после шторма.

— У Мартина? — спросила я, вспоминая того самого блондина с зелёными глазами.

— Нет, — он покачал головой. — У другой семьи.

Я медленно подняла свою руку и накрыла его ладонь, всё ещё лежавшую у меня в волосах. Мои пальцы обхватили его, не сжимая, а просто чувствуя твёрдые костяшки под кожей. Я помяла его пальцы, ощущая их тепло.

— Получается, тоже у какой-то мафии? — прошептала я, и в голосе моём не было страха, лишь усталое любопытство.

Он наклонился чуть ближе, чтобы наши взгляды встретились наверняка.

— Ты боишься? — спросил он тихо.

Я подняла взгляд и чуть нахмурилась, не отводя глаз.

— Я этого не говорила. Просто... — я слегка, почти игриво, заломила его палец назад, не причиняя боли, но и не отпуская. — Непривычно. Входить в логово к другим волкам, когда сама чувствуешь себя овечкой на поводке.

Он слушал меня, не пытаясь высвободить палец. В его глазах мелькнула тень — не гнева, а скорее интереса.

— Валерио, — я прочистила горло, отпуская его руку. Вопрос, который давно жёг меня изнутри, наконец вырвался наружу. — Скажи мне честно... Моим родителям уже известно, что я пропала и не вернусь в Россию?

Он не стал уклоняться, не стал лгать.

— Нет, — ответил он прямо, глядя мне в глаза. — Пока нет.

Я медленно облизала губы, чувствуя, как подступает странная смесь облегчения и новой тревоги.

Облегчения — потому что они ещё не мучаются неизвестностью.

Тревоги — потому что этот ответ означал, что у меня всё ещё есть время.

Маленький, хрупкий, почти призрачный шанс что-то изменить, пока связь с внешним миром окончательно не оборвалась. И этот шанс был завязан на человеке, который стоял передо мной и с лёгкостью мог в любой момент этот мир для меня уничтожить.

— Тогда... — я сделала маленький, неуверенный шаг вперёд, сокращая и без того небольшую дистанцию между нами. — Если тебе несложно... Дай мне когда-нибудь им позвонить. Просто позвонить. Чтобы я сказала, что у меня тут... — я запнулась, ища хоть какое-то правдоподобное объяснение, — Ну, я не знаю. Чтобы я сказала, что останусь тут ещё на некоторое время, чтобы они не волновались.

Он не отступал. Стоял, впитывая моё отчаяние, как будто это был редкий аромат.

— После приёма, — наконец произнёс он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Ты получишь свои три минуты. Ни больше, ни меньше. Поняла? Ты отдашь мне за это что-то. Может быть, это будет ещё одна прогулка в тир. Может, что-то другое, но долг будет выплачен сполна. Ты понимаешь это, да?

Облегчение, острое и всепоглощающее, волной накатило на меня, смешиваясь с леденящим страхом от его слов. Оно было таким сильным, что я на мгновение забыла, кто он и где мы.

Чисто инстинктивно, движимая этой взрывной смесью эмоций, я сделала необдуманный шаг вперёд и обняла его, прижавшись лицом к его груди.

— Спасибо... — прошептала я.

Я тут же отпрянула, как от прикосновения к раскалённому металлу, осознав всю чудовищность и нелепость своего жеста. Я стояла, опустив глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда и смятения.

Он не двигался, но затем его пальцы нашли моё запястье, обхватив его так, чтобы я чувствовала каждый сустав

— Теперь иди готовься, — его губы коснулись моего виска, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Ты должна выглядеть безупречно. Как драгоценность, которую я могу позволить себе показать, но которая никогда не забывает, кому принадлежит.

Я резко развернулась, не в силах больше выносить его пронизывающий взгляд, и почти побежала по коридору, спасаясь в своей комнате. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, и я прислонилась к ней, пытаясь перевести дыхание и унять бешеный стук сердца.

«После приёма».

Эти два слова горели в сознании, как спасательный круг в бушующем море.

Оттолкнувшись от двери, я подошла к гардеробу и распахнула его. Взгляд скользнул по рядам одежды. Белое. Он сказал что-то белое. Мои пальцы наткнулись на шёлковое платье — обтягивающее, сдержанное, но с дерзким разрезом до самого бедра и глубоким вырезом на спине. Идеальное сочетание элегантности и вызова. Я достала его и разложила на кровати.

Затем последовали привычные ритуалы. Душ, смывающий остатки нервного напряжения. Фен, сушивший волосы до состояния мягких волн. Наконец, я надела платье. Шёлк холодно прикоснулся к коже, подчёркивая каждую линию тела. Я села за туалетный столик и принялась за макияж. Лёгкий тон, румяна, чтобы скрыть бледность, и главный акцент — глаза. Я подвела их тушью и подводкой, делая взгляд более глубоким и выразительным. Не маска, а доспехи.

Через три часа я была готова.

Я стояла перед зеркалом, и в отражении смотрела на меня не испуганная пленница, а собранная, холодная женщина в ослепительно белом платье.

Внутри всё сжималось от страха и ожидания предстоящего звонка, но внешне — лишь спокойствие и готовность сыграть свою роль на этом очередном спектакле, устроенном Валерио Варгасом.

Этот звонок стал новой, хрупкой целью, ради которой я была готова выдержать всё что угодно.

Даже вечер в обществе монстров.

Я собрала свои волосы в элегантный пучок, выпустив пару прядей на лоб. После этого надела туфли на каблуке и вышла из комнаты.

Время было пять вечера.

Я, не дожидаясь никого, вышла из комнаты и направилась к лестнице. Каждый шаг по мраморным ступеням отдавался чётким эхом в пустом холле. Я чувствовала, как шелк платья мягко облегает бедра, а высокие каблуки уверенно отбивают такт.

Я вышла из особняка. У подъезда уже ждал знакомый длинный чёрный лимузин. Шофёр, не глядя на меня, открыл пассажирскую дверь. Я скользнула внутрь, на прохладную кожу сидений.

— Поехали, — его команда водителю прозвучала отточенно-резко, словно удар клинком. Лишь затем холодный взгляд скользнул по мне, выжидающе задержавшись на шелке, обтягивающем бедра. — Тебе это платье, как вторая кожа. — Пауза стала тягучей, будто пропитанной дымом дорогого виски. — Оно говорит о тебе больше, чем ты сама готова признать. Шепчет историю, которую я ещё не дочитал. Историю, где каждая складка шепочет вызов.

— И что? — я намеренно выгнула спину, позволяя материи сильнее обтянуть изгибы, чувствуя, как бархатистая подкладка касается кожи. — Мне нравится, когда ткань дышит вместе со мной или тебя смущает, что у твоей вещи появился собственный голос? Голос, который ты не в силах контролировать?

Он резко откинулся на кожаную спинку сиденья, пальцы сжали подлокотник.

— Мне не нравится, когда мои вещи начинают привлекать слишком много внимания. — В его голосе зазвучала опасная, предгрозовая тишина. — Особенно когда это внимание может быть направлено не в то русло. Ты ведь понимаешь, о чём я? Каждый взгляд на тебя — это взгляд на мою собственность, и я решаю, кому позволено смотреть.

Машина тронулась, и я позволила себе улыбнуться, глядя на его искажённое раздражением отражение в тонированном стекле.

Когда мы подъехали к монументальному особняку, он вышел первым и резко обошёл машину, его тень упала на меня, , когда я вышла перекрывая свет фонарей.

— Твою мать, Анна, — его пальцы впились в мою обнажённую спину, оставляя на коже следы. — Это что за провокация? Ты специально выбрала платье с таким вырезом? Чтобы каждый видел, куда можно провести рукой? Чтобы каждый мудак на этом приёме представлял, как скользит пальцами по твоей коже?

Я медленно повернулась, встречая его взгляд, чувствуя, как шелк шепчет что-то дерзкое у меня на теле.

— Это называется вкус. — Я провела рукой по бедру, заставляя материю сыграть бликом. — Или тебя пугает, что у твоей пленницы может быть собственное чувство стиля? Такое же острое, как и твоё чувство собственности? Может, ты боишься, что кто-то оценит меня больше, чем ты?

— Чёртова русская, — прошипел он, толкая меня к мраморной лестнице, его дыхание обожгло ухо. — Ты играешь с огнём, а я уже достал зажигалку. Не заставляй меня показать, как быстро может вспыхнуть твоя дерзость.

— А разве не этим ты меня и ценишь? — бросила я через плечо, начиная подъем, чувствуя, как каблуки отдаются эхом в ночи. — Тем, что я не очередная покорная кукла в твоей коллекции? Тем, что у меня есть спина, которую хочется коснуться, и голос, который ты слышишь даже сквозь зубы? Может, в глубине души тебе нравится, что я не ломаюсь так легко, как другие?

Я стала раскачивать бедрами.

— Анна, не доводи меня! — его голос прозвучал прямо у самого уха, обжигая яростью. — Хватит этих вызывающих движений. Ты не на подиуме. Здесь каждое твоё движение имеет последствия.

— О, прости, — я намеренно замедлила шаг, чувствуя, как шелк платья ласкает кожу, словно обещание. — Но разве не ты хотел, чтобы я выглядела безупречно? — Я бросила на него взгляд через плечо, позволяя губам растянуться в насмешке. — Или тебе нужна просто молчаливая статуэтка на твоей полке? Безмолвная, удобная, мёртвая? Может, ты просто боишься, что живая женщина окажется сложнее, чем ты рассчитывал?

Его пальцы впились в мою талию, но я лишь рассмеялась тихим, вызывающим смехом, продолжая подниматься по лестнице с грацией, которую он так ненавидел, чувствуя, как его взгляд прожигает шелк на моей спине. Каждый шаг был вызовом, каждое движение — манифестом.

Мы переступили порог особняка, и меня охватила волна приглушённого света и тихих голосов.

Я сразу заметила одну деталь — почти все гости, как и я, были одеты в светлые тона: кремовые, бежевые, песочные. Это создавало ощущение выверенной, но безжизненной элегантности.

— Валерио, а у меня вопрос, — тихо прошептала я, пока мы делали первые шаги в холле. — Этот мужчина что, ли, «бежевый папа»? — Я фыркнула, глядя на море однотонных костюмов. — Или здесь принято выглядеть как дорогая, но скучная мебель?

Уголок его губ дрогнул в почти незаметной улыбке.

— Ну, что-то вроде того, — так же тихо парировал он, но тут же стёр с лица все следы развлечения, и его ладонь снова легла на мою спину, на этот раз властно направляя меня вглубь зала. — Только запомни — здесь каждая деталь, включая цвет твоего платья, имеет значение и твои шутки тоже.

Пока мы шли, я заметила знакомую фигуру. Мартин, тот самый блондин с холодными зелёными глазами, стоял в группе людей и о чём-то беседовал. Его взгляд скользнул по нам, задержался на мне на долю секунды, и так же быстро был отведён.

— Фабио Викарио, — произнёс Валерио с деловой улыбкой, подводя нас к мужчине, стоявшему чуть поодаль.

Тот был старше Валерио и Мартина, но ненамного — лет тридцати с небольшим. У него были тёмные, почти чёрные волосы, аккуратно уложенные, и такие же тёмные, проницательные глаза. Его загорелая кожа идеально сочеталась с бежевым костюмом, и в целом он источал ауру спокойной, уверенной власти.

— Здравствуй, Валерио Варгас, — мужчина по имени Фабио склонил голову в почтительном, но не подобострастном кивке и обменялся с Валерио крепким рукопожатием. — Рад видеть тебя в моём доме. Надеюсь, вечер оправдает твои ожидания.

Мартин снова мельком взглянул на меня, но тут же сделал вид, что изучает картину на стене. Фабио же, закончив приветствие, перевёл свой тёмный, тяжёлый взгляд на меня.

— Это твоя... Анна? — спросил он Валерио, и в его голосе слышалось лёгкое любопытство, смешанное с оценкой.

— Да, моя, — ответил Валерио, намеренно делая ударение на последнем слове, безошибочно обозначая права собственности. — И пока что она остаётся моей исключительной собственностью.

Тогда Фабио сделал шаг ко мне, взял мою руку своими тёплыми, сильными пальцами и, склонившись, коснулся её губами в старомодном, почти рыцарском жесте. Я замерла, широко раскрыв глаза от неожиданности.

— Тело как церковь, — сказал Фабио, всё ещё держа мою руку, и поднял взгляд на Валерио. — Valerio, ¿es rusa? (Валерио, она русская?)

— Sí, ruso, — ответил Валерио, и его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Fabio, quítale la mano de encima.. (Да, русская. Фабио, убери от неё руку.)

Я стояла, слушая этот быстрый обмен на испанском, смысл которого был мне ясен без перевода.

Фабио медленно, без спешки, разжал пальцы и выпрямился, его лицо сохраняло вежливую, ничего не выражающую улыбку, но в его глазах, когда он в последний раз взглянул на меня, читалось не просто любопытство.

Читался интерес.

Опасный, пробуждающий инстинкты интерес хищника, учуявшего новую дичь на территории своего знакомого.

— Валерио, а что насчёт Скалли? — проворчал вдруг Фабио, и его бархатный голос приобрёл лёгкий, язвительный оттенок. — Старые истории всё ещё беспокоят? Или ты нашёл способ уладить разногласия с нью-йоркскими друзьями?

Скалли?

Фамилия прозвучало как удар тока. В памяти тут же всплыл образ — глянцевый журнал, лежавший на том самом столике в коридоре. Холодноглазый мужчина и сияющая невеста в алом платье.

Энтони Скалли.

Нью-Йоркский бизнесмен.

— Ничего, — ответил Валерио, и его голос стал плоским, обрезанным, будто он отрубил тему одним махом. — Мне нужна лишь его жена.

Его слова повисли в воздухе, густые и многозначительные. Так вот оно что. Всё это время его ярость, его болезненная реакция на тот журнал были связаны не с самим Скалли, а с женщиной. С той самой блондинкой с ослепительной улыбкой.

— Как её там... Виолетта Скалли? Или же «Льдинка»? — посмеялся Фабио, и в его смехе слышалась не просто насмешка, а некое общее знание, намёк на какую-то историю, известную лишь им. — Женщины бывают такими жестокими, не правда ли?

— Да, именно, — коротко, с той же беззвучной усмешкой, парировал Валерио. — Не будем о нью-йоркских. Слишком скучно и предсказуемо. У нас здесь есть более интересные темы для обсуждения.

Он положил руку мне на поясницу, властным жестом разворачивая меня от Фабио и направляя прочь, словно закрывая тему для обсуждения, но семя было брошено.

Теперь я знала, что у его одержимости мной, у его стремления сломать «мятежную принцессу» была предыстория. Имя этой предыстории было Виолетта Скалли. «Льдинка».

Женщина, которую он не смог заполучить? Которая его отвергла? Которая принадлежала другому?

Эта новая информация не приносила облегчения. Напротив, она делала картину ещё мрачнее.

Я была не просто случайной добычей. Я была заместительной мишенью, пешкой в какой-то старой, тёмной херне, правила которой мне не были известны.

Я посмотрела на Валерио, сузив глаза, и схватила его за руку, заставляя замереть. Шум гостей вокруг отступил на второй план.

— Кто такие Скалли? — прошептала я, впиваясь в него взглядом. — И почему это имя заставляет тебя так напрягаться?

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни удивления — лишь холодная стена, которую он мгновенно возвёл.

— Мафиозная семья из Нью-Йорка, — отрезал он, как будто выдавал справку. — И этого тебе должно быть достаточно.

— И зачем тебе жена его? — я не отступала, выгибая бровь в немом требовании объяснений. — Что такого особенного в этой женщине, что ты готов рисковать из-за неё?

Его губы растянулись в той самой, безжизненной улыбке, что всегда предвещала опасность.

— Будешь много знать — будешь мало спать, моя любопытная, мятежная принцесса. Закрой рот и пошли к столику с закусками, я жрать хочу. — Он резко дернул меня за руку, заставляя сделать шаг. — Побудем ещё чуть и поедем отсюда. Здесь становится душно.

Его попытка замять тему лишь сильнее разожгла моё любопытство и тревогу.

— Ты не забыл про звонок родителям? — резко спросила я, цепляясь за этот единственный якорь. — Ты обещал.

— Не забыл, — бросил он через плечо, не глядя на меня, и снова потянул за собой. — Двигай ногами уже. Чем быстрее мы отсюда уедем, тем быстрее ты получишь свой звонок.

Он буквально пригнал меня к длинному столу, ломящемуся от изысканных закусок, но еда не интересовала ни его, ни меня.

Он стоял, наливая себе виски, а я — сжимая в потных ладонях бокал, который так и не поднесла к губам.

Воздух вокруг нас сгустился, наполненный невысказанным именем — Виолетта Скалли.

Оно висело между нами, как призрак, отбрасывая тень на всё происходящее и превращая меня из человека в инструмент в чьей-то старой, безжалостной мести.

Я снова уставилась на Валерио, пытаясь проникнуть сквозь его каменную маску.

— Ты сюда приезжаешь, чтобы чисто пожрать? — я выгнула бровь, вкладывая в вопрос всю возможную долю сарказма. — Или у этих изысканных закусок есть какой-то скрытый смысл, который я не улавливаю?

Он лениво потягивал свой виски, его взгляд скользил по толпе гостей с отстранённым видом.

— Ну, почти, — ответил он с лёгкой усмешкой, не глядя на меня. — Иногда нужно поддерживать видимость нормальности, даже когда внутри всё давно сгнило. А хорошая еда помогает создавать эту иллюзию.

Я фыркнула и скрестила руки на груди, отворачиваясь от него. Мой взгляд бродил по залу, выхватывая фрагменты чужих жизней. Смеющиеся пары, группы мужчин, ведущих тихие, серьёзные разговоры, женщины, сверкающие бриллиантами и пустыми улыбками.

Каждый здесь был частью этой системы — системы власти, денег и насилия, скрытой под слоем шёлка и шампанского.

И тут мой взгляд зацепился за знакомую фигуру. На другом конце зала, прислонившись к колонне, стояла Елена — та самая девушка с прошлого приёма, «трофейная шлюха» Мартина? Но сейчас её поза была иной. Она не виляла бёдрами и не заигрывала взглядом. Она стояла прямо, её плечи были расправлены, а в руке она сжимала бокал так крепко. И её взгляд был прикован к нашей группе. Нет, не к Валерио, а ко мне.

Наши глаза встретились на долю секунды. В её взгляде не было ни насмешки, ни презрения, как тогда. В нём читалось что-то иное — острое, напряжённое, почти предупреждающее.

Она быстро, почти незаметно, покачала головой, а затем так же быстро отвела взгляд и растворилась в толпе.

Ледяная дрожь пробежала по моей спине. Это был не случайный взгляд. Это было сообщение.

Но что она пыталась сказать? «Не доверяй им»? «Беги»? Или что-то, связанное с тем разговором о Скалли?

Я медленно перевела взгляд на Валерио, который всё так же безучастно наблюдал за происходящим.

Он видел этот молчаливый обмен?

Если да, то не подал вида, но в этом мире ничего не происходило просто так. И взгляд Елены, полный немого предостережения, был ещё одним кусочком мозаики в том кошмаре, в котором я оказалась.

— Что-то случилось? — его голос прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела. — Ты выглядишь так, будто увидела призрака.

— Ничего, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно, и сделала глоток шампанского. — Просто показалось.

— Не ври мне, — его пальцы легли на мою талию, прижимая так, что я почувствовала каждый его палец. — Ты вся напряглась. Кто-то напугал тебя?

Его взгляд скользнул по залу, выискивая возможную угрозу.

— Я сказала, ничего, — я попыталась вырваться, но его хватка лишь усилилась. — Просто устала от этой толпы.

— Знаешь, что происходит с теми, кто лжёт мне? — он наклонился близко. — Особенно когда они пытаются скрыть что-то важное.

— А знаешь, что происходит с теми, кто везде ищет заговоры? — я повернула голову, встречая его взгляд. — Они начинают видеть врагов в каждом углу.

Он изучающе смотрел на меня несколько секунд, затем медленно отпустил мою талию.

— Хорошо, — произнёс он, и в его голосе снова появились те опасные нотки. — Но запомни: в моём мире нет места секретам. Особенно тем, которые пытаются скрыть от меня.