18. Тир.
По подсчетам, если быть точной, наверное, я уже в этой Испании неделю.
Ровно неделю.
А приезжала я сюда на полторы недели. Получается, что у меня осталось всего ничего — несколько дней. И если я не вернусь в отель, не выйду на связь... Моя мать и отец будут волноваться.
Сначала звонки, потом сообщения, затем паника, обращение в полицию, в посольство...
Этот сценарий, который раньше казался бы надуманным кошмаром, теперь висел надо мной дамокловым мечом. Внешний мир, моя прежняя жизнь, начал отчаянно подавать сигналы, и я чувствовала, как время утекает сквозь пальцы.
С того дня, как мы с Валерио застряли в лабиринте, прошло два дня. Два дня полного, оглушительного молчания.
Он не появлялся на завтраках, не приходил ко мне, не пытался возобновить свои садистские игры.
Охранники, как тени, сопровождали меня из комнаты в столовую и обратно, их лица были бесстрастны, как маски.
Между нами не было общения совершенно, но это не было спокойствием. Это было затишье перед бурей.
Воздух в особняке был густым и напряжённым, словно он сам, его хозяин, наполнял собой каждую молекулу пространства, даже не присутствуя физически.
Это была стена.
Высокая, невидимая и хрупкая, как стекло. Стена, которую он выстроил, и которая в любой момент могла рухнуть с оглушительным грохотом. И я, запертая по свою сторону, только и ждала, когда это произойдёт, сжимаясь от ожидания нового, неведомого витка его безумия.
Я проснулась сама, без привычного оглушительного стука в дверь и безличного объявления о завтраке. Тишина была непривычной и зловещей. Я помылась, механически прибрала волосы, надела лёгкий сарафан и вышла из комнаты. Коридор был пуст. Никакого сопровождения.
Я сама вышла из особняка, прошла через пустующую террасу и направилась к беседке. Стол был накрыт, но Валерио на своём месте не было. Всё было приготовлено только для одного человека.
Для меня.
Сев за стол, я стала медленно есть, почти не ощущая вкуса, и внимательно осматривала территорию.
Солнце светило так же ярко, птицы пели свои беспечные песни, но привычной картины не было. Не было его. Не было его тяжёлого, контролирующего взгляда.
И тут в голову, как ледяная игла, вонзилась мысль:
«А если Валерио просто раскусил мой план?»
Он ведь видел всё. Видел мою ярость, моё отчаяние. А потом — внезапную податливость, ответный поцелуй в бассейне. Он, с его дотошным, аналитическим умом, способным читать малейшие микровыражения...
Неужели он не заметил фальши? Неужели не понял, что моя «сдача» была слишком резкой, слишком выверенной?
«Не может такого быть...» — попыталась я убедить себя, но семя сомнения уже было брошено и начало прорастать, окутывая корнями холодный страх.
Вдруг его внезапное исчезновение — это не каприз и не передышка. Это — ответ.
Он дал мне ложное ощущение безопасности, пространство для манёвра, чтобы посмотреть, что я буду делать. Чтобы я сама себя выдала.
Возможно, прямо сейчас он наблюдает за мной из-за одного из этих многочисленных окон, изучая моё одиночество, читая тревогу на моём лице.
Я отложила вилку. Аппетит пропал напрочь. Если он и вправду раскусил мой план, то это означало не просто провал. Это означало, что я все это время ходила по краю пропасти, а он молча убирал доски у меня за спиной. И его возвращение будет не просто появлением — оно станет разоблачением. А последствия...
Я боялась даже думать о том, что последует за этим.
— Анна, — раздался голос за спиной.
Он прозвучал тихо, почти обыденно, но я вздрогнула так, будто грянул выстрел. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с такой бешеной скоростью, что звон в ушах заглушил все остальные звуки. Медленно, будто в тягучем кошмаре, я повернулась.
Позади стоял Валерио. Простая темная футболка, шорты, чуть влажные волосы — будто только из душа, но не это заставило меня похолодеть. Его взгляд... Ни тени насмешки, ни привычной ярости, ни даже ледяного безразличия. Только странная, пронизывающая изучаемость. Он смотрел на меня так, словно пытался прочесть каждую тайную мысль, каждую скрытую трещину в моем фасаде.
— Ты... Ты напугал меня, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул, выдавая весь тот ужас, что сковал меня изнутри.
Он не ответил. Не усмехнулся. Не бросил колкости. Он просто продолжал смотреть.
Он подошел ко мне с той же звериной грацией, что всегда была в его движениях. Поставил стул не напротив, а рядом, так близко, что его колено почти касалось моего. Пространство между нами исчезло, его присутствие стало осязаемым гнетом.
— Продолжай есть, — тихо сказал он, кивнув на мою тарелку. — Еда остывает.
Я, словно загипнотизированная, послушно подняла вилку. Сделала несколько механических движений, не чувствуя вкуса.
И в этот момент его рука легла на мое колено. Пальцы были на удивление теплыми, а прикосновение — мягким, почти ласковым. Он слегка провел большим пальцем по коже через тонкую ткань сарафана.
Я замерла с вилкой в воздухе, не в силах скрыть недоумение.
— Что... Что-то случилось? — спросила я, и голос прозвучал громче, чем нужно. — Почему ты вдруг исчез? Сначала тот вечер, потом смех в ливне, а потом пустота. А теперь появляешься вот так, с таким взглядом... И это прикосновение... О чем это, Валерио?
Я попыталась мягко убрать его руку, но его пальцы лишь слегка сжали мое колено — не больно, но достаточно твердо, чтобы я поняла: отступать не позволено.
Он наклонился ко мне ближе, и его дыхание коснулось моей щеки.
— Ничего не случилось, Анна. Абсолютно ничего из того, о чем ты могла бы подумать, — его губы растянулись в легкой, беззвучной улыбке, которая не дотянулась до глаз. — Просто иногда нужно дать ситуации отстояться. Дать мыслям улечься. И твоим и моим. А сейчас все хорошо.
Его слова висели в воздухе тяжелыми, нерасшифрованными символами. Каждое из них было обманчиво спокойным, но за ним угадывалась бездна скрытых смыслов.
Но в его взгляде, в этой напряжённой близости, в этом властном прикосновении читалось обратное.
— Я провинилась? — прошептала я, чувствуя, как его дыхание опаляет кожу на моём плече. — Ты смотришь на меня так, будто я совершила что-то ужасное. Скажи прямо.
— Нет, — он покачал головой, и его нос с лёгким, почти животным движением уткнулся мне в плечо. Он обнюхал меня, будто проверяя запах, и отстранился. — Просто интересуюсь. Как дела?
Я замерла. Мозг отказывался обрабатывать этот внезапный, бытовой вопрос в середине психологической пытки.
— Что? — выдавила я, не в силах сообразить ничего другого. — Ты исчез на несколько дней, появился ни с того ни с сего, и спрашиваешь, как у меня дела? Серьёзно?
— Я спрашиваю. Как дела, — повторил он с лёгкой насмешкой, вернувшейся в голос. — Или ты разучилась понимать простые вопросы?
— Нормально, — ответила я автоматически. — Если не считать, что я твоя пленница в золотой клетке. А у тебя как, Валерио? Удалось решить все свои дела?
— А когда... — он замолчал и пристально посмотрел мне в глаза, его взгляд стал тяжёлым и серьёзным. — Когда у тебя были последние месячные?
Воздух застыл в моих лёгких. Я застыла, ощущая, как по спине пробегает ледяная волна. Все пазлы — его исчезновение, изучающий взгляд, это странное, псевдозаботливое поведение — с грохотом встали на свои места.
— Погоди, — голос мой дрогнул, хотя я изо всех сил старалась его контролировать. Я выгнула бровь, пытаясь изобразить насмешку. — Ты думаешь, что я могла забеременеть? От двух раз? Это смешно.
— Нет, — он резко мотнул головой, отмахиваясь от этого предположения, как от назойливой мухи. — Просто мне интересно. Хочу знать всё о том, что принадлежит мне. Включая цикл.
Я сузила глаза, пытаясь разгадать его. В его словах не было ни капли правды. Он что-то скрывал.
— Все отвали, — вдруг резко выдохнул он, вскочил со стула, сделал шаг, словно собираясь уйти, и так же внезапно, с раздражённым вздохом, снова уселся на своё место. — Ешь. Не заставляй меня повторять.
Он отвернулся, уставившись куда-то в сад, его пальцы нервно постукивали по столу. Вся его поза излучала напряжение и какую-то внутреннюю борьбу.
Он вообще непонятный.
«Придурок» — пронеслось у меня в голове, но это была слабая попытка защититься от нарастающей паники. Его вопрос был не случайным. Он был взвешенным и выверенным.
И то, что он так нервно среагировал на мою прямую отповедь, лишь подтверждало — я попала в точку. Мысль о возможной беременности, пусть и маловероятная, явно занимала его.
Я могла стать инкубатором...
— Ты не можешь быть беременна от меня, — он фыркнул, и его смех прозвучал резко, почти неестественно. В нём слышалась не насмешка, а какое-то странное, нервозное облегчение. — У меня всё под контролем.
— Да всё успокойся, — я отодвинула стул и встала, чувствуя, как меня начинает трясти от этой дурацкой, напряжённой беседы. — Ты меня бесишь, Валерио. Ты задаёшь идиотские вопросы, а потом ведёшь себя как сумасшедший.
Я развернулась и пошла прочь от беседки, не оглядываясь, но не успела я сделать и пары шагов, как он догнал меня и сильной рукой схватил за запястье, заставив остановиться. Я повернулась и посмотрела на него с вызовом.
— Что? — я выгнула бровь, стараясь скрыть учащённое сердцебиение. — Решил продолжить этот странный допрос?
— Прогуляться надо, — заявил он, и его взгляд снова стал деловым, отстранённым. — Сменим обстановку.
— Я не буду, как в прошлый раз, бежать за твоей машиной, — вздохнула я, сжимая свободную руку в кулак. — Надоело уже это катание с горок.
— Та не так, — он отмахнулся, словно от назойливой мухи. — Просто съездим в тир. Да и мне надо пообщаться там с людьми.
Его слова повисли в воздухе. «Пообщаться». В его устах это слово звучало зловеще.
— Что ты имеешь в виду «пообщаться»? — спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Убить? Или пытать? Или это ещё один твой спектакль?
— Нет, — он коротко рассмеялся, но в его глазах не было веселья. — Это мои люди. Обычная деловая встреча. Собирайся. Одевайся по-спортивному, на всякий случай... — он сделал многозначительную паузу, — Если я решу снова тебя выгулять. Хотя сегодня, возможно, всё будет иначе.
Я покачала головой, чувствуя, как усталость и раздражение накатывают новой волной.
Этот человек был ходячим противоречием, но спорить было бесполезно.
Я выдернула руку из его хватки и, не говоря ни слова, пошла к себе в комнату.
Внутри царил хаос эмоций, но я действовала на автомате. Надела удобные шорты, простой топик, заплела волосы в тугой конский хвост — практично, ничего лишнего. Каждое движение было отточенным и быстрым.
Спустившись вниз, я увидела, что его машина с убранным верхом уже ждала у подъезда. Он сидел за рулём, в тёмных очках, и что-то негромко говорил в телефон. Увидев меня, он бросил в трубку короткое «потом» и отключился.
Я молча села на пассажирское сиденье, пристегнулась и уставилась вперёд, на дорогу. Мы тронулись, и ветер снова принялся трепать мои волосы, но на этот раз я не чувствовала ни страха, ни даже злости. Лишь тяжёлую, гнетущую уверенность, что эта «прогулка» в тир будет не тем, чем он её пытается представить.
В его мире просто ничего не бывало.
Мы приехали к невзрачному серому зданию на окраине города. Никаких вывесок, никаких опознавательных знаков. Это нифига не был тир — не было ни мишеней, ни звуков выстрелов, ни других посетителей. От места веяло холодной, официальной безликостью.
Мы зашли внутрь.
Воздух пах пылью, металлом и слабым, но едким запахом оружейной смазки. Помещение напоминало не коммерческий тир, а скорее закрытое стрельбище для тренировок спецподразделений — длинные бетонные коридоры, глухие бронированные двери, повсюду усиленная звукоизоляция.
Я нахмурилась, чувствуя, как по спине ползут мурашки, и покорно шла за Валерио, стараясь не отставать.
Он остановился в просторном, пустом зале с высоким потолком и стенами, обитыми пористым звукопоглощающим материалом.
— Постой тут, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — К тебе сейчас подойдёт человек и сделаешь всё, что скажут. Поняла?
— И что ты делаешь? — раздражённо спросила я, озираясь по сторонам. Атмосфера была слишком зловещей для «обычной встречи». — Это что, ещё один твой спектакль? Или настоящая казнь на этот раз?
— Ничего. Всё, закрой рот и стой, — резко и грубо отрезал он, и в его голосе не осталось и следа недавней псевдозаботливости. Теперь в нём звучала лишь холодная сталь.
Я сжала губы, скрестила руки на груди и осталась на месте, пока он удалялся вглубь зала. Его шаги гулко отдавались в звенящей тишине.
Через несколько секунд ко мне приблизился незнакомый мужчина в простой тёмной одежде. Его лицо было бесстрастной маской.
— Пойдёмте, — коротко бросил он и жестом показал следовать за собой.
Он подвёл меня к дальней стене, и тут я их увидела. Чёрные, массивные металлические скобы, вмурованные в бетон на уровне пояса и у пола. Оковы.
Ледяной ужас сковал меня.
— Что вы делаете?! — почти закричала я, когда мужчина с той же безжизненной эффективностью взял мою руку и пристегнул запястье к одной из скоб. — Нет! Отстань!
Я попыталась вырваться, но его хватка была железной. Он пристегнул вторую руку, затем одну ногу, другую...
Я оказалась распятой на стене, беспомощная и уязвимая, как бабочка в коллекции.
И в этот момент я увидела его.
Он стоял в двадцати метрах от меня, лицо его было скрыто в тени, но в руке он держал пистолет. Оружие смотрело в мою сторону. Воздух перестал поступать в лёгкие.
Это не была тренировка. Это была казнь.
— Хочешь жить — не дергайся, — раздался его голос из темноты. Он был ровным, почти бесстрастным, как у инструктора на уроке. — Просто побудь столбиком. Покажу тебе, что такое настоящая меткость.
Прежде чем я успела что-либо понять, грянул первый выстрел. Оглушительный грохот ударил по барабанным перепонкам, и я инстинктивно вжалась в стену, зажмурившись.
И тут же почувствовала, как стена позади меня сдвинулась. Лёгкий, плавный толчок заставил меня качнуться вперёд на удерживающих руках.
Я открыла глаза от ужаса. Стена, к которой я была прикована, медленно и бесшумно ехала вдоль зала, как живая, огромная мишень. А Валерио стоял на одном месте и целился.
Второй выстрел.
Третий.
Пули со свистом впивались в деревянную обшивку стенда, в сантиметрах от моего тела. Одна просвистела так близко подмышкой, что я почувствовала движение воздуха и едкий запах раскалённого металла и пороха.
— Пожалуйста! Остановись! — закричала я, и мой голос сорвался на истеричный вопль. — Валерио, прошу тебя! Я сделаю всё, что угодно!
— А я разве просил что-то делать? — его голос донёсся спокойно, почти лениво. — Просто стой и дыши.
Он не целился в меня. Он очерчивал меня.
Пули ложились слева и справа, над головой, у самых ног, создавая смертоносный контур вокруг моего силуэта. Каждый выстрел был ударом по психике, каждое попадание — напоминанием, что следующая пуля может оказаться на несколько сантиметров ближе.
Пытка абсолютной, безоговорочной властью над жизнью и смертью.
Он заставлял меня чувствовать каждую клеточкой своего тела, что я — всего лишь бумажная мишень в его тире, и его меткость — единственное, что удерживает меня от небытия.
Он перестал.
Резкая тишина, оглушительная после грохота выстрелов, обрушилась на зал.
Я вся дрожала, как в лихорадке, слёзы текли по лицу ручьями, смешиваясь с потом и пылью. Глаза, зажмуренные от ужаса, я медленно открыла.
И увидела, как он отбросил пистолет, и на его месте появился автомат.
В ту же секунду стена, к которой я была прикована, дёрнулась и с низким гулом понеслась вдоль зала с удвоенной скоростью. Моё тело напряглось, сердце заколотилось с такой силой, что в висках потемнело.
Давление страха ударило в голову, волной тошноты и головокружения.
Тогда он начал.
Не отдельные выстрелы, а оглушительная, непрерывная очередь. Грохот автомата заполнил всё пространство, сотрясая стены и вдалбливаясь в сознание. Я дико закричала, но собственный крик потонул в этом аду. Я сжалась в комок, насколько позволяли оковы, пытаясь стать меньше, незаметнее. Меня трясло так сильно, что зубы выбивали дробь.
Паническая атака накрыла меня с головой — земля уходила из-под ног, в груди не хватало воздуха, сердце готово было разорваться. Я задыхалась, ловя ртом воздух, который, казалось, выгорел от пороховых газов. А он всё стрелял и стрелял, и свист пуль стал саундтреком моего приближающегося помешательства.
И вдруг щёлк и тишина. Оглушительная, звенящая. Очередь оборвалась.
Автомат умолк.
Я не сразу осознала, что произошло. Всё ещё сжавшись в ожидании удара, я чувствовала, как по мне бьёт крупная дрожь. Затем послышались шаги. Кто-то подошёл, и я услышала щелчки замков. Оковы на запястьях и лодыжках расстегнулись.
Ноги, ватные от страха, не удержали меня. Я рухнула на холодный бетонный пол, как тряпичная кукла. Воздух с силой вырвался из лёгких, и я лежала, беспомощно вздрагивая, пытаясь хоть как-то вдохнуть, но горло было сжато спазмом.
Мир плавал перед глазами, залитый слезами и отчаянием.
Я была просто оболочкой, из которой вынули всё содержимое — волю, надежду, саму способность мыслить. Остался только первобытный, животный ужас и полная, безоговорочная пустота.
Валерио медленно подошёл ко мне. Я сидела на коленях, сгорбившись, мои ладони упирались в холодный, пыльный бетон.
Я не существовала.
Не было мыслей, не было чувств — лишь вибрация от адреналина, медленно утихающая в онемевшем теле, и густая, чёрная пустота внутри.
Он остановился прямо передо мной, его тень накрыла меня.
— Спасибо за сотрудничество, — произнёс он, и его голос прозвучал так же ровно и деловито, как если бы он благодарил партнёра по бизнесу за успешную сделку. — Мне понравилось. Ты была прекрасной мишенью. Очень выразительной.
Я медленно подняла на него голову. Слёзы текли по моему лицу безостановочно, но я уже даже не пыталась их смахнуть.
Я смотрела на него. Не с ненавистью, не со страхом. Я смотрела на него, как смотрят на стихийное бедствие, на ураган или извергающийся вулкан — как на нечто безумное, неотвратимое и не принадлежащее к миру разумных существ.
Я хотела что-то сказать. Проклясть его, плюнуть ему в лицо, умолять о пощаде, но из моего горла, сдавленного спазмом, вырвался лишь звук. Не крик, не слово. Это был низкий, хриплый, животный стон. Звук, который издаёт загнанный и добитый зверь, когда из него уходит последний дух. В нём была вся моя сломленная воля, весь выжженный дотла ужас, вся бездна отчаяния.
Я просто сидела и смотрела на него, и этот немой, полный первобытной боли взгляд, должно быть, был красноречивее любых слов.
Он присел передо мной на корточки, его глаза теперь были на одном уровне с моими. Его пальцы, грубые и тёплые, коснулись моих щёк и принялись вытирать слёзы, которые продолжали течь сами по себе, словно из неиссякаемого источника.
— Ну, не нужно плакать, — прошептал он, и его голос внезапно стал низким, почти нежным. Это было так же противоестественно, как и всё остальное. — Ты ведь жива. Я тебя не убил. Я просто хотел, чтобы ты поняла, чтобы ты почувствовала кожей... На что это похоже — быть полностью в моей власти, чтобы ты никогда не забывала. Все хорошо.
Слова «все хорошо», прозвучавшие после кошмара, который я только что пережила, были настолько чудовищны, что не нашли во мне никакого отклика.
Я даже не смогла содрогнуться. Я просто смотрела, всё так же не в силах издать ни звука. Горло было сжато железными тисками шока.
Он потянулся к моим волосам и потрогал мой растрёпанный конский хвост, его пальцы провели по прядям.
— Знаешь... Надо погулять, — заявил он, и на его губах появилась лёгкая, задумчивая улыбка. — Подышать свежим воздухом. На набережной. Помнишь, там, где собаки? Мы могли бы покормить их снова.
Он говорил о нашей первой , случайной встрече так, будто это были светлые воспоминания, а не пролог к моему личному аду.
Эта извращённая сентиментальность была последней каплей, переполнившей чашу моего онемения.
Он взял меня за руку и попытался поднять, но мои ноги были ватными и не слушались.
Я просто обвисла на его руке, как тряпичная кукла.
Тогда он, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки, как ребёнка. Моя голова бессильно упала ему на плечо. Он нёс меня через пустой, зловещий зал, мимо стен, испещрённых свежими следами от пуль, которые всего несколько минут назад очерчивали моё тело.
Он вышел из здания, и слепящее солнце ударило мне в глаза.
Валерио усадил меня на пассажирское сиденье его машины, пристегнул ремень, как заботливый отец, и закрыл дверь.
Я сидела, уставившись в одну точку, всё ещё не в силах пошевелиться, пока он обходил машину и садился за руль.
Двигатель заурчал, и мы тронулись.
Он вёз меня на набережную — то самое место, где когда-то начался мой кошмар, — как будто ничего не произошло. Как будто он не пытал меня страхом всего несколько минут назад.
В этом безумии не было никакой логики, только леденящая душу уверенность, что так будет всегда.
Цикл ужаса и ложного утешения будет повторяться снова и снова, пока от меня ничего не останется.