17. Лабиринт.
Я схватила всё, что осталось на моей тарелке — холодный соус, кусок хлеба, несколько оливок — и, не целясь, с силой швырнула в него.
— Получил обслуживание высшего класса? Чёртова испанская свинья! — прошипела я, и слова вырвались хриплым, сорванным шепотом, полным всей накопленной ненависти.
И в тот же миг, не дожидаясь реакции, я вскочила со стула так резко, что он с оглушительным грохотом опрокинулся на каменный пол. И бросилась прочь. Бежать. Инстинктивно, отчаянно.
Почему я побежала?
Потому что он вскочил. Но не просто поднялся. Он, словно разбуженный взрывом, с ревом откинул от себя весь стол. Фарфор с грохотом разлетелся вдребезги, столовые приборы звякнули, стекло бокалов — всё это смешалось в оглушительную какофонию. И прежде чем последние осколки упали на землю, он уже рванул за мной.
Я убегала по его территории особняка. Ноги несли сами, подгоняемые чистым, животным страхом.
Я мчалась по знакомым дорожкам, которые всего несколько часов назад казались такими красивыми, а теперь стали лабиринтом ужаса. Тёмные силуэты кипарисов казались немыми свидетелями, а свет из окон особняка — осуждающими глазами.
Я слышала за спиной его тяжёлое, яростное дыхание и гулкие шаги, сокрушающие гравий.
Он не кричал. Он просто преследовал.
И это молчание было громче любого рёва. Это была погоня не за человеком, а за собственностью, осмелившейся бросить вызов. И я знала, что убежать невозможно. Но инстинкт, древний и неумолимый, заставлял ноги двигаться вперёд, в ночь, прочь от нарастающего грома его шагов.
Я металась по дорожкам, сердце колотилось так, что отдавалось в висках оглушительным стуком. Ноги подкашивались, в горле стоял ком от страха и нехватки воздуха.
И вот я выскочила на открытое пространство — и узнала его. Тот самый сад, где я увидела, как убили мужчину.
От этого воспоминания по спине пробежал ледяной холод.
Я рванула дальше, почти не видя дороги, и вскоре кусты сомкнулись вокруг меня, образовав высокие, подстриженные стены.
Лабиринт.
Я заблудилась в его чёртовом лабиринте.
Я бежала, поворачивая наугад то направо, то налево, мои тапочки бесшумно шлёпали по утрамбованной земле. Сзади, уже совсем близко, донёсся его голос. Он не бежал теперь. Он просто шёл. Его шаги были медленными, размеренными, и от этого становилось ещё страшнее.
— Беги. Беги, блять, пока можешь! — крикнул он мне вслед, и в его голосе не было злости. Было наслаждение. Предвкушение охоты.
Я прижалась к колючей стене из кустов, пытаясь заглушить собственное дыхание. И тогда в ночной тишине грянул выстрел.
Он был оглушительно громким. Эхо раскатилось по всему лабиринту, заставляя содрогнуться каждую ветку, каждый лист. Это был не выстрел в воздух. Это был выстрел-послание.
Я могу стрелять. Я могу убить. И ты не знаешь, куда летит пуля.
Инстинкт сжал меня в комок. Разум отключился. Я, не раздумывая, отпрыгнула от дорожки и с силой втиснулась в густую, колючую чащу, пригнувшись к самой земле. Ветки впивались в кожу через тонкую ткань худи, но я почти не чувствовала боли. Всё моё существо было сосредоточено на одном — замереть, не дышать, стать невидимой.
Издали донёсся его смех — низкий, довольный. Он знал, что я где-то здесь и он знал, что я напугана до смерти.
Он проходил так близко, что я слышала его ровное дыхание и чувствовала вибрацию шагов по земле и он напевал. Тихую, беззаботную песенку на испанском языке. Этот бытовой, почти мирный звук был леденяще душу контрастом на фоне только что прозвучавшего выстрела.
Я вжалась в землю ещё сильнее, прикрыв рот ладонью, чтобы заглушить собственное дыхание, которое казалось мне оглушительно громким.
— Анна, — его голос прозвучал совсем рядом, спокойно и почти ласково. — Выходи. Я ничего не сделаю тебе.
Он сделал паузу, и я услышала, как он с наслаждением вдыхает ночной воздух.
— Знаешь, в чем разница между нами? — продолжил он, и его голос внезапно стал жестким, как сталь. — Я не прячусь в кустах, как испуганная мышь. Я не бросаю еду, как капризный ребенок. Когда я хочу что-то разбить — я разбиваю. Когда я хочу стрелять — я стреляю. А когда я хочу свою игрушку...
Сердце ёкнуло. Это была ложь. Я знала, что это ложь, но сидеть в колючих кустах, в полной темноте, слыша его шаги это было невыносимо. Паралич страха боролся с отчаянием загнанного зверя.
Плевать.
Лучше я выйду сразу, чем буду сидеть и сходить с ума от ужаса.
Я медленно, неловко поднялась из-за кустов, отряхивая с дрожащих рук прилипшие листья.
— Я не хотела! Это вспышка гнева! — воскликнула я, и голос мой дрожал, выдавая весь испуг.
Он повернулся. На его лице не было и тени той ярости, что была несколько минут назад. Он спокойно отряхнул с плеча какую-то соринку, затем протянул мне руку — открытой ладонью вверх, как будто предлагая помощь. Я, не раздумывая, вложила свою холодную, потную ладонь в его, и он сильной, уверенной рукой вытащил меня на дорожку, выровняв перед собой.
Он окинул меня насмешливым взглядом с ног до головы, оценивая моё помятое, перепачканное землёй состояние.
— Оцениваю твою подачу на пять из десяти, — заявил он с деловой серьёзностью. — Эмоционально, ярко, но не хватает, пожалуй выпивки, чтобы добить образ истеричной русской красавицы.
Я замерла, смотря на него, не в силах понять. Мозг отказывался обрабатывать эту смену декораций.
Только что он с рёвом опрокидывал стол, гнался за мной, стрелял... А сейчас стоял передо мной и с лёгкой шуткой критиковал моё «выступление».
Эта внезапная, безумная нормальность была мне непонятна. Она говорила о том, что его ярость — это лишь один из инструментов, один из режимов, которые он включает и выключает по желанию и, что он настолько уверен в своей власти, что может позволить себе шутить, когда за секунду до этого мог убить.
— Надо нам, пожалуй, спать да, — задумчиво проговорил он, словно обсуждал планы на завтрашний день, а не подводил итог ночи, полной погонь, выстрелов и психологических пыток. — Мы просто сегодня устали. Все очень устали и всё. Пора нам спать.
Его способность переключаться с одного режима на другой, абсолютно противоположный, была пугающей. Это было словно общение с существом, у которого напрочь отсутствовала какая-либо целостность личности. Я, всё ещё не оправившаяся от шока, просто кивнула и тихо прошептала, глядя в землю:
— Да... Ты прав.
Он развернулся и, всё так же держа меня за руку, уже не как пленницу, а скорее как заблудшего ребёнка, повёл за собой по извилистым тропинкам лабиринта, но через несколько поворотов его уверенный шаг замедлился. Он остановился на развилке, огляделся и нахмурился.
— Стой. А откуда мы пришли-то? — он повернулся ко мне, и в его глазах читалось неподдельное, почти комическое недоумение.
Я, всё ещё пребывая в полуступоре, лишь пожала плечами.
— Я не помню.
Он тяжко вздохнул, закатив глаза.
— Пиздец, — констатировал он с лёгкостью, с которой говорят о дожде. Потом потянулся в карман шорт, нащупал его и развёл руками. — Телефона нет. Видимо, выпал, когда стол опрокидывал. — Он посмотрел на меня. — В двойне пиздец. Ну что ж... Будем сейчас ходить до тех пор, пока не найдём выход или пока нас не найдут утром. Надеюсь, Ренато догадается.
Он снова взял меня за руку, но на этот раз его хватка была не властной, а скорее практичной.
Мы блуждали по лабиринту, и с каждой минутой его первоначальная уверенность таяла. Он ворчал себе под нос, проклиная садовника, который спроектировал эту «хуйню», и периодически останавливался, прислушиваясь.
Мы брели по тёмному лабиринту — он, глава мафиозного синдиката, заблудившийся в собственном саду, и я, его пленница, которую он вёл за руку, как будто мы были парой на неудачной ночной прогулке.
Абсурдность ситуации достигла такого накала, что я уже почти перестала её ощущать.
Была лишь усталость, опустошение и странное, призрачное чувство, что эта ночь никогда не закончится.
Мы провели в этом лабиринте не знаю сколько времени — может, час, может, больше.
Ночь окончательно сгустилась, луна скрылась за облаками, и в проходах между высокими кустами стало почти непроглядно темно.
Валерио всё так же держал меня за руку, но теперь его хватка изменилась. Она не была властной или демонстративной. Его пальцы скорее обвивались вокруг моих, и сквозь эту кожу я почувствовала лёгкую, едва уловимую дрожь.
Он шёл впереди, прокладывая путь, но вдруг крепче сжал мою руку, будто в самом деле ища в ней опоры.
Это было так непохоже на него, что я не выдержала.
— Валерио? — тихо позвала я, и мой голос прозвучал неестественно громко в окружающей тишине.
— Да? — он ответил шёпотом, не оборачиваясь.
— Ты дрожишь, — сказала я прямо, без обиняков. — Тебе холодно?
Он сделал паузу, будто проверяя свои ощущения.
— Да, — наконец ответил он, и его голос прозвучал устало. — Чуть-чуть прохладно.
Ночь и правда была не из тёплых, но его лёгкая одежда — лишь шорты — не могла быть единственной причиной. Эта дрожь была иной, нервной, но я не стала спорить.
— На, мою кофту, — предложила я и, не дожидаясь ответа, начала расстёгивать молнию на своём худи. — Мне просто жарко.
Он остановился и в полумраке я увидела, как он медленно принимает из моих рук тёплую, мягкую ткань. Он не стал надевать её, просто накинул себе на плечи, как пелерину, не застёгивая. Мы снова пошли, но дрожь в его руке, которую я снова почувствовала, не утихала, а наоборот, казалось, она стала чуть заметнее.
«Что за херня?» — пронеслось у меня в голове.
Этот человек, который только что стрелял и гонялся за мной с лицом убийцы, сейчас дрожал как осиновый лист от ночной прохлады?
И тогда я сделала нечто необъяснимое. Моя рука, которую он держал, ответила на его хватку. Я не просто позволила ему держать себя. Я сама обхватила его ладонь, сомкнула свои пальцы вокруг его костяшек. Жест был нежным, почти успокаивающим. Будто я взяла за руку испуганного маленького ребёнка, а не величайшего монстра в своей жизни.
Он не сказал ни слова. Не оттолкнул меня. Он просто продолжил вести нас вперёд по тёмным тропинкам, а я шла следом, держа его за руку в этом странном, вынужденном перемирии, в сердце которого билась загадка, куда более тёмная, чем окружающая нас ночь.
— Я устала ходить туда-сюда, — я остановилась, но не отпускала его руку. Ноги гудели от усталости, а в глазах от темноты и бесконечных поворотов рябило.
Он обернулся ко мне.
В лунном свете, едва пробивавшемся сквозь облака, его лицо казалось бледным и усталым.
— Может, давай покричим Ренато? — предложила я, и, не дожидаясь ответа, сделала глубокий вдох и крикнула изо всех сил: — Ренато! РЕ-НА-ТО!
Эхо раскатилось по лабиринту и затихло. В ответ — лишь тишина.
Я перевела взгляд на Валерио.
Он смотрел на меня с каким-то странным, нечитаемым выражением.
— Что? — прошептала я, чувствуя себя неловко под его взглядом.
— Ничего, — ответил он сухо и отвернулся, но его рука по-прежнему сжимала мою. — Можем присесть на травку и отдохнём.
— Давай, — с облегчением согласилась я.
Мы опустились на прохладную траву у подножия куста. К моему удивлению, он снял с плеч моё худи и аккуратно постелил его на землю, как подстилку.
— Тебе же холодно, — заметила я, глядя, как он остаётся в одних шортах.
— Не очень-то будет, если ты застудишь себе что-то, — пробормотал он, усаживаясь рядом.
Я сузила глаза, пытаясь разглядеть в полумраке его лицо.
Этот внезапный проблеск заботы?
Мы сидели так в темноте, плечом к плечу, в абсолютной тишине, просто ожидая, когда нас найдут. Усталость накатывала волнами, мои веки стали невыносимо тяжёлыми и начали слипаться.
— Ань... — тихо, почти неслышно, прошептал он.
От этого сокращённого имени, произнесённого его голосом, во мне что-то ёкнуло. Я не ответила, просто повернула голову, чтобы услышать.
— Ты можешь ложиться спать, — его голос прозвучал приглушённо и, странным образом, успокаивающе. — Я послежу. Не переживай, никто не придёт. А если и придёт...— Он сделал лёгкую, почти неощутимую паузу. — То ему будет крайне невезуче оказаться здесь в такую ночь.
В этих словах не было ни насмешки, ни скрытой угрозы. Была лишь простая, суровая уверенность.
И в моём измождённом, опустошённом состоянии, разум, наконец, капитулировал. Не осталось сил ни сопротивляться, ни анализировать этот внезапный проблеск чего-то, отдалённо напоминающего заботу.
Я с тихим, покорным вздохом склонилась головой на его плечо, нашла относительно удобное положение и закрыла глаза. Его плечо было твёрдым, но тёплым и пока сознание уплывало в тёмные воды забытья, последнее, что я ощущала, — это его рука, всё так же лежавшая на моей, и его ровное, спокойное дыхание где-то рядом.
Это был самый странный и самый тревожный момент за всё время моего плена.
Я проснулась от того, что всё тело затекло и продрогло. Мы всё так же сидели в том же самом лабиринте, в той же самой темноте.
Я подняла голову с его плеча и посмотрела на небо — оно было всё таким же чёрным, без единой звёздочки.
От сырости и неподвижности ломило спину.
— Сколько я спала? — прошептала я, голос был хриплым от сна и холода.
— Наверное, минут тридцать. Не больше, — ответил Валерио. Его голос звучал ровно, но в нём слышалась глубокая, копившаяся часами усталость. — Стало ощутимо прохладно. Эта испанская ночь преподносит сюрпризы.
— Есть такое, — согласилась я, поёжившись и чувствуя, как холод пробирается к костям. — Нас так никто и не нашёл? Ни одного крика, ни одного луча фонаря?
— Нет, — он коротко, беззвучно рассмеялся, но в этом звуке не было и капли веселья. — Ни одной живой души. Я потом прибью их всех за такую халатность. Из босс заблудился в собственном саду, а они спят в теплых постелях.
— Не надо, — вырвалось у меня мгновенно, почти рефлекторно. — Не надо их наказывать. Это же абсурд — из-за того, что мы сами не можем найти дорогу...
Он медленно повернул ко мне голову. В почти полной темноте я не видела его лица, но кожей чувствовала его тяжёлый, изучающий взгляд.
— Ну вот, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучала та знакомая, ядовитая, насмешливая нотка, будто он вернулся в свою привычную роль. — Уже и приказываешь, моя мятежная принцесса? Сначала соблазнила меня, потом устроила истерику с метанием еды, а теперь раздаёшь указания? Что дальше? Посадишь меня на цепь? Будешь выгуливать по воскресеньям для потехи?
Я нахмурилась и резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается краска от досады и бессильной злости.
Этот человек был невозможен.
Любая, даже самая невинная и искренняя фраза, мгновенно превращалась у него в повод для ядовитой шутки, в очередной виток его извращённого мозга.
— Надо снова походить, — сказал он уже другим, деловым тоном, поднимаясь и отряхивая с шорт прилипшие травинки. — Мы, кажется, в той части лабиринта ещё не были. Сидеть здесь — значит смириться с участью быть найденными утром в виде двух посиневших статуй.
Мы встали и снова побрели по мокрой от росы траве, и в этот самый момент небо решило, что наша ночь была недостаточно сюрреалистичной.
Сначала упало несколько тяжёлых, одиноких капель, предвестников беды, а затем с небес на нас обрушился настоящий, яростный ливень.
Холодные потоки воды хлестали по лицу и одежде, моментально промочив мою тонкую кофту и его шорты до нитки.
Абсурдность ситуации — мы, два врага, палач и его пленница, заблудившиеся в лабиринте, под проливным ночным дождём — достигла своего пика.
Я не выдержала и фыркнула, а потом рассмеялась — коротким, сдавленным, почти истеричным смешком, в котором было всё отчаяние этой ночи и по иронии судьбы, в этот самый момент моя нога поскользнулась на размокшей земле, и я с громким, комичным шлёпком уселась в лужу, вся в грязи и в воде.
Наступила секунда оглушительной тишины, нарушаемой лишь оглушительным шумом дождя, а затем Валерио расхохотался.
Это был не тот саркастичный, ядовитый смех, к которому я привыкла, а был настоящий, громкий, грудной, почти беззлобный хохот.
Он смеялся, запрокинув голову, и дождь стекал с его волос и лица ручьями, смешиваясь со слезами смеха.
Я сидела в луже, смотря на него, и, к своему собственному удивлению, тоже начала смеяться.
Мы стояли посреди ночного ливня в лабиринте — он, хохотавший как сумасшедший, и я, сидящая в грязи и отвечающая ему тем же. В этот мимолётный момент не было ни палача, ни жертвы. Были просто два промокших до нитки, замерзших и совершенно сбитых с толку идиота, попавших в самую нелепую ситуацию в своей жизни.
— Me duele la cabeza... (моя головная боль) — со вздохом, всё ещё слегка подрагивая от смеха, пробормотал он, потирая виски. — Levantate, princesa.(Вставай, принцесса)
Он протянул мне руку, и я, всё ещё хихикая сквозь слёзы и дождь, взяла её. Он потянул, помогая мне подняться с земли, с которой я, казалось, уже сроднилась и наконец-то в этот самый момент из темноты, сквозь сплошную стену дождя, на нас упал ослепительный луч фонаря.
Я зажмурилась, вся в грязи, чувствуя себя пойманным оленем на дороге. Валерио тут же поднял руку, прикрывая глаза от света, и всё его тело напряглось, мгновенно преобразившись.
— Босс, — раздался спокойный, узнаваемый голос. Это был один из его людей.
— А я говорил, что крики слышал где-то отсюда, — послышался глубокий, усталый вздох Ренато. Он стоял чуть поодаль, закутанный в непромокаемый плащ, и в его голосе читалась привычная, стоическая усталость.
Валерио, всё ещё щурясь, медленно опустил руку. Его лицо, с которого лишь секунду назад смыло дождём все следы смеха, снова стало непроницаемой маской холодного, властного начальника, будто и не было ни минут странного перемирия, ни этой безумной, объединяющей истерики.
— Вы хоть помните, как сами сюда пришли? — резко, с ледяным раздражением в голосе, бросил он, и его слова, резкие и властные, прорезали шум дождя. — Или вам тоже потребовалась полная ночь, чтобы сориентироваться?
Оба охранника замерли.
Было видно, как они напряглись, пытаясь найти правильный ответ, который не разозлит босса ещё сильнее.
Картина была настолько комичной — два взрослых, вооружённых мужчины, стоящие по стойке «смирно» перед своим промокшим и грязным боссом в одних шортах, — что я не сдержалась.
Я прикрыла рот рукой, но это не помогло. Из груди вырвался новый приступ смеха, на этот раз громкого и неуправляемого. Я смеялась над всей этой нелепостью, над ночью, над дождём, над тем, как быстро он снова надел свою маску, и над этими двумя бедолагами, которые сейчас, наверное, молят всех святых о провалиться сквозь землю.
Мой смех прозвучал оглушительно громко в ночи, контрастируя с напряжённой тишиной, воцарившейся между мужчинами. Валерио медленно повернул голову и посмотрел на меня. На его лице не было улыбки, но в уголках его глаз, казалось, всё ещё прятались отсветы недавнего веселья.
Мы стояли под проливным дождём, пока один из охранников не вернулся с парой огромных зонтов. Молча, словно похоронная процессия, мы двинулись за ним. Ренато шёл впереди, безошибочно находя путь, который от нас упорно ускольгал. Через несколько минут высокие стены кустов расступились, открывая вид на освещённый фасад особняка.
Мы вышли из лабиринта. Никакого облегчения я не почувствовала — лишь ледяную усталость, проникшую в самые кости.
Не говоря ни слова, мы направились в особняк. Валерио свернул в сторону своей комнаты, даже не взглянув на меня. Я же побрела по знакомому коридору к своей комнате, оставляя за собой мокрый, грязный след на мраморном полу.
Войдя внутрь, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Затем, движимая единственным желанием — смыть с себя всё, — я пошла в ванную.
Я быстро помылась под почти обжигающе горячей водой, стараясь не думать ни о чём, просто чувствуя, как струи смывают грязь, пот и остатки его прикосновений. Вытерлась насухо, надела чистое, мягкое бельё и длинную футболку — простые, безликие вещи, которые, однако, пахли только чистотой.
Наконец, я погасила свет и упала в кровать. Тело гудело от усталости, но мозг, напротив, был ясен и работал с лихорадочной скоростью. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и прокручивала в голове все события этого бесконечного дня.
Вспоминала его ярость за столом, погоню, выстрел в темноте. Его дрожь в лабиринте, его смех под дождём. Его руку, которая искала опору в моей, и его плечо, на которое я оперлась.
Этот человек был хаосом, одетым в человеческую кожу. Непредсказуемый, жестокий, способный на минутную слабость и на мгновенную, безжалостную жестокость. Он ломал все шаблоны, все мои попытки его понять или предугадать.
И мой план...
Мой хитроумный план «сдачи», чтобы обрести доверие, теперь казался детской забавой.
Как можно играть в игру, если правила меняются каждую секунду? Как можно притворяться покорной, когда он видит тебя насквозь, и в один миг может быть твоим мучителем, а в следующий — единственной точкой опоры в кромешной тьме?
Этот день, особенно эта ночь, стёрли границы.
Страх, ненависть, отвращение, странная, извращённая близость — всё смешалось в один густой, чёрный клубок в груди.
Я не знала, что чувствую.
Я не знала, что думать.