Его плен. Пленённая.

Мы подъехали к той самой набережной, где когда-то всё началось. Шум прибоя, крики чаек, смех туристов — всё это казалось теперь призрачным и далёким, словно из другой жизни, которую я когда-то знала.

Валерио вышел из машины, неспешно обошёл её и открыл мне дверь. Я, всё ещё слабая и дрожащая, с трудом выбралась наружу, инстинктивно вцепившись в его руку, чтобы не упасть. Он выдержал паузу, глядя на мою бледную, заплаканную физиономию.

— Ты... — прошептала я, и голос мой был хриплым от слёз и напряжения. — За что ты так со мной, Валерио? За что? Что я сделала, что заслужила эти пули? Я всего лишь пыталась выжить. Я никому не причинила зла.

Он смотрел на меня с тем же странным, аналитическим спокойствием.

— Всё очень просто, — ответил он, как будто объяснял очевидную истину. — Я тебя купил. Ты — моя собственность. А я могу делать со своей собственностью всё, что захочу. Мне нужна была живая мишень. Не просто манекен, не бумажная цель. А человек. Живой, дышащий, чувствующий. А ты... — его взгляд скользнул по мне, и в нём мелькнула тень похожая на одобрение, — Ты — живая. Живее всех живых. В тебе столько огня, мятежная принцесса. Даже сейчас, когда ты вся разбита, потому ты идеально подошла на эту роль. Твой страх... Он был таким чистым, таким настоящим.

Его логика была настолько чудовищной, настолько лишённой человечности, что у меня перехватило дыхание.

— Ты псих, — я покачала головой, чувствуя, как по телу снова пробегает дрожь, на этот раз — от отвращения. — Ты ненормальный. У тебя с головой не всё в порядке. Запишись к психологу, ради бога. Может, тебе ещё не поздно помочь.

Вместо злости его лицо озарила широкая, почти весёлая улыбка.

— Запишусь, — с лёгкостью пообещал он. — Когда найдётся такой психолог, который сможет меня вылечить. А пока... — он дёрнул меня за руку, заставляя сделать шаг, — Кормить собак. Нужно же вернуться к истокам. К тому, с чего всё началось.

И он потащил меня за собой по набережной, к воде, к стайке бродячих псов, как будто мы были просто парой, вышедшей на вечернюю прогулку. Как будто за спиной у нас не осталось здания с пулевыми отверстиями, очерчивающими контур моего тела.

Он купил мясо, воду и миски.

Я смотрела на него, на этого человека-загадку, который только что держал меня на прицеле, а теперь с сосредоточенным видом выбирал куски получше.

— Если я буду кормить так собак, я стану живым, мятежная принцесса? — спросил он, и в его голосе слышалось не издевательство, а странная, почти детская надежда на алхимию, способную превратить жестокость в человечность. — Если я скопирую твои жесты, повторю твои поступки... Часть твоей жизни перейдёт ко мне?

— Чтобы тебе стать живым, тебе нужно умереть и переродиться, — ответила я тихо. В моих словах не было злобы, лишь холодная, как гранит, правда. — Тот, кем ты стал, не способен на настоящую жизнь. Только на её имитацию.

Он улыбнулся, как будто я открыла ему великий секрет, и принялся за дело. Он наполнил миски водой, аккуратно разложил мясо на бумажных салфетках — точь-в-точь как я когда-то.

Затем медленно, уважительно протянул руку к самой робкой собаке. Та настороженно обнюхала его пальцы, и, почувствовав исходящее от него странное спокойствие, позволила ему погладить свою лохматую голову.

Вскоре все собаки принялись есть, издавая довольные звуки.

— Я прям как ты, — произнёс он с оттенком гордости в голосе, наблюдая за мирно трапезничающими животными. — Смотри, они принимают меня. Они не боятся. Значит, во мне есть что-то человеческое?

Я смотрела на эту идиллическую сцену, разворачивающуюся на фоне моего кошмара, и чувствовала, как во мне что-то обрывается.

— Ты никогда не станешь такой, как я, — прошептала я. Голос мой был слабым, но в нём звучала неоспоримая уверенность. — Ты можешь скопировать мои жесты. Можешь подражать милосердию. Можешь даже почувствовать что-то, глядя на них. — Я кивнула в сторону собак. — Но это всего лишь ритуал. Костюм, который ты надеваешь, чтобы почувствовать себя нормальным, чтобы стать живым по-настоящему... Тебе пришлось бы уничтожить того, кем ты стал. А это уже необратимо. Ты сжёг все мосты в ту ночь, когда впервые взял в руки оружие не для защиты, а для насилия.

Он замер, его рука застыла в воздухе над головой пса. Улыбка медленно сошла с его лица, словно её смыло внезапной волной. Он не смотрел на меня, пристально глядя куда-то в пространство перед собой, но я видела, как тень пробежала в глубине его глаз.

Мои слова, кажется, достигли какой-то глубоко запрятанной, давно онемевшей струны. Не ранив её остро, но заставив её дрогнуть в безмолвном признании той чудовищной, невосполнимой цены, которую он заплатил за свою власть.

И той вечной, непроходимой пропасти, что теперь лежала между его существованием и тем, что можно было назвать жизнью в полном смысле этого слова.

Он резко встал, и его лицо, секунду назад светившееся странным, почти мальчишеским удовлетворением, исказилось вспышкой чистой, немотивированной ярости.

Со всей силы он пнул ногой одну из полных мисок. Вода с грохотом разлилась тёмным пятном по асфальту, пластик, звеня, отлетел в сторону. Собаки, испуганно взвизгнув, разбежались в разные стороны, как опавшие листья.

— Валерио! — воскликнула я, и мои ватные ноги сами понесли меня вперёд. Я схватила его за руку, пытаясь остановить этот бессмысленный взрыв. — Прекрати сейчас же! Так нельзя! Что ты делаешь?!

Он повернулся ко мне, и его взгляд был пустым и холодным, как лезвие ножа, застрявшее в груди.

— Отвали, русская шлюха, — выплюнул он, с силой отталкивая меня. Я отлетела назад, едва удержавшись на ногах, пошатнувшись. — Не трогай меня. Не смей прикасаться.

Я выпрямилась, тяжело дыша, и смотрела на него, на этого невменяемого тирана, чьи перепады настроения сводили с ума.

— Ты как маленький, капризный ребёнок! — крикнула я, и в голосе моём звенели и злость, и отчаяние, и полное недоумение. — Из-за горькой правды обижаешься и срываешься на тех, кто слабее! Успокойся! Боже, собаки-то тут при чём? Они что, тебе что-то сделали?

Он молча, с той же леденящей, безэмоциональной эффективностью, шагнул вперёд и схватил меня за шею.

Ему было абсолютно плевать на редких прохожих, на весь мир, на всё. Его пальцы впились в кожу, не перекрывая дыхание полностью, но обещая сделать это в любую секунду.

Его глаза были пусты.

— Верно, — прошипел он, приближая своё лицо к моему так, что я чувствовала его горячее дыхание. — Они тут совершенно невиноваты. Абсолютно. А виновата ты. Твои слова. Твоё существование.

Воздух свистел в моём горле, но я не опустила глаз, не отвела взгляда.

— Так отпусти меня, — прошептала я, глядя ему прямо в зрачки, в эту бездну, — И я перестану быть виноватой. Я просто исчезну из твоей жизни.

Он замер на секунду, его взгляд стал ещё острее, будто он взвешивал каждое слово, каждую букву в моём предложении. Затем он разжал пальцы и отступил на шаг, как будто я внезапно стала грязной.

Я сделала глубокий, дрожащий, болезненный вдох, чувствуя, как по шее разливается жгучее тепло.

Он, не говоря ни слова, повернулся спиной, подошёл к ларьку и купил новые миски — с тем же видом человека, выполняющего рутинную задачу. Спокойно, методично, как ни в чём не бывало, налил в них свежей воды, разложил оставшееся мясо. Затем поставил их на прежнее место и коротко, резко свистнул, поманив собак.

Те, наученные горьким опытом, сначала не решались, с опаской поглядывая на него, но голод и его внезапно вернувшееся показное спокойствие взяли верх. Они покорно, с поджатыми хвостами, подошли и снова начали есть.

Я стояла в нескольких шагах, всё ещё потирая онемевшую шею, и наблюдала за этой сюрреалистичной, оглушающей сменой декораций.

Он мог быть чудовищем, готовым задушить тебя на публике, а через мгновение — тем, кто терпеливо и аккуратно кормит бродячих псов. И самое страшное было то, что ни одна из этих ипостасей не была притворной или наигранной. Он был и тем, и другим одновременно, до самого нутра, а эта двойственность, эта способность к мгновенному, радикальному переключению, делала его абсолютно непредсказуемым и по-настоящему опасным.

Он не просто угрожал физически.

Он играл с самой реальностью, с самим понятием нормы, заставляя её искривляться и трещать по швам вокруг своей необъятной, капризной воли.

Я медленно подошла к собакам и присела на корточки, стараясь двигаться плавно, чтобы не спугнуть их.

Я протянула руку, и самая смелая из них, та самая, что первой подпустила к себе Валерио, осторожно обнюхала мои пальцы, а затем ткнулась мокрым носом в ладонь. Я мягко провела рукой по её боку, чувствуя под пальцами рёбра и грубую шерсть. В её глазах была та самая простая, безоговорочная доверчивость, которую так легко разрушить.

— Если ты хочешь начать становиться живым, — сказала я тихо, глядя не на него, а на собаку, словно обращаясь к ней, — То начни с самого простого. Подари кому-то эту жизнь. Допустим, им. — Я кивнула на стайку. — Их можно отвести в приют или открыть свой, если обычные тебе не нравятся. Устроить их там, где о них будут по-настоящему заботиться, кормить, лечить. Где у них будет крыша над головой, а не только объедки на набережной. Так сказать, дать второй шанс там, где за ними будут ухаживать, любить, и, может быть, они даже найдут себе настоящий дом, а не просто миску раз в день от случайного прохожего.

Я рискнула поднять на него взгляд. Он стоял неподвижно, руки в карманах, и слушал. Его лицо было задумчивым, в глазах не было ни насмешки, ни гнева — лишь лёгкое, искреннее недоумение, будто я предлагала ему теорию относительности на языке марсиан.

— И тогда это уже будет шажок к живому, — закончила я, всё ещё глядя ему в глаза. — Потому что живое — оно не только берёт. Оно и отдаёт. Без расчета, без требования чего-то взамен.

Он помолчал, переваривая. Его взгляд скользнул по собакам, по разлитой воде, по новым мискам.

— Приют? — переспросил он, как бы проверяя, правильно ли он расслышал это простое, земное слово, которое, казалось, не должно было иметь к нему никакого отношения.

— Да, — кивнула я. — Питомник. Не знаю, как вы здесь называете. Место, где спасают тех, кому не повезло. Где дают им шанс, который кто-то когда-то у них отнял.

Он ничего не ответил, а просто продолжил смотреть то на меня, то на собак, которые доедали свою внезапно обретённую трапезу. В его молчании не было отказа или презрения. Было тяжёлое, сосредоточенное размышление. Как будто я бросила крошечный камушек в бездонный, тёмный колодец его сознания, и теперь прислушивалась, донесётся ли до дна хоть какой-то, даже самый тихий, звук. Возможно, это была наивная, детская надежда, но  в мире, где единственной валютой были страх и боль, даже намёк на что-то иное, на какую-то другую, неведомую экономику чувств, казался актом отчаянного сопротивления.

— Поехали, — бросил он через плечо, и его голос был ровным, ничто не выдавало его мыслей. Развернувшись, он неспешной, уверенной походкой направился к машине.

Я задержалась на секунду, чтобы в последний раз провести ладонью по шершавому боку собаки, которая преданно смотрела на меня своими тёмными, ничего не понимающими, но безгранично благодарными глазами. Затем, всё ещё на своих ватных, непослушных ногах, поплелась за ним, оставляя за спиной этот клочок ложного спокойствия и крошечную, возможно, мнимую, зацепку за что-то, что ещё можно было бы попытаться изменить.

Мы сели в машину, и он тронулся, не говоря ни слова.

Я смотрела в окно, не видя мелькающих пейзажей, всё ещё чувствуя на коже холодный пот страха и запах пороха, смешанный с солёным воздухом набережной.

Вскоре впереди показались знакомые очертания.

Машина плавно остановилась у подъезда. Я вышла из машины и остановилась, глядя на него. Он тем временем достал сигарету, закурил и уставился на меня через лобовое стекло. Его взгляд был тяжёлым, непроницаемым, лишённым того минутного задумчивого интереса, что был у него на набережной.

Я глупо вздохнула, разрывая этот безмолвный диалог, и пошла к входной двери.

Мне нужно было уйти. Уйти отсюда, в свою комнату, под струи горячей воды, чтобы смыть с себя этот день.

Этот запах страха, впитавшийся в кожу, память о свисте пуль, ощущение его пальцев на горле и призрачную надежду, рождённую у миски с водой для бродячих собак.

Нужно было смыть всё, чтобы хоть на время забыть, что эти стены — не убежище, а всего лишь более красивая версия той клетки, из которой не было выхода.

Зайдя в свою комнату, я, не останавливаясь, направилась прямиком в ванную. Защёлкнула дверь, прислонилась к ней спиной и на мгновение закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Затем, почти с яростью, стала скидывать с себя одежду — шорты, топик, бельё, всё это пахло пылью, порохом и страхом.

Я залезла в душ и включила воду, сделав её почти обжигающе горячей. Плотные струи ударили по коже, смывая первые слои грязи, пыли и чужого прикосновения.

Я взяла гель для душа и начала намыливать тело, втирая пену в кожу с таким усердием, словно пыталась стереть с себя не только запах пороха и пота, но и саму память, врезавшуюся в плоть.

Затем наклонила голову под поток воды и принялась мыть волосы, с силой втирая шампунь в кожу головы, пытаясь выжечь навязчивые образы — холодную стену, свист пуль, его безразличное лицо в полумраке тира.

Моё тело замерло, все мышцы напряглись в один момент. Сквозь шум воды и пену, заливающую лицо, я почувствовала прикосновение. Тёплые, твёрдые ладони легли на мою поясницу, властно обхватывая её.

Я резко выпрямилась, смывая пену с лица, и повернулась, сердце колотясь где-то в горле.

За мной, прямо в душевой кабине, стоял Валерио. Он был одет. Его мокрые от брызг волосы прилипли ко лбу, а глаза с тем же изучающим, пронзительным вниманием впивались в моё лицо. Его руки не убирались, продолжая скользить по моей мокрой коже, будто проверяя её на прочность.

— Ты совсем охренел? — прошептала я, и голос мой дрогнул, разрываясь между яростью и шоком. — Что ты тут делаешь?

— Я могу делать всё, что хочу, — проговорил он ровно, как будто констатируя погоду, его взгляд блуждал по моему мокрому лицу. — Я хочу помыться. Это мой дом, и я могу принимать любой душ, ванну... — Он начал расстёгивать свою мокрую от брызг рубашку, не сводя с меня глаз. — Джакузи. Кстати, как тебе вообще идея с джакузи? Я могу попросить, чтобы тебе поставили.

Он скинул рубашку на мокрый пол и принялся за ремень. Я стояла, окаменев, и смотрела на этого мужчину, на эту загадку, заключённую в плоть и кровь.

Он был старше меня всего на три года, но между нами лежала пропасть, глубже любого океана.

Мы были с разных планет, из разных реальностей, и его вторжение в мое единственное укрытие было лишь ещё одним подтверждением этого.

Я, стиснув зубы, развернулась обратно к стене и продолжила с ожесточением смывать шампунь, пытаясь делать вид, что его не существует, что это лишь галлюцинация, порождённая стрессом, но его присутствие было физическим, подавляющим.

Его рука вернулась на мою талию, властная и неумолимая, приковывая меня к месту и к этому унизительному, сюрреалистичному моменту.

Он прижался ко мне сзади, его обнажённое тело горячей плитой прилипло к моей мокрой спине, когда я наконец смыла шампунь. Его рука скользнула по моему животу, заставляя меня замереть. Каждое нервное окончание кричало о вторжении, о нарушении последних границ. Его губы оказались в сантиметре от моего уха, и тёплое дыхание смешалось со струями воды.

— Так что, Анна? — прошептал он, и в его голосе слышалась привычная настойчивость, приправленная игрой. — Джакузи хочешь? С гидромассажем. Говорят, расслабляет. Тебе явно не помешало бы расслабиться.

— Ладно, — выдавила я, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя следы. — Пусть ставят. Только отвали от меня.

Он так же внезапно, как и появился, разомкнул объятия и вышел из душа, не сказав больше ни слова.

Я схватила большое банное полотенце и с дрожащими руками обмотала его вокруг себя, пытаясь создать хоть какую-то иллюзию защиты, барьер между мной и этим миром.

Он же, небрежно накинув маленькое полотенце на бёдра, вышел из ванной, оставив за собой мокрые следы на кафеле.

Я вернулась в комнату и опустилась на край кровати, чувствуя, как отступающий адреналин оставляет после себя лишь разбитость и горечь.

Прошло минут пять. Дверь открылась без стука. Он стоял на пороге, уже одетый в свежие шорты и футболку, пахнущий чистотой и своим обычным, терпким одеколоном.

— Пошли.

Я молча встала и поплелась за ним. Он вёл меня по бесконечным коридорам, спустился на первый этаж и свернул вглубь особняка, в часть, где я ещё не бывала. Он открыл тяжёлую деревянную дверь, и я увидела её. Огромную, тёмную, встроенную в пол джакузи. Вода в ней уже бурлила, наполняя воздух паром и тихим гулом.

Я, не глядя на него, подошла к краю, сбросила полотенце на пол и шагнула в горячую, пузырящуюся воду.

Было уже плевать на стыд, на условности. Плевать на всё.

Он появился рядом через мгновение, так же сбросив с себя одежду. Вода вспенилась, когда он вошёл. Я инстинктивно отодвинулась к противоположному краю.

— Убегаешь, — вздохнул он с притворной усталостью и начал медленно, целенаправленно двигаться ко мне через облако пузырьков, словно акула, чувствующая кровь. — Всегда ты от меня убегаешь. Даже здесь, в четырёх стенах.

— Ты назвал меня шлюхой, — резко сказала я, останавливая его. Голос прозвучал громче, чем я ожидала, и эхом отразился от кафельных стен. — Просто так, потому что не смог справиться с правдой.

Он остановился, вода доходила ему до груди. Его взгляд стал холодным и оценивающим.

— И ты дуешься из-за одного слова? — он коротко, беззвучно рассмеялся, и звук был резким, как щелчок. — Мятежная принцесса, хватит дуться как избалованный ребёнок. Слово — это просто звук.

— Серьёзно? — я недоверчиво выдохнула, чувствуя, как гнев поднимается во мне горячей волной. — Мне это говорит Валерио Варгас, который только что пнул из-за ярости миску с водой перед беззащитными животными? Который не может контролировать свои импульсы, как трёхлетка?

Его лицо на секунду стало каменной маской. В глазах вспыхнула знакомая, опасная искра, предвещавшая бурю.

— Я утоплю тебя сейчас в этой самой воде, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово било по нервам, как удар тока. — Без свидетелей.

— Иди нахер, — парировала я, не отводя взгляда. Я не знала, откуда во мне взялась эта дерзость. Может, от полной, абсолютной усталости. Может, от понимания, что хуже уже не будет, но я не собиралась отступать. — Сделай это или замолкни наконец.

Он откинулся назад и раскинул руки по краю джакузи, его поза была нарочито расслабленной, но взгляд, пристальный и не моргающий, был устремлён на меня, словно пригвождал к месту.

Я скрестила руки на груди и присела ниже в воде, почти по подбородок, инстинктивно пытаясь стать меньше, создать хоть какую-то дистанцию, хоть иллюзию защиты.

Внезапно, без предупреждения, он резко оттолкнулся и за долю секунды преодолел разделявшее нас пространство. Я вскрикнула от неожиданности и рефлекторно вскочила на ноги, вода с шумом хлынула с моего тела. Мозг выдал единственную мысль:

«Он сейчас исполнит свою угрозу».

Но нет...

Он просто подплыл вплотную и остановился. Его лицо было всего в сантиметрах от моего. Глаза, тёмные и бездонные, изучали моё искажённое страхом лицо, словно читая книгу.

— Ты меня ненавидишь, — констатировал он тихо.

— Да что ты! Правда что ли? — я поморщилась, пытаясь скрыть дрожь в голосе за тонкой завесой сарказма. — Я думала, это не так заметно! А ты такой проницательный!

Его рука молниеносно взметнулась из воды и впилась в мои волосы у затылка. Он с силой притянул мою голову к себе, так что наши лбы почти соприкоснулись. Вода капала с его ресниц ему на щёки, как слезы.

— Мятежная принцесса, — прошипел он, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой, кипящей ярости. — Скоро... Очень скоро я захочу тебя убить. По-настоящему. А когда я хочу убить... — его пальцы сжались в моих волосах так, что в глазах потемнело от боли, — То я это делаю. И я уже почти... Уже почти хочу тебя убить.

Эти слова повисли в парильном воздухе ванной, густые и сладкие, как яд. В них не было бравады. Не было угрозы как инструмента контроля. Это было холодное, безжалостное прогнозирование. Приговор, вынесенный ей самому себе.

Он смотрел на меня и видел в моих глазах ту самую, чистую, незамутнённую ненависть, что подпитывала его собственное желание уничтожить меня.

Это был порочный круг, замкнувшийся в бурлящей воде джакузи, и единственным возможным финалом в нём была моя смерть.

Я не отвела взгляда.

Страх куда-то испарился, сгорел в адреналиновом огне, оставив после себя лишь ледяную, безразличную пустоту.

В его глазах бушевала буря — ярость, одержимость, та самая тьма, что гнала его вперёд.

— Так сделай это, — прошептала я, и мой голос был на удивление ровным, почти спокойным. В нём не было вызова, не было мольбы. Было лишь усталое, окончательное принятие. — Чтобы твои демоны наконец отступили, чтобы они перестали мучать тебя. Сделай это, Валерио. Я не буду сопротивляться.

Его рука, молниеносная и неумолимая, впилась мне в шею. Пальцы сжались, не перекрывая дыхание полностью, но обещая сделать это в следующее мгновение. Он притянул меня к себе так близко, что я почувствовала его прерывистое, горячее дыхание на своих губах. Его глаза, расширенные и почти чёрные, впивались в мои, выискивая последние следы страха, тень сожаления.

А  я медленно подняла свои руки и положила их на его предплечья.

Мои ладони просто легли на его напряжённые, как стальные тросы, мускулы, на кожу, покрытую каплями воды.

Мы замерли в этом смертельном объятии посреди бурлящей воды — он, готовый стать орудием своих демонов, и я, принявшая их приговор. И в этой тишине, нарушаемой лишь гулом джакузи, решалась не только моя жизнь, но и что-то в нём самом.

Сломает ли он последний барьер и станет окончательным монстром? Или что-то в этом молчаливом, странно нежном прикосновении моих рук к его коже заставит демонов отступить?

Ответ висел на волоске, зажатом между его сжимающимися пальцами.

Он разжал пальцы.

Воздух с шипением ворвался в мои лёгкие, но я не сделала ни глотка, застыв в немом оцепенении.

Мои руки сами собой опустились, отпустив его предплечья. Он, не говоря ни слова, развернулся и с грацией хищника вылез из джакузи, его мокрое тело блестело в тусклом свете ванной.

Он стоял ко мне спиной, и его спина, покрытая замысловатыми татуировками, была напряжена, как тетива лука.

— Значит, ты трус? — тихо, но отчётливо, почти разборчиво, спросила я ему в спину. — Не смог?

Он замер.

— Раз сказал, что хочешь убить, то делай, Валерио. Или ты только на словах храбрый?

Он стоял неподвижно, совершенно голый, повернувшись ко мне спиной, и всё его существо излучало такую концентрацию чистой, нефильтрованной ярости, что воздух в комнате стал густым и тяжёлым.

Затем он развернулся. Его глаза были двумя раскалёнными угольками, горящими в бледном, искажённом гримасе лице.

Он бросился в воду, как торпеда, поднимая волну, которая захлестнула мне лицо, ослепив и заставив захлебнуться. Прежде чем я успела среагировать, его рука впилась в мои волосы, откинув голову назад с такой силой, что хрустнула шея.

Его губы грубо прижались к моим в поцелуе, который не имел ничего общего с нежностью. Он укусил меня за нижнюю губу до крови, и я завизжала от боли и шока прямо ему в рот, звук потерялся в его ярости.

Одной рукой он продолжал держать меня за волосы, пригвождая к месту, а другой с силой заломил мне руки за спину, лишая всякой возможности сопротивляться, превращая в марионетку.

Он толкнул меня назад, и я с глухим стуком ударилась спиной о твёрдый, холодный борт джакузи. Острая, яркая боль пронзила позвоночник, отозвавшись эхом в висках. Затем он грубо закинул мою ногу себе на бедро, широко раздвинув меня, и без всяких прелюдий, без намёка на желание, одним резким, разрывающим, болезненным толчком вошёл в меня.

Я выгнулась, как от удара током, подавив новый крик, который подкатил комом к горлу. Он прижал мою голову к скользкому, мокрому бортику, не дав ей двигаться, и начал двигаться.

Это был акт чистого насилия, немого гнева, утверждения власти самым примитивным способом.

Каждое его движение было шлепком, каждое глубокое проникновение — напоминанием, что моё тело было всего лишь территорией, которую он захватывал и опустошал, землёй, которую он выжигал дотла.

Я лежала, пригвождённая к борту его телом, и смотрела в потолок, чувствуя, как по щекам смешиваются с водой горячие, бессильные слёзы.

Он мстил мне.

Не за что-то конкретное, а за саму мою жизнь, за моё «нет», за мою волю, за ту самую «жизнь», которой, как он считал, ему не хватало. В этом болезненном, унизительном акте он пытался не просто обладать мной, а уничтожить то последнее, что во мне оставалось — саму способность чувствовать это как насилие.

Он не закончил, не найдя в этом ни своего удовлетворения, ни моего полного слома. Он просто резко, почти с отвращением, вышел из меня, оставив после себя лишь тянущую, неприятную пустоту и смутную боль. С тем же слепым, неконтролируемым порывом ярости он выпрыгнул из джакузи, вода хлынула на пол широкой лужей. Он схватил валявшееся на полу полотенце, наспех, небрежно обмотал его вокруг бёдер и, не сдерживаясь, с размаху ударил кулаком по стеклянной дверце душевой кабины.

Хруст разбитого стекла оглушительно прозвучал в тишине, словно выстрел. Осколки дождём посыпались на кафель, звеня и рассыпаясь тысячами острых осколков.

Он не оглянулся, не издал ни звука, не проверил, не поранен ли. Просто вышел из комнаты, и тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась за ним, оставив в воздухе вибрацию и едкий запах озона от внезапно вспыхнувшей, ничем не сдержанной ярости.

Я медленно, как автомат, сползла с бортика в воду. Горячая вода обжигала кожу, но не могла согреть внутренний холод, ледяное озеро, образовавшееся внутри.

Я провела языком по губе — солоноватый, металлический привкус крови заполнил рот. Спина ныла в том месте, где я ударилась о твердый край. И по щекам, смешиваясь с водой из джакузи, текли слёзы.

Но нет, в этот раз мне не было неприятно. Не было того всепоглощающего стыда, унижения, чувства осквернения, что были раньше. Не было моральной боли, разрывающей душу на части. Была лишь простая, почти что примитивная, физическая боль.

Боль от разбитой губы.

Боль от ушиба на спине.

Чистая, незамутнённая реакция организма на повреждение, на нарушение целостности тканей. Именно от этой боли, конкретной и локализованной, текли слёзы.

Это были слёзы не души, а нервных окончаний, рефлекс, а не эмоция. И в этом странном, пугающем разделении — где тело плакало, а разум лишь холодно, со стороны, констатировал факт повреждения — заключалась новая, ужасающая реальность.

Он своим насилием, кажется, добился неожиданного, обратного эффекта: он не сломал меня морально, не добился полной покорности духа, но притупил внутри, отделив физические страдания от душевных, словно проведя скальпелем по живой связи между телом и душой.

И теперь я плакала, как плачет загнанное и избитое животное — не от осознания своей судьбы, не от унижения, а просто потому, что было больно.