Его плен. Пленённая.

Зайдя в свою комнату, я закрыла дверь, и наступила тишина — густая, звонкая, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Бездумное бегство в сериале закончилось. Теперь в голове царил иной, куда более тревожный и сложный сценарий, где я была одновременно сценаристом, режиссёром и главной актрисой.

Я пошла в ванную, и пока горячая вода смывала с кожи невидимую пыль страха и унижения, мысли работали с холодной, почти машинной чёткостью.

Каждое слово Ренато, каждый многослойный взгляд Валерио, каждый его садистский «урок» — всё это раскладывалось по полочкам, как улики на столе следователя, пытающегося раскрыть запутанное дело.

«Владелица».

Это слово было ключом. Извращённым, уродливым, но единственным в моём распоряжении.

Мне нужно обдумывать всё до мелочей. До каждой крошки, до каждого случайного вздоха, до каждой интонации в голосе.

Одна ошибка, один неверный, выданный глазами намёк на сопротивление — и хрупкая, только начавшая выстраиваться конструкция рухнет, а он увидит обман. А его ярость, направленная на того, кто осмелился его обмануть, будет куда страшнее, изощрённее и беспощаднее той, что я уже испытала.

Я вышла из душа, завернулась в мягкое, объёмное полотенце и встала перед зеркалом, затянутым лёгким, влажным паром.

Влажная кожа, уставшие глаза с синевой под ними.

Я взяла фен. Монотонный, убаюкивающий гул заполнил пространство, а я в это время продолжала внутреннюю, напряжённую репетицию.

Как смотреть на него? Не прямо и вызывающе, как раньше — это его заводило. Но и не уклоняясь, не показывая страха — это он воспринимал как слабость.

Как говорить? Без прежней, кипящей ярости, но и без рабской, подобострастной покорности, которая вызвала бы у него подозрения.

Нужно найти ту неуловимую грань — внешняя, обманчивая уступчивость при несгибаемой внутренней, стальной опоре.

Я высушила волосы до мягкости и лёгкого блеска, затем принялась заплетать косу. Не тугую, чёткую, как раньше, а чуть распустила её, позволив отдельным прядям выбиваться, чтобы она стала мягче, пушистее, женственнее. Это была не просто причёска. Это был первый, едва заметный штрих к новому образу, который предстояло строить с кропотливостью и терпением ювелира.

Подошла к гардеробу.

Рука почти на автомате потянулась к чёрному, к тому, что прячет, защищает, позволяет слиться с тенью, но я остановила её. Вместо этого я выбрала хлопковый комбинезон свободного кроя цвета хаки. Простой, даже аскетичный на вид, но в его лаконичных линиях и земляном, спокойном цвете была своя, неброская эстетика. Он не кричал, но и не прятал. Он просто был. Создавал образ собранности, но без намёка на вызов.

Я надела его и снова подошла к зеркалу.

Отражение было другим. Не той испуганной девочкой в вечернем платье и не затравленной, обречённой пленницей в простой одежде.

Передо мной стояла собранная, спокойная девушка с мягкой, слегка небрежной косой и ясным, пусть и настороженным, взглядом.

Я открыла косметичку.

Небольшое количество тонального крема, чтобы скрыть самые явные следы бессонных ночей, немного туши, чтобы подчеркнуть, а не скрыть взгляд. Не маска, а лёгкая, искусная дымка, скрывающая бурю внутри и создающая образ той, кто начинает медленно, постепенно приходить в себя.

Я изучала своё отражение, внося последние, едва уловимые коррективы.

Внешность — это лишь первый, самый простой рубеж обороны и нападения одновременно.

Самое сложное, самое опасное ждало впереди — сыграть эту роль в его присутствии.

Сделать так, чтобы он поверил, что его «мятежная принцесса» начинает сдаваться, что её дух понемногу угасает. Чтобы он, сам того не ведая, постепенно, шаг за шагом, стал тем, кто предоставит мне инструменты для моего собственного, будущего освобождения.

Я красовалась перед зеркалом, ловя в отражении черты моей прежней, свободной личности, приглушённые, но не стёртые полностью.

Мне даже понравился этот собранный, слегка небрежный образ — он был моим щитом, моей униформой и первым, тщательно продуманным ходом в новой, смертельно опасной партии.

Дверь открылась без стука.

В зеркале, за моей спиной, возникло его отражение. Валерио стоял на пороге, без рубашки, в простых льняных шортах. Его тело было живым холстом, испещренным татуировками — сложные, мрачные узоры покрывали руки, плечи, спину, но на груди оставалось чистое, смуглое пространство, словно оставленное нарочно, для контраста.

Я замерла, наш взгляд встретился в зазеркалье. Затем я медленно, без суеты, повернулась к нему лицом.

— О, — он прислонился к косяку, его глаза с привычным, насмешливым одобрением скользнули по мне с ног до головы, оценивая каждую деталь. — Как раз собрана. И даже, я бы сказал, почти сияешь. Неужто в предвкушении моего общества?

— К чему? — я скрестила руки на груди, чуть выгнув бровь в вопросительной гримасе, в которой старалась смешать остатки вызова с легким, почти безразличным любопытством.

Он широко, неестественно улыбнулся, демонстрируя ровные белые зубы. Улыбка была ослепительной, отточенной и абсолютно фальшивой, как у актёра в плохой рекламе.

— К прогулке, мятежная принцесса. Поедем погуляем, — он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание, как яд. — Тебе же нравится свобода? Ну, или, по крайней мере, её иллюзия? Точнее, нравится гулять? На набережной, помнишь? Кормить бродячих собак и строить из себя невинную туристку?

— Да, — ответила я коротко, чуть нахмурившись, вкладывая в этот единственный слог всю возможную сдержанность и ни капли больше.

— Прекрасно! — воскликнул он с театральным, преувеличенным энтузиазмом. — Мне одеться — минут пять, а ты пока что обуйся и, настоятельно рекомендую, выбери что-нибудь удобненькое. Гулять будем долго. Надо же, чтобы ты как следует разгулялась. Насладилась внезапно свалившейся на тебя «свободой».

С этими словами, подчеркнуто небрежно помахав мне на прощание двумя пальцами, он развернулся и вышел, оставив дверь открытой, как будто в клетке, дверцу которой ненадолго приоткрыли.

Я медленно, очень медленно выдохнула, разжимая пальцы, впившиеся в локти.

Его сарказм был острее лезвия бритвы и отравленнее цикуты.

«Разгуляться».

Я прекрасно понимала, что это будет за прогулка — очередной тщательно спланированный спектакль, где он — режиссер, продюсер и единственный зритель, а я — актриса на коротком, невидимом, но стальном поводке, но теперь у меня был свой, тайный сценарий и я была готова сыграть.

Подойдя к своей скромной коллекции обуви, я стала выбирать кроссовки. Мне нужна была удобная, не стесняющая движений обувь.

На всякий случай.

Вдруг представится шанс... Нет, не бежать. Это было бы самоубийством, но быть готовой.

Быть начеку.

В конце концов, я выбрала легкие кроссовки с белой сетчатой тканью, чтобы ноги не потели в испанский зной. Надела носки и туго зашнуровала их, чувствуя, как ткань плотно облегает лодыжку. Белый цвет резко контрастировал с комбинезоном цвета хаки, создавая странный, но на удивление собранный образ.

Образ человека, который готов к долгой, непредсказуемой дороге. Пусть даже эта дорога — всего лишь очередная, тщательно продуманная им ловушка.

После этого я вышла из комнаты и спустилась вниз, на улицу, где уже ждала его машина — низкая, агрессивная, с убранной крышей, похожая на хищника, присевшего на асфальт и готовящегося к прыжку. Воздух был теплым, густым, пахло морем, цветущими жасминами и дорогим бензином.

Валерио вышел через несколько минут. Он был одет в бежевые шорты и легкую, дорогую льняную рубашку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшими переплетения татуировок. Его волосы, обычно уложенные с безупречной точностью, были нарочито взлохмачены, будто он только что поднялся с постели после страстной ночи.

В этом образе была кажущаяся небрежность, стоившая, я была уверена, больше, чем весь мой гардероб, скопленный за всю жизнь.

— Ну что, теперь гуляем, — бросил он, не глядя на меня, и уверенным, властным движением схватил мою руку чуть выше локтя. Его пальцы обхватили её не как руку спутника, а как стражник — запястье пленника. Он подвёл меня к пассажирской двери, открыл её с театральным, насмешливым жестом. — Садись, мятежная принцесса. Твоя карета подана.

Я молча, сохраняя на лице маску спокойствия, опустилась на прохладное кожаное сиденье.

Он обошёл машину, устроился за рулём, и с низким, рычащим рёвом двигатель ожил, наполнив пространство вибрацией.

Я механически потянулась за ремнём, щёлкнула замком. Этот бытовой, привычный звук был крошечным актом самообладания в мире, где всё контролировал он.

— Куда мы? — спросила я ровным голосом, глядя прямо перед собой на приборную панель.

Он бросил на меня быстрый, искрящийся насмешкой взгляд, прежде чем тронуться с места так резко, что меня вжало в кресло.

— На природу, Анна. На при-ро-ду, — нарочито растянул он слова, будто объясняя что-то непонятливому ребёнку. — Нужно же тебе показать, что Испания — это не только стены моего дома. Хотя, по сути, для тебя это пока одно и то же, но мы работаем над расширением твоего кругозора.

Мы понеслись по улицам Барселоны, лавируя между машинами. Ветер свистел в ушах, рвал пряди волос из моей косы. И вот мы пронеслись мимо знакомой площади, и я увидела его — тот самый белый автобус, с названием моего тура, который должен был увезти меня в аэропорт две недели назад.

Моё сердце не просто забилось, оно оборвалось, замерло в груди, а затем принялось молотить по рёбрам с такой бешеной силой, что стало трудно дышать.

Мои люди.

Люди из моей прошлой, нормальной жизни, но автобус стоял пустой, безлюдный. Они, наверное, были где-то рядом, в том самом музее, всего в нескольких шагах, за толстыми, древними стенами, которые вдруг стали казаться непреодолимыми, как стены его особняка.

Я сжала пальцы на коленях, чувствуя, как по щекам разливается жар от вспыхнувшей и тут же погасшей, обжигающей надежды.

Вскоре мы выехали за пределы шумного центра, потом за черту города. Постепенно урбанистический пейзаж сменился холмистыми, золотистыми от солнца просторами.

Я чуть нахмурилась, когда вдали показались леса — не такие, густые и тёмные, как дома, в России, а другие, более сухие, пронизанные жарким солнцем, с приземистыми пробковыми дубами и серебристыми оливами.

Я обхватила пальцами тёплую кожаную дверцу и смотрела, смотрела без конца, жадно впитывая каждую деталь. На холмы, покрытые аккуратными рядами оливковых рощ, на одинокие, беленые фермы, на синеву далёких, зубчатых гор на горизонте. И тут, против воли, маленькая, почти неуловимая улыбка тронула мои губы. Вот она. Та самая, настоящая, дикая и прекрасная Испания, о которой я читала, о которой мечтала, ради которой летела сюда, в надежде на новую, счастливую жизнь. На несколько секунд я забыла о Валерио, о страхе, о плене. Я просто пила глазами эту ослепительную, дух захватывающую красоту.

Машина плавно свернула на пыльную грунтовую дорогу, подпрыгнула на кочках и остановилась на солнечной опушке леска. Двигатель заглох, и на нас обрушилась оглушительная, звенящая тишина, нарушаемая лишь оглушительным, монотонным стрекотом цикад.

Валерио повернулся ко мне, развалившись в кресле, и положил локоть на руль.

— Красиво тут, да? — спросил он, саркастически выгнув бровь. В его взгляде читалось удовольствие не столько от вида, сколько от моего замешательства, от этой смеси страха и непроизвольного восхищения.

Я медленно перевела на него взгляд.

Эйфория от пейзажа угасла, сменившись холодной, суровой реальностью. Но в душе что-то шевельнулось.

Он привёз меня сюда не для того, чтобы доставить мне удовольствие. Это был очередной, тонкий урок, демонстрация его абсолютной власти:

«Смотри, какую красоту я могу тебе показать, и помни, что я могу это в любой момент забрать. Всё, что ты видишь, всё, что ты чувствуешь, зависит только от меня».

— Да, — тихо, почти шёпотом кивнула я, опуская глаза, делая вид, что покорена, но внутри уже зрело новое, холодное понимание. Он показал мне не только красоту, но и её уязвимость, её открытость. И то, и другое, при правильном подходе, можно было использовать.

— Ну всё, выходим, — бросил он коротко, одним плавным движением выходя из машины и с силой захлопывая дверцу.

Сердце ёкнуло, предчувствуя недоброе.

Я послушно отстегнула ремень, толкнула тяжёлую дверь и вышла на раскалённый, колкий грунт. Потянулась, стараясь вернуть телу ощущение свободы, которого на самом деле не было, расправляя затекшие плечи.

И в этот самый момент услышала сзади низкий, набирающий обороты рёв мотора.

Я обернулась, и ледяная, парализующая волна страха накрыла меня с головой.

Машина Валерио, плавно развернувшись на узкой дороге, начала отъезжать. Сначала медленно, почти нехотя, затем всё быстрее и быстрее, поднимая за собой облако рыжей пыли.

Он даже не взглянул в мою сторону, не бросил прощальной насмешки.

Я застыла на месте, не в силах осознать происходящее, глотая пыльный воздух.

Это снова его проклятая игра или что? Испытание на прочность? Или он и правда... Просто бросил меня здесь?

— Стой! — сорвавшийся крик был полон неподдельного, животного ужаса.

Я рванула с места, подняв облако пыли. Бежала, как бегала в кошмарных снах, когда ноги становятся ватными, а преследователь неумолимо приближается.

Только здесь всё было наоборот — чёрный силуэт машины уплывал вперёд, к просвету между деревьями.

— Валерио! — закричала я изо всех сил, чувствуя, как горло сжимается от напряжения и пыли. — Остановись, я тебя умоляю! Не делай этого! Мы же можем всё обсудить!

Он не остановился. Не замедлился. Лишь прибавил газу, и машина рванула вперёд, оставляя меня одну на этой богом забытой дороге. Но не уехал совсем.

Он просто поддерживал дистанцию — достаточно большую, чтобы я понимала свою беспомощность, и достаточно маленькую, чтобы не терять меня из виду.

Это была изощрённая пытка. Он позволял мне надеяться, что я могу его догнать, и одновременно демонстрировал всю тщетность этих усилий.

Я бежала.

Пыль забивала нос и рот, солёный пот щипал глаза, ноги становились тяжёлыми, как свинец. Каждый вдох обжигал лёгкие.

Я бежала за этим чёрным призраком, за символом своей несвободы, который вдруг стал единственной точкой отсчёта в этом безлюдном пейзаже.

И понимала, что это и есть метафора моего положения — вечная погоня за тем, кто всегда будет держаться в двух шагах, дразня и унижая самой возможностью, которая никогда не станет реальностью.

Затем он просто дал газу, и машина умчалась вперёд, оставив меня одну посреди пыльной дороги, затянутой дымкой его презрения. Рёв мотора быстро стих, растворившись в звенящей тишине леса.

Я перешла на шаг.

Ноги сами понесли меня в ту сторону, куда он скрылся. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках.

Я шла, не видя ничего вокруг, и пинала ногой встречные камни. Они с глухим стуком улетали в придорожную пыль, и это было жалкое, ничтожное подобие протеста.

В горле встал ком из бессильной ярости, унижения и страха. Воздух сжался, и я, зайдясь, выкрикнула в пустоту, вкладывая в слова всю накипевшую боль:

— Пошел ты нахуй! — мой голос, хриплый и сорванный, прозвучал грубо и чужеродно на фоне идиллического пейзажа. — Умри, чертов придурок! Ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу за каждый твой насмешливый взгляд, за каждый раз, когда ты заставлял меня чувствовать себя вещью! Я не игрушка, не кукла, которую можно бросить на обочине, когда надоест!

Слова, вырвавшиеся на родном языке, были как клятва, как последний выдох утонувшего человека.

Они не долетели до него, они упали здесь, к моим ногам, бесполезные и горькие.

И тогда слёзы, которые я так старалась сдержать, хлынули ручьём. Горячие, солёные, они текли по щекам, смешиваясь с пылью.

Я грубо вытерла их тыльной стороной ладони, оставив на коже грязные разводы, и продолжила идти.

Вперёд.

По этой бесконечной дороге. Не потому, что знала, куда она ведёт. А потому, что остановиться — значило сдаться окончательно, а я всё ещё была жива.

И пока я шла, я дышала.

А пока дышала — ненавидела.

И эта ненависть была единственным топливом, что заставляло мои ноги двигаться вперёд.

Солнце палило безжалостно, превращая дорогу в раскалённую сковороду. Воздух дрожал над землёй, и в этой мареве даже знакомые очертания леса казались призрачными и ненастоящими.

Горло пересохло настолько, что каждый вдох обжигал, словно я глотала песок. Язык прилип к нёбу, губы потрескались.

Машин не было. Вообще ни одной.

Полная, оглушительная пустота. И в этой пустоте таилась странная, опасная возможность.

Я могла воспользоваться моментом.

Свернуть в лес, попытаться спрятаться, найти воду, добраться до какого-нибудь жилья...

Но куда?

Я не знала, где нахожусь, не было ни карты, ни воды, ни сил. Побег в одиночку, в незнакомой стране, под палящим солнцем — это был бы не побег, а медленное самоубийство.

Его расчёт, как всегда, был безошибочным.

Время потеряло смысл. Наверное, было около четырех дня, судя по высоте солнца или пять?

А я всё шла.

Ноги горели, отзываясь ноющей болью в каждом шаге. Лодыжки подкашивались на неровностях грунта. Я не знала, сколько прошла — час, два, а может, всего пару минут. Сознание плавало, сжимаясь до одного простого действия: поднять ногу, вынести вперёд, поставить.

Снова и снова.

Пейзаж не менялся: бесконечная пыльная лента дороги, редкие чахлые деревья, да холмы на горизонте. Испания моей мечты обернулась безжизненной пустыней, тюрьмой без стен.

Каждый шаг отдавался эхом в пустой голове:

«Он оставил тебя. Он действительно оставил тебя».

И самый страшный вопрос, который начинал подниматься из глубины измученного сознания:

«А что, если он не вернётся?»

В этот момент, когда отчаяние почти накрыло с головой, вдали, в колебаниях марева, показалась знакомая чёрная точка. Она медленно росла, приближаясь, и вскоре я услышала тот самый, ненавистный и долгожданный рёв мотора.

Я остановилась, как вкопанная.

Ноги сами перестали двигаться, подчиняясь странному смешению ярости и облегчения.

Чёрный силуэт машины приблизился с той же неспешной, хищной грацией. Он не подъехал — он остановился около меня резким, виртуозным дрифтом, подняв облако едкой пыли, которое накрыло меня с головой.

Я зажмурилась, отплевываясь от горечи на губах.

Когда пыль осела, я увидела его улыбку через лобовое стекло. Спокойную, широкую, довольную.

Он вышел из машины, опёрся о дверцу и с наслаждением выдохнул:

— Ну как? Нагулялась, мятежная принцесса? Получила свою порцию свободы? Надышалась вдоволь пылью и одиночеством? Надеюсь, прогулка помогла тебе переоценить своё положение здесь, со мной. Ведь без меня ты — ничто. Просто пыльная тень на обочине чужой страны.

Голос его был сладок, как яд.

Вся накопившаяся боль, унижение, страх и ярость — всё это сжалось в один белый горящий шар у меня в груди. Разум отключился. Остался только животный инстинкт.

— А ты подойди, — прошипела я, и голос мой дрожал от сдерживаемых эмоций. — Подойди поближе, я тебе расскажу, что я думаю о твоей игре, о твоей свободе и о тебе самом. Я выскажу тебе всё.

Он усмехнулся, сделал несколько неспешных шагов вперёд, распахнув руки в притворном жесте готовности выслушать.

— Ну, я подошёл, моя яростная пленница. Не заставляй ждать, я весь во внимании. Говори. Мне интересно, какие жемчужины рождает твой воспалённый разум после этого небольшого урока.

И я налетела на него. Не думая, не рассчитывая. Просто бросилась вперёд, как зверёк, загнанный в угол.

Кулаки обрушились на его грудь, на плечи, без всякой силы, но с отчаянной, безумной яростью.

— Ах ты...! Дерьмо...! Тварь...! — слова путались с рыданиями. — Ты думал, это смешно? Оставить человека одного, насладиться его страхом? Ты получишь своё удовольствие, когда я однажды воткну тебе в сердце нож, слышишь? Я ненавижу каждую клетку твоего существа!

Я била его, а сама чувствовала, как подкашиваются ноги, как тело предательски слабеет от этой истерики.

А он просто стоял и принимал удары.

Его тело было твёрдым, как камень, и мои кулаки отскакивали от него, не причиняя ни малейшего вреда. Он не пытался уклониться, не схватил меня, не оттолкнул. Он стоял и молча сносил этот жалкий, беспомощный шторм, и в его глазах читалась не злость, а удовлетворённое любопытство, как будто он наблюдал за интересным экспериментом.

— Пошёл ты к чёрту! — выкрикнула я, окончательно выбившись из сил, и просто рухнула, разрыдавшись. — Просто исчезни из моей жизни навсегда!

— Ну-ну, — произнёс он тихо, почти по-отечески. — Всё, хватит этих нелепых вспышек. Ты выплеснула свою злость, как избалованный ребёнок, и теперь это закончилось. Пора возвращаться к реальности.

Он большим пальцем грубо, без всякой нежности, стёр слёзы с моей щеки, оставив на коже ощущение жжения.

Я продолжала бить его, но удары стали слабее, беспомощнее. Теперь это были не яростные плевки, а глухие, отчаянные стуки в запертую дверь.

Вскоре я просто опустила голову и разрыдалась ему в грудь, чувствуя, как трясётся всё моё тело. А его рука скользнула с моего запястья на поясницу и принялась её поглаживать — медленные, успокаивающие круги, которые были страшнее любого удара.

Это была ласка тюремщика, наслаждающегося полным сломом своей пленницы и самое ужасное было то, что в моём измождённом состоянии эта пародия на утешение казалась единственной точкой опоры в его мире.

Он подхватил моё ослабевшее тело и усадил в пассажирское кресло, как куклу. Движения его были теперь лишены театральной жестокости, лишь практичны и безразличны. Из подстаканника он достал бутылку с холодной водой и вручил мне.

Я, не глядя, с жадностью прильнула к горлышку, и ледяная влага обожгла пересохшее горло, заставив содрогнуться. Я пила, задыхаясь, пока он, не говоря ни слова, разворачивал машину и с тем же мощным рёвом устремлялся обратно, в сторону Барселоны.

Я не смотрела по сторонам. Уткнувшись лбом в прохладное стекло, я чувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь тяжёлым, гробовым спокойствием.

Всё внутри было выжжено дотла.

Мы остановились у ничем не примечательного здания из светлого камня. Я вышла на автомате, мои ноги сами понесли меня за ним. На этот раз он не схватил меня за руку с демонстративной силой. Его пальцы просто обхватили моё запястье — всё ещё властно, но без того грубого хватания, будто вёл капризного ребёнка, который уже смирился.

Внутри пахло хлоркой, цитрусами и чем-то ещё — сладковатым и тяжёлым, возможно, ароматическими маслами. Воздух был прохладным и влажным.

— Здравствуйте, Валерио Варгас, — улыбнулась девушка за стойкой, её английский был беглым и без акцента.

— Нам нужен бассейн и побыстрее, — отрезал он, не утруждая себя вежливостями.

— Да, конечно, можете прямо сейчас проходить, — она без лишних слов протянула ему два браслета-ключа.

Он взял их и, не отпуская моей руки, повёл меня по длинному белому коридору. Наши шаги отдавались эхом по скользкому кафельному полу. Он открыл одну из дверей и втолкнул меня внутрь.

Помещение оказалось просторным и приватным. В центре искрился небольшой, но глубокий бассейн с бирюзовой водой. Вокруг — шезлонги, душевая кабина и всё та же давящая тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды. Это был не спортивный комплекс, а место для уединения, для тех, кто мог себе это позволить и кто хотел скрыться от чужих глаз.

Дверь с лёгким щелчком закрылась за его спиной, и этот звук прозвучал громче любого замка. Он обошёл меня, его взгляд скользнул по моей запылённой одежде, по следам слёз на щеках.

— Ты вся в пыли и в своих слезах, — произнёс он безразлично, бросая один из браслетов на ближайший шезлонг. — Смой с себя всё это. Всю эту грязь, всю эту истерику. Вода здесь чистая и она должна тебя успокоить. Я не намерен вести дальнейшие разговоры, пока ты не приведешь себя в порядок и не перестанешь напоминать затравленного зверька.

Он говорил ровным, лишённым эмоций тоном, как констатируя факт. В его словах не было ни заботы, ни злобы — лишь холодное требование.

Он устроился в кресле, доставая телефон. Его поза говорила о том, что дискуссия окончена. Мне был дан приказ, и пространство вокруг — этот роскошный капкан — не оставляло выбора.