Его плен. Пленённая.

Я, не глядя на него, молча повиновалась. Разулась, сняла носки, стянула с себя комбинезон цвета хаки и аккуратно сложила вещи на стуле. Каждое движение было медленным, обдуманным.

Затем я повернулась и зашла в воду.

Чуть прохладная вода обожгла кожу, разгорячённую солнцем и долгой ходьбой, но почти сразу же принесла блаженное облегчение. Я сделала несколько шагов, пока вода не поднялась до плеч, затем полностью погрузилась с головой, сомкнув веки.

Тишина и прохлада объяли меня, и на секунду показалось, что можно смыть с себя всё — и пыль дороги, и вкус слёз, и память о его руках.

Я нырнула, оттолкнувшись ото дна, проплыла под водой несколько метров и вынырнула, чтобы глотнуть воздуха. И тут же вздрогнула, сердце замерло на мгновение.

Прямо передо мной, в сантиметрах, стоял Валерио. Он вошёл в воду так же бесшумно, как тень. Вода доходила ему до груди, капли стекали по тёмным татуировкам на его плечах.

Он смотрел на меня.

Не с насмешкой, не с гневом. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, почти гипнотическим, в котором читалась безраздельная концентрация хищника.

Я инстинктивно отступила на шаг, спина упёрлась в прохладную стенку бассейна. Он не двигался, лишь следил за каждым моим микродвижением.

И тогда он медленно, без лишней спешки, приблизился. Его руки скользнули по моей талии под водой, ладони легли на поясницу, притягивая меня к себе.

Я замерла, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно и спокойно, в разрез с бешеным ритмом моего.

Затем он просто наклонился и поцеловал меня.

Это не было грубым вторжением, как тогда, на приёме. Этот поцелуй был медленным, властным, не оставляющим пространства для отказа. Его губы были твёрдыми, настойчивыми, а руки на пояснице удерживали так, что любое движение в сторону было бы бесполезно.

И тут, сквозь пелену страха и отвращения, во мгле вспыхнула холодная искра осознания.

План.

Я сделала вид, что сначала хочу отстраниться — моё тело напряглось, губы на мгновение замерли в неподвижности. Я позволила ему почувствовать мимолётное сопротивление. А затем я ответила.

Не страстью, не желанием — их не могло быть, но я перестала быть пассивной.

Мои губы слегка приоткрылись, позволив ему глубже. Руки, которые висели плетьми, медленно поднялись и легли ему на плечи — не обнимая, а просто находя опору. Я не отдавалась, я уступала.

Сознательно.

Расчётливо.

Он почувствовал перемену. Его поцелуй на секунду замедлился, стал ещё более внимательным, будто он пробовал на вкус эту новую, неожиданную податливость. Его пальцы слегка сжали мою талию, и в этом жесте читалось одобрение, удовлетворение.

А я, с закрытыми глазами, целуя своего тюремщика, вела свой собственный, тихий и опасный счёт.

Первый шаг сделан.

Он отстранился от моих губ, но не отпустил. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, впился в мои глаза, выискивая в их глубине малейшую фальшь, тень сопротивления.

Я заставила себя не отводить взгляд, дыша чуть сбивчиво, изображая смятение, в котором страх должен был смешиваться с зарождающимся согласием.

В это время его руки, скользкие от воды, медленно поползли по моей спине. Пальцы нашли застёжку моего бюстгальтера. Я инстинктивно замерла, и это было неподдельно.

Мускулы спины напряглись под его прикосновением.

Он снова поцеловал меня, глубже, настойчивее, словно пытаясь выжечь остатки воли этим поцелуем и я снова ответила — уже смелее, позволив рукам скользнуть с его плеч на шею, впустив его язык в свой рот.

Это была отвратительная, унизительная пытка, но каждый мой ответный жест был кирпичиком в стене моего будущего освобождения.

Вдруг его нога, сильная и твёрдая, упёрлась мне между ног, настойчиво раздвигая их.

Я ахнула от неожиданности и резкого, грубого вторжения в личное пространство. Звук получился сдавленным, испуганным — и, возможно, это было к лучшему.

Он прервал поцелуй, и его губы тронули мое ухо. Голос был низким, вибрирующим, полным абсолютной уверенности.

— Вот видишь, как всё просто? Ты можешь выть от ярости на пустой дороге, можешь биться в истерике, но твоё тело уже начало понимать, кому оно принадлежит. Оно учится слушаться. Скоро и до твоего упрямого разума дойдёт эта простая истина. Ты не сбежишь от меня, ты даже не захочешь сбегать, потому что поймёшь: твой мир теперь там, где я позволю ему быть.

В тот же миг его пальцы ловко расстегнули застёжку. Бретельки ослабли, и он снова оторвался от моего рта, наблюдая за реакцией.

Мои щеки пылали огнём — от стыда, от гнева, от вынужденного шага. Он видел этот румянец и, должно быть, счёл его знаком смущения.

Он низко наклонился, и его губы сжали мою нижнюю губу в лёгком, но чувственном укусе. Затем провели по ней кончиком языка, оставив после себя влажный след и взрыв мурашек по коже, которые я не в силах была контролировать.

— Мятежная принцесса... — прохрипел он прямо в мои губы, его голос был густым, как смола. — Ты так яростно борешься, но твоё тело говорит со мной на другом языке. Оно дрожит от моего прикосновения, оно плавится под моими губами.

Его рот скользнул по моей щеке, оставляя горячие поцелуи, добрался до мочки уха, заставив меня содрогнуться, а затем опустился на шею.

Я закинула голову назад, выгнулась в пояснице, подставляя ему своё тело.

«Это всего лишь план», — твердила я себе, как мантру, пока его руки сбрасывали с моих плеч размокшие бретельки, а мой лифчик уплыл по воде прочь.

Его губы, жаркие и влажные, нашли мой сосок. Острые, почти болезненные ощущения пронзили меня.

Я невольно приоткрыла рот, издав тихий, предательский вздох, который мог показаться стоном наслаждения.

Внутри всё сжималось от отвращения, но тело, обманутое моим планом  и острыми ощущениями, реагировало против моей воли.

— Слышишь? — он прошептал, его дыхание обжигало мокрую кожу. — Этот тихий стон.... Тело... Оно учится получать удовольствие от того, что ему дают, а я буду давать тебе его снова и снова, пока ты не перестанешь сомневаться в том, где твоё место.

Я стояла, пригвождённая к стенке бассейна его телом, позволяя ему всё, ведя свой молчаливый, отчаянный подсчёт очков в этом, ставкой в которой была моя душа.

Он переместился ко второму соску, и его губы сомкнулись вокруг него, но на этот раз с лёгким, вызывающим укусом. Острая, сладковатая боль вырвала у меня тихий, сдавленный стон.

Я не смогла его сдержать — это было уже за моим контролем.

В тот же миг его рука скользнула под водой ниже, к резинке моих трусов. Пальцы зацепились за край и начали их стягивать.

Всё моё тело задрожало — не от холода, а от нарастающей паники и нерешительности.

Мысленная борьба достигла пика.

Что мне делать? Я не могу... Я не должна этого допускать... Но я должна для своего плана.

Я должна.

— Тише, тише, — его голос прозвучал притворно-успокаивающе, пока его пальцы продолжали своё дело. — Не борись с этим. Это естественно — бояться того, что изменит тебя навсегда, но поверь, ты будешь благодарна за эту перемену. Я сделаю из тебя не ту сломленную вещь, какой ты себя видишь, а нечто большее. Нечто, что принадлежит мне.

Этот внутренний крик был отчаянным и бессильным. С горечью полного самопредательства я позволила ему стянуть с меня последнюю преграду. Трусы уплыли, присоединившись к лифчику где-то в бирюзовой воде.

И тогда его пальцы, уже ничем не сдерживаемые, вернулись. Они скользнули по моим половым губам, и я, закусив губу до боли, сама раздвинула ноги чуть шире, предлагая доступ.

Это движение было самым трудным за всю мою жизнь — сознательным актом капитуляции, замаскированным под покорность.

Его указательный палец нашел мой клитор и начал водить по нему медленными, уверенными кругами. Одновременно его рот и язык продолжали свою работу у моей груди, посылая в мозг перекрестные, оглушающие сигналы.

Во мне всё сжималось от отвращения, но тело, преданное собственными нервами, начинало отвечать на насильственную стимуляцию.

— Вот и всё, — он дышал тяжело, его собственное возбуждение было очевидно. — Позволь этому случиться. Позволь мне показать тебе, какое удовольствие ты можешь получить, просто перестав сопротивляться.

Затем его пальцы проникли внутрь. Не один, а два.

Они вошли глубоко, с лёгкой властной грубостью, согнулись и нашли ту самую, сокровенную точку. Целенаправленное, безошибочное давление.

Я застонала снова — громче, на этот раз непроизвольно. Звук был густым, постыдным, полным той самой телесной реакции, которую я так ненавидела.

Он отпустил мой сосок, выпрямился и снова уставился мне в глаза. Его взгляд был тёмным, сосредоточенным, полным холодного торжества. А его пальцы продолжали свою методичную, неумолимую работу внутри меня, стимулируя ту самую точку.

Я смотрела ему в глаза, не в силах отвести взгляд.

Моя грудь вздымалась в попытке поймать воздух, который, казалось, выкачали из лёгких.

Всё моё существо разрывалось на части: тело предательски отвечало на ласки палача, разум кричал от унижения, а где-то в глубине души холодный наблюдатель фиксировал каждый его жест, каждую свою реакцию, складывая их в копилку будущей мести.

Я стояла, зажатая между ним и стенкой бассейна, полностью обнажённая, уязвимая и пойманная в ловушку собственного расчёта.

Он вытащил пальцы, и я почувствовала внезапную, унизительную пустоту.

Прежде чем я могла что-либо осознать, он одной рукой стянул с себя трусы, а другой, сильной и властной, закинул мои ноги себе на бёдра, приподняв и широко раздвинув меня.

Поза была абсолютно уязвимой, подчиняющей.

— Валерио, погоди... — вырвался у меня слабый, почти молящий шёпот. Это была последняя, отчаянная попытка отсрочки, крик инстинкта самосохранения.

Но он лишь усмехнулся, его глаза, тёмные и всевидящие, приковались к моему лицу.

— Не пытайся. Я вижу по твоим глазам. Не говори то, о чём можешь пожалеть, когда я это прочитаю по твоим глазам, — его голос был тихим, но в нём звучала стальная уверенность. Он видел не только мой страх, но и то предательское возбуждение, которое зажгли в моём теле его умелые пальцы. — Твоё тело уже сказало "да". Сейчас оно просто догоняет твой разум.

И он вошёл в меня.

Резко, глубоко, заполняя собой всё пространство.

Боль от быстрого проникновения смешалась с шоком, и я выгнулась, впиваясь пальцами в его мокрые плечи, стиснув зубы, чтобы не издать ни звука. Сжать, сдержать, не дать ему этого удовольствия.

Он начал двигаться.

Ровно, мощно, без суеты. Одной рукой он взял меня за шею, не сдавливая, а просто фиксируя, притянул моё лицо к своему и грубо прикрыл мой рот своим поцелуем, заглушая любой возможный протест. Его язык вторгся в мой рот в такт движениям бёдер.

Наращивая темп, он становился всё жёстче, всё глубже. Контроль над собственным телом начал ускользать. Напряжение, которое я так отчаянно сдерживала, достигло пика, и тихий, сдавленный стон вырвался у меня из груди, потерявшись в его поцелуе.

Он оторвался от моих губ, его дыхание было горячим и учащённым. Глаза пылали триумфом.

— Princesa más ruidosa y rebelde. Déjate llevar por los sentimientos escritos en tus ojos, — прохрипел он на своём языке. (Громче, мятежная принцесса. Отдайся чувствам, которые написаны в твоих глазах.)

Я не поняла ни слова, но низкий, властный тембр его голоса и сам смысл, угадывающийся в интонации, пронзили меня до мозга костей.

И когда он вошёл в меня ещё глубже, с новой, почти болезненной силой, я не выдержала.

Громкий, откровенный стон сорвался с моих губ, эхом отразившись от стен приватного бассейна.

Это был звук полного поражения, физического предательства, против которого мой разум был бессилен.

Я уже не могла бороться ни с ним, ни с собственной физиологией.

Я могла только держаться за него, пока он методично разрушал последние остатки моего сопротивления, заставляя моё тело кричать там, где душа молчала от ужаса.

Он надавил основанием ладони на мою шею, заставляя меня прогнуться назад, до холодной кафельной стенки бассейна.

Это был не удушающий захват, а жест доминирования, фиксирующий меня в полной власти и он продолжил двигаться, теперь уже с новой, яростной силой.

Его бёдра с резкими, шлепающими по воде звуками бились о мои, и каждый такой толчок выбивал из меня короткий, прерывичный стон. Вторая его рука крепко держала меня под ягодицы, пальцы впивались в плоть, чуть сжимая и направляя мои движения в такт его собственным.

Внезапно его свободная рука поднялась и с резким хлопком шлёпнула меня по груди.

Острая, жгучая боль заставила меня вскрикнуть — не от удовольствия, а от шока и унижения и в этот же миг его губы прижались к моей шее, и он укусил — не играюче, а по-настоящему, оставляя на коже след, который будет напоминать о этом моменте часами.

Боль от укуса смешалась с грубым ритмом его движений, и я, теряя почву под ногами как в прямом, так и в переносном смысле, вцепилась руками в его спину. Ногти, сами по себе, впились в его мокрую кожу, оставляя красные полосы.

Он лишь глухо вздохнул в ответ — звук, полный одобрения и ещё большего возбуждения, — и ускорился. Его движения стали совсем жёсткими, почти безжалостными, вышибая из меня последние остатки контроля.

И тогда это случилось.

Волна, которую я тщетно пыталась сдержать, прорвала все плотины.

Спазм, мучительный и неумолимый, пронзил всё моё существо. Тело выгнулось в неестественной дуге, ноги судорожно обхватили его талию, сжимаясь так сильно, что свело мышцы.

Из горла вырвался немой, захлёбывающийся стон — звук полного, тотального физического поражения.

Я кончила, преданная собственным телом, в объятиях своего мучителя, в то время как его торжествующий смех, казалось, витал в пахучем, влажном воздухе вокруг нас.

Он зафиналил в меня — несколько последних, глубоких, почти болезненных толчков, и я почувствовала, как его тело напряглось в пиковом движение. Он прорычал что-то низкое, хриплое, уткнувшись лицом в мою мокрую грудь, его дыхание обжигало кожу.

Затем, когда спазм прошёл, наступила тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и плеском воды.

Он медленно поднял голову. Его глаза были другими.

Всё ещё тёмными, но ушла та хищная острота, та насмешка.

В них была какая-то странная, почти детская мягкость, будто он смотрел на что-то хрупкое и неожиданное.

Он наклонился и мягко, почти нежно, поцеловал то место на моей груди, где остался красный след от его шлепка, словно пытаясь сгладить причинённую боль.

Потом он аккуратно вышел из меня, и я почувствовала, как моё тело, всё ещё трепещущее, с облегчением опустилось на ноги.

Я инстинктивно прикрыла грудь рукой, хотя стыд уже казался абсурдной роскошью после всего произошедшего.

Он провёл рукой по моим волосам, смахивая мокрые пряди с лица. Жест был на удивление ласковым, что сбивало с толку сильнее любой жестокости.

— Всё, — выдохнул он, и его голос снова приобрёл привычные, слегка насмешливые нотки, но теперь в них слышалась усталость. — Теперь я хочу пожрать. Поехали. Там наверное Ренато уже ждёт с едой, а мы тут с тобой трахаемся как кролики. — Он покачал головой с театральным вздохом. — Соблазнила меня, главное. Тебе-то нормально? Я вообще-то не такой человек, знаешь ли. Спокойный, уравновешенный. А тут ты со своими глазами. — Он снова посмотрел на меня с той же притворной укоризной. — Что же ты со мной делаешь, мятежная принцесса?

От этой наглой лжи, этого перекладывания вины, во мне снова закипела ярость, смешанная с горьким облегчением — он купился.

Он принял мой план за чистую монету.

— Пошёл ты, — выдохнула я, и в голосе моём не было сил для настоящего гнева, лишь усталое презрение. — Ты меня вообще в лесу бросил.

— Ой, оставь, — он махнул рукой, вылезая из бассейна и протягивая мне руку, чтобы помочь выйти. — Это был не «бросил». Это был выгул. Специальная программа. Ты побегала, погуляла, природу посмотрела, подышала воздухом. — Он одарил меня лукавым взглядом. — И не ври, что не понравилось, я видел, как ты улыбалась, пока шла.

— Мне не понравилось! — воскликнула я уже громче, отшатываясь от его руки и вылезая из воды сама. Слова прозвучали по-детски, но это было всё, на что я была способна.

Он легко выпрыгнул из бассейна и, не глядя, протянул мне мои мокрые трусы и бюстгальтер, которые плавали у бортика. В его жесте была кажущаяся небрежность, но взгляд скользнул по мне оценивающе.

— Анна, — начал он с притворной серьёзностью, пока я вылезала, чувствуя, как вода стекает с меня и капли громко падают на кафель. — Честно говоря, у вас вкус в белье не очень. Просто откровенно говоря. В следующий раз консультацию со мной попросите, чтобы я вам выбрал что-то достойное, а то в таком даже соблазнять неудобно.

Этот его тон, эта насмешка над тем, что только что произошло, над моим унижением, переполнили чашу терпения.

Я с силой выхватила у него из рук бельё.

— Иди отсюда! — резко крикнула я, отталкивая его мокрое плечо. Толчок был слабым, но выражал всё. Затем, уже поворачиваясь к стулу с одеждой, я сквозь зубы, на своём родном языке, выдохнула: — Чёртова мафиозная сука...

Он ничего не понял, но услышал интонацию. Его лицо расплылось в глупой, самодовольной улыбке. Ему, видимо, нравилось, когда я «огрызалась» — это подтверждало его представление о нашей «игре».

Я быстро, почти грубо, надела мокрое бельё, чувствуя, как ткань неприятно липнет к коже. Затем натянула комбинезон, не застегивая его до конца. Он тем временем тоже оделся с той же небрежной скоростью.

Мы молча вышли из здания. Вечерний воздух уже остыл, и по коже побежали мурашки.

Мы сели в его машину, и он, не говоря ни слова, тронулся с места.

Я смотрела в боковое стекло на мелькающие огни Барселоны, но не видела их. Внутри всё было оглушено грохотом собственных мыслей, стыда и того холодного, расчётливого удовлетворения, что первый этап плана был выполнен.

Он поверил.

Он думал, что сломал меня, что я начала поддаваться.

Мы заехали на территорию особняка, и машина ещё не успела полностью остановиться, как я распахнула дверь и почти выпрыгнула из неё.

Мне нужно было смыть с себя всё — запах хлорки, его прикосновения, память о собственном предательском теле.

Я влетела в свою комнату, в ванную, и включила душ.

Не стала ждать, пока вода станет горячей, просто стояла под прохладными струями, смывая с кожи остатки бассейна и пытаясь смыть ощущение его рук.

Вытерлась наспех, феном высушила волосы до состояния лёгкой влажности. Затем — долгожданное, чистое, сухое бельё, простые хлопковые шорты, лёгкий топик. Сверху накинула тёмное зип-худи, застегнув его до середины, будто оно могло служить хоть какой-то защитой. Надела мягкие тапочки, быстрыми движениями собрала волосы в небрежный, но тугой пучок и, наконец, выдохнув, спустилась вниз.

— Анна, — раздался у меня за спиной низкий голос Ренато.

Я обернулась.

— Давайте вы все будете меня называть Аня, — вздохнула я, и в голосе прозвучала неподдельная усталость. Просьба была не столько о смене имени, сколько о крошечной уступке, о признании во мне чего-то большего, чем просто пленницы.

— Ужин готов, — просто сказал он, пропуская мои слова мимо ушей, и развернулся, чтобы вести меня.

Я молча последовала за ним по знакомому коридору. Он снова привёл меня к беседке, но теперь она преобразилась.

Со всех сторон её затянули мелкой сеткой от насекомых, а внутри, по периметру, горели тёплым жёлтым светом гирлянды. В сумерках это выглядело удивительно уютно и красиво и от этой красоты, нарочитой и искусственной, стало ещё горше.

Валерио уже сидел за столом. На нём были лишь чёрные шорты, его торс, покрытый татуировками, был освещён мягким светом гирлянд. Он уже ел, не глядя на моё приближение. Я опустилась на стул напротив, стараясь не встречаться с ним глазами.

Подняв голову от тарелки, он посмотрелл на меня, и в его глазах заплясали знакомые насмешливые огоньки.

— Так что насчёт белья? — спросил он, как будто мы продолжали лёгкую светскую беседу. — Готовишься к нашему следующему шопингу?

Вся ярость, весь стыд и унижение, которые я пыталась смыть в душе, снова хлынули наружу.

Я не думала.

Я схватила со стола бумажную салфетку, скомкала её в ладони и резким движением кинула ему прямо в лицо.

Он среагировал с кошачьей скоростью. Рука взметнулась вверх, и он поймал салфетку, почти не глядя.

Затем, не сводя с меня насмешливого взгляда, он медленно, с преувеличенной аккуратностью, вытер ею уголки своего рта.

— Спасибо, — невозмутимо произнёс он. — А теперь можешь подойти и вытереть как следует или ты предпочитаешь другие методы обслуживания?

— Я тебе не служанка, — вздохнула я.

Мы ели в тягостном молчании, которое нарушал лишь звон приборов.

Свет гирлянд, который минуту назад казался уютным, теперь создавал ощущение театральной декорации, за которой скрывалось что-то уродливое.

Я смотрела на него, на его спокойное, самодовольное лицо, и чувствовала, как внутри зреет отчаянная решимость.

План.

Нужно продолжать план. Просить, а не требовать. Показать уязвимость.

Я откашлялась, заставив его поднять на меня взгляд.

— Валерио, — прошептала я, сделав голос тихим и надтреснутым, чуть дрожащим. Я даже слегка опустила плечи, изображая покорность. — Ты можешь... — я сделала паузу, будто собираясь с духом, — Дать мне связаться с родными?

Он застыл.

Вилка, которую он держал, замерла на полпути ко рту. Всё его тело стало неподвижным, будто его выключили. Затем он медленно, очень медленно, опустил вилку на тарелку. Звук фарфора прозвучал оглушительно громко в тишине.

Он поднял на меня глаза и это был уже не тот насмешливый, играющий Валерио. Его взгляд стал плоским, тяжёлым и абсолютно непроницаемым, внём не было ни гнева, ни удивления — лишь холодная, стальная стена.

Он не сказал ни слова.

Просто смотрел.

И в этом молчаливом взгляде читался более чёткий и страшный ответ, чем любая грубая отповедь.

Это был взгляд человека, который даже не считал нужным обсуждать подобные вещи.

Взгляд хозяина, которому и в голову не приходит отпускать свою собственность на прогулку, а уж тем более — позволять ей общаться с внешним миром.

Воздух под сеткой беседки стал густым и спёртым. Даже цикады за стеной, казалось, замолкли.

Я сидела, чувствуя, как под этим взглядом во мне застывает последняя надежда, оставляя после себя лишь ледяную пустоту и горькое понимание: некоторые двери в его мире были заперты наглухо, и никакая игра, никакая притворная покорность не могла их открыть.

— Ладно, — сдалась я, разрывая это давящее молчание. — Тогда давай поговорим о белье.

Его лицо мгновенно преобразилось. Холодная маска растаяла, сменившись оживлённым, почти мальчишеским интересом. Азарт коллекционера, оценивающего свой следующий потенциальный экспонат, вспыхнул в его глазах.

— Давай, — согласился он, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на голой груди.

Я смотрела на него, стараясь, чтобы в моём взгляде читалась не насмешка, а вымученная, уставшая готовность принять его условия.

Это была часть роли.

— И какое же мне бельё подходит, о великий Валерио Варгас? — спросила я, вложив в титул ровно столько сарказма, чтобы это можно было списать на усталую иронию, но не на открытый вызов и подперев голову рукой.

Он задумался, его взгляд скользнул по мне поверхностно, оценивающе, будто я была манекеном  в витрине.

— Голубое, — начал он перечислять, загибая пальцы. — Под цвет глаз, чтобы они вспыхивали, даже когда ты злишься. Красное... — он усмехнулся. — Для тех случаев, когда я захочу напомнить тебе, кто здесь главный и чтобы контрастировало с твоей бледной кожей. Белое... Для невинности, которой у тебя уже нет, но которую так весело будет снова с тебя срывать. И чёрное — классика. Для тех дней, когда ты будешь вести себя особенно пакостно, и его будет так же приятно с тебя срывать, как и красное.

Он сделал паузу, его глаза снова пробежались по мне, и он пренебрежительно махнул рукой.

— Всё остальное — не твоё. Слишком просто, слишком скучно. Хотя... — он прищурился, — Может, ещё и какое-то зелёное, но оно не очень. Слишком незаметное. А ты, моя мятежная принцесса, не должна быть незаметной.

Я слушала его, и каждая фраза, каждый оттенок его голоса вбивали в сознание простую истину: в его глазах я была вещью, которую нужно правильно оформить, чтобы получать от неё максимальное удовольствие.

И этот разговор о цветах кружев был куда более откровенным и пугающим признанием, чем любая физическая жестокость.

Он не просто хотел моего тела.

Он хотел обладать каждым его аспектом, вплоть до цвета нижнего белья.

И мой «план» внезапно показался детской затеей, песочным замком на берегу океана его всепоглощающего контроля.

— Поняла, — прошептала я, и в этом шёпоте была вся моя бессильная ярость, спрессованная в два слова. Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как плеть его слов оставляет на коже невидимые, но жгучие раны.

Он наблюдал за мной, и его взгляд снова стал изучающим, будто он следил за реакцией подопытного кролика на новый раздражитель.

— Вообще, — начал он с притворной задумчивостью, — Голой бы ходила по дому. Это было бы эффективно, но жаль, что тут много мужчин. — Он развёл руками в фальшивом сожалении. — Будь я один, тогда ладно, а так... — он пожал плечами. — Увы, моя мятежная принцесса, придётся тебе ходить в одежде. Понимаю, что ты хотела ходить голой, что хотела соблазнять меня, но не получится.

Это была последняя капля.

Эта наглая, извращённая ложь, это переворачивание с ног на голову, где он представлял себя обороняющейся стороной, а меня — одержимой нимфоманкой, сорвало все предохранители.

Я больше не думала о плане, о выживании, о тактике.

Я нахмурилась, схватила со стола целую пачку бумажных салфеток и со всей силы швырнула её в него.

— Хватит врать! — крикнула я, и голос мой сорвался на высокой ноте, полной отчаяния и гнева.

Салфетки ударили ему в грудь и рассыпались по полу.

Он даже не дрогнул.

Вся насмешливая легкость с его лица исчезла, испарилась в один миг. Его черты застыли, стали острыми и холодными, как лезвие.

— Парой терпение моё иссякнет, — резко проговорил он. Это был ровный, металлический тон, обещающий боль. — И ты будешь жалеть, что я вообще больше не шучу. Будешь жалеть о своей дерзости. — Он сделал микропаузу, и его губы искривились в безобразной гримасе. — Русская сука.

От этого оскорбления, произнесённого с ледяной ненавистью, у меня перехватило дыхание.

Я замерла, парализованная внезапной сменой атмосферы.

Угроза в его словах была настолько плотной, осязаемой, что, казалось, можно было порезаться об неё.

И тогда, движимая чистейшим, животным инстинктом, я действовала. Моя рука сама потянулась к его тарелке, схватила горсть еды — макароны, кусок мяса, соус — и я, не целясь, с силой швырнула это в него.

Еда размазалась по его груди и лицу. Капля томатного соуса закапала с его щеки.

Он сидел совершенно неподвижно, его глаза, сузившиеся до щелочек, были прикованы ко мне.

В беседке воцарилась тишина, более громкая, чем любой крик.

Тишина перед бурей.