Его плен. Пленённая.

Утро началось с того же оглушительного, короткого стука в дверь и безличного, глухого объявления:

— Анна, завтрак готов.

Я не ответила. Не было сил. Просто медленно села на кровати, уставившись в залитое солнцем окно.

Яркий, жизнерадостный свет, который должен был согревать, казался злой, циничной насмешкой.

Он заливал комнату, играя на тысячах пылинок, танцующих в воздухе, но был бессилен прогнать непроглядный мрак, поселившийся внутри.

Физически я чувствовала тупую, ноющую боль в промежности — даже та смазка не смогла полностью смягчить последствия грубого, разрывающего насилия. Но это было ничто, сущая мелочь, по сравнению с тем, что творилось на душе. Там была пустота. Густая, чёрная и липкая, как дёготь.

Паршиво.

До тошноты, до головокружения.

Спустив ноги с кровати, я тяжело, с усилием вздохнула и провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с себя невидимые, но такие ощутимые следы прошлой ночи. Затем поднялась и побрела в ванную. Ледяная вода из-под крана обожгла кожу, но я не чувствовала ничего, кроме глубокого внутреннего онемения, будто меня обволокли ватой.

Я даже не подняла взгляд на зеркало.

Не было сил, не было желания видеть своё отражение — наверняка бледное, с синевой под глазами и, самое главное, с глазами, в которых погас, выцвел последний огонёк.

Я оделась на автомате, механически: простые хлопковые шорты, бежевая, бесформенная майка. Волосы собрала в небрежный, торчащий во все стороны пучок — лишь бы не лезли в лицо. Надела лёгкие тапочки и вышла из комнаты. В коридоре, как немая тень, уже ждал один из охранников. Он молча развернулся и пошёл впереди, указывая путь.

Будто я собираюсь сбежать, — с горькой, почти истерической иронией пронеслось в голове.

Сбежать отсюда? С этого роскошного особняка, окружённым высоким забором и вооружёнными до зубов людьми? Сбежать от него? От того, для кого не существует преград?

Мы прошли через пустынный первый этаж, вышли на залитую слепящим солнцем террасу и направились к знакомой беседке.

Валерио уже сидел за столом, уставившись в экран планшета, и не поднял на меня взгляда, когда я подошла. Чему я, если честно, была безмерно, почти истерически «благодарна».

Я молча опустилась на свой стул и, не глядя на него и не произнося ни единого слова, начала есть. Еда не имела ни вкуса, ни запаха. Это была просто биологическая необходимость — топливо для тела, которое по какой-то нелепой ошибке всё ещё продолжало функционировать, даже если душа в нём уже давно сдалась, отключилась, умерла.

Я почувствовала его взгляд на себе. Тяжёлый, пристальный, неотрывный. Он висел на мне, как гиря. Я упрямо уставилась в свою тарелку с фруктами, затем перевела взгляд на хрустальную вазу с розами, на сложный узор на белоснежной скатерти — куда угодно, лишь бы не встречаться с ним глазами. Воздух между нами сгущался, наполняясь невысказанным, тяжёлым и опасным.

— Дуешься, — наконец произнёс он, разрывая тишину, которая стала невыносимой. Его голос был ровным, спокойным, но в нём, как всегда, слышалась та самая раздражающая снисходительность взрослого, обращающегося к капризному ребёнку. — Напрасно. Я же тебе говорил. Чётко и недвусмысленно. Не выходить из комнаты. Сидеть тихо и ждать. Ты меня не послушала. Ослушалась. А непослушание, особенно в первый раз, должно быть наказано. Жёстко и показательно. Всё, что произошло — это не что иное, как... Необходимая форма дисциплинарного воздействия. Урок, который нужно было усвоить.

Я не выдержала и резко, почти болезненно подняла на него голову. В глазах закипели слёзы чистейшего, беспримесного гнева, но я сжала зубы и не позволила им пролиться.

— Тебе действительно так проще? — мой голос дрожал, пробиваясь сквозь ком в горле, но я старалась вложить в каждое слово как можно больше чёткости и презрения. — Списать всё на «наказание»? На «дисциплинарное воздействие»? Прикрыться этим словом, как щитом, вместо того чтобы посмотреть в глаза своему собственному безумию? Своей жестокости? Это так по-детски, Валерио — переложить вину на того, кого ты сам же и загнал в угол, лишь бы не смотреть правде в глаза. Ты не смешон. Ты — жалок.

Он замолчал, его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видела, как сузились его зрачки, впиваясь в меня. Он изучал меня с таким пристальным вниманием, будто видел впервые.

— Так кто же ты на самом деле? — не отступала я, чувствуя, как накипевшая за ночь ярость придаёт мне отчаянной смелости. — Чтобы вершить свой суд и расправу? Полиция? Чиновник? Или, может, военный, присвоивший себе слишком много полномочий?

Он откинулся на спинку стула, и его губы искривились в гримасе раздражения, словно я задала неудобный, глупый вопрос.

— Ангел я, — резко выдохнул он, и в его глазах вспыхнул тот самый знакомый, опасный огонёк, предвещавший бурю. — Ангел-хранитель этого города. Убираю мусор. Кратко и понятно.

— Раздражаешься, — парировала я, не отводя взгляда, чувствуя, как учащённо бьётся сердце. — Потому что я сказала тебе правду? Похоже, что все вокруг только и делают, что льстят твоей самовлюблённой заднице, поглаживают языком твое раздутое эго. А тут появилась какая-то никчёмная мушка, которая осмеливается говорить то, что думает, самому великому Валерио Варгасу? — Я горько, почти истерически усмехнулась. — Это смешно. И по-детски. Ты ведёшь себя как избалованный ребёнок, который, не получив игрушку, ломает всё вокруг.

Он передёрнул плечами, словно сбрасывая с себя невидимое напряжение, его глаза сузились до опасных щелочек, но он продолжал молчать, давя на меня всей тяжестью своего взгляда.

— Кто тебе дал право решать, кто мусор, а кто нет? — не отступала я, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, словно птица в клетке. — С чего ты вообще решил, что можешь вершить судьбы? Решать, кому жить, а кому сдыхать?

— Со всего, — отрезал он резко, с силой разминая шею, и в этом жесте была вся его животная, ничем не ограниченная мощь и уверенность. — С того, что я могу это делать. Больше никаких причин не требуется.

— Ты не ангел, Валерио, — выдохнула я, и в голосе моём звучала уже не злость, а нечто похожее на горькую, унизительную жалость. — Ты ничтожество. Обычный убийца, который прикрывается громкими словами, чтобы оправдать свою жестокость.

Я замолчала, опалённая собственной смелостью, ожидая взрыва. Он медленно, почти театрально, поджал губы, а затем усмехнулся — уродливо, беззвучно, лишь глаза выдавали холодную ярость.

— Мятежная принцесса, — протянул он с притворной, утомлённой снисходительностью и сделал глоток вишнёвого сока, будто мы обсуждали погоду или светские сплетни. — Так хочешь узнать, кто я на самом деле? Почему я имею всю эту херню? — Он широко, почти пафосно развёл руками, указывая на особняк, на ухоженный сад, на всю свою империю, раскинувшуюся вокруг. — Почему я решаю, кому сдохнуть, а кому — нет?

Я не отвечала, просто сидела и смотрела на него, чувствуя, как по спине медленно ползут ледяные мурашки предчувствия.

— Читала что-нибудь... Рассказы про мафию? Старые, итальянские? — он прищурился, и его улыбка стала шире, обнажая ровные, белые, почти хищные зубы. В ней не было ничего человеческого, лишь холодный расчёт. — «Крёстный отец», что ли?

— Читала, — прошептала я, и горло внезапно пересохло, словно пересыпанное песком. — Но разве мафия не вымерла? Остались лишь банды...

Его смех прозвучал коротко, глухо и безрадостно.

— Так вот, милая моя мятежная принцесса, — он наклонился через стол, и его голос стал тихим, интимным и оттого смертельно опасным, словно он делился величайшей тайной. — Я — не обычный испанец. Не тот беззаботный прохожий с набережной, каким пытался казаться в тот вечер. Я — не полиция, не чиновник и не военный. — Он сделал драматическую паузу, дав каждому слову врезаться в моё сознание, как нож. — Я — глава семьи Варгас. Я — глава мафиозной семьи. Глава синдиката. Понимаешь теперь?

Воздух застыл в моих лёгких, превратившись в лёд. Всё вдруг, с пугающей, сокрушительной ясностью, обрело чудовищный смысл. Его абсолютная власть, его безнаказанность, этот роскошный особняк, вооружённая охрана, тот ужасный аукцион...

— И то, что тебе тогда хотела сказать Елена, — продолжал он, явно наслаждаясь моим ошеломлённым, парализованным молчанием, — Это именно то, что здесь нет просто «бизнесменов». Вернее, не только их. Да, мы управляем бизнесами, ресторанами, недвижимостью... Мне долго перечислять, и я не очень этого хочу. — Он презрительно, будто отмахиваясь от чего-то незначительного, махнул рукой. — Но мы — не только бизнесмены. Мы — ещё и убийцы. Контрабандисты. Те, кто решает, что будет на этих улицах. И те, — его взгляд стал тяжёлым, как свинец, впиваясь в меня, — Кто решает, кому быть проданным, а кому — умереть. Добро пожаловать в мою реальность, мятежная принцесса. Та, что подальше будет от твоих романтичных книжек.

Осознание ударило с такой сокрушительной силой, что у меня на мгновение потемнело в глазах и закружилась голова. Все разрозненные кусочки пазла — его внезапное, настойчивое появление на набережной, его насмешки, этот адский аукцион, его ставка, его абсолютная уверенность — всё это сложилось в одну чудовищную, оглушительную и невыносимую картину.

— То есть погоди! — я вскочила со стула так резко, что он с оглушительным грохотом упал назад на каменные плиты. Я тыкала в него дрожащим пальцем, не в силах подобрать адекватных слов. — Это... Это ТЫ меня украл?! Ты отправил меня на тот аукцион и знал, что я буду там, потому и купил?! Это ты всё подстроил с самого начала?! — Мой голос сорвался на высокой, истеричной ноте, переходя в сдавленный, почти безумный шёпот. Всё тело тряслось от выброса адреналина, ужаса и всепоглощающего отвращения.

Он сидел неподвижно, как идол, наблюдая за моей вспышкой с тем же холодным, аналитическим, почти научным интересом. А я в глубине души, в последнем уголке надежды, отчаянно молилась, чтобы он сказал «нет». Чтобы это было чудовищным, нелепым совпадением.

— А что, если я скажу «да»? — наконец произнёс он, медленно, почти игриво склоняя голову набок. — Что изменится, Анна? Ты станешь ненавидеть меня сильнее? Ты будешь больше бояться? Ты что-то, хоть что-то, сможешь изменить?

От этих слов у меня подкосились ноги. Я не рухнула на пол, но мир вокруг поплыл, закачался, потерял чёткие очертания. Этот мужчина... Это был не просто мой похититель. Это был архитектор моего кошмара. Он не просто нашёл меня в этом аду — он создал для меня эту реальность, сломал мою судьбу одним щелчком пальцев, как капризное, жестокое божество. Он...

— Мятежная принцесса, — он плавно поднялся с места, и я инстинктивно, резко отпрыгнула назад, как от удара током, спина больно ударилась о край стола.

— Не подходи! — моё горло сжалось в тисках паники так сильно, что я едва могла дышать, каждый вдох был похож на хрип.

Он замер на месте, затем, не сводя с меня своего тяжёлого, аналитического взгляда, снова сделал неторопливый глоток своего вишнёвого сока. Спокойствие, почти отстранённость, с которой он это делал, пока я разваливалась на части, сводила с ума.

— Зачем? — выдохнула я, вглядываясь в его глаза, пытаясь найти в их тёмной, бездонной глубине хоть крупицу ответа, хоть намёк на человечность, на логику. — Что я тебе сделала? Что, блять, я сделала не так, что меня нужно было украсть, выставить на аукцион и чтобы именно ТЫ меня купил?!

Он медленно, с театральной неспешностью, взял со стола пачку сигарет, достал одну и, не сводя с меня глаз, прикурил. Глубоко затянулся, выпуская тонкую, едкую струйку дыма в чистый солнечный утренний воздух.

— Отвечай! — крикнула я, и это был уже не вопрос, а вопль загнанного в угол животного, вопль отчаяния и полной потери почвы под ногами.

— Никуда я тебя не отдавал, — наконец произнёс он, его голос прозвучал на удивление спокойно, почти устало. — И ничего я не подстраивал. Я тебя не продавал.

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это была ложь. Должна была быть ложь. Слишком уж всё было идеально, слишком совпало.

— Я на эти аукционы езжу часто, когда они происходят, — продолжил он, делая ещё одну глубокую затяжку, дым кольцами уплывал вверх. — Обычно забираю оттуда пацанов. Молодых, дерзких, голодных. Чтобы воспитать под себя, сделать своими солдатами, пушечным мясом. — Он посмотрел на меня поверх тлеющей сигареты, его взгляд был пустым. — В тот самый момент, когда я зашёл в зал, я увидел на сцене тебя. И, честно говоря, я просто ахуел. Не ожидал.

Я слушала его, застыв на месте, не в силах сдержать потоки слёз. Они текли по моему лицу беззвучно, оставляя солёные, жгучие дорожки на коже. Его объяснение не было оправданием — оно лишь с пугающей ясностью подчёркивало чудовищный, бесчеловечный произвол его мира, где судьбы решались по прихоти.

— Я ненавижу эти аукционы, — сказал он вдруг, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучал искренне, непритворное чувство, но это была не жалость и не раскаяние, а скорее раздражение, как от дурной привычки. — Грязные, шумные, вонючие, но прекратить их не могу. Они происходят не на моей территории. — Он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел куда-то в прошлое. — И вот я захожу в зал, вижу тебя на сцене... И потом вспоминаю, как ты ту собаку на набережной кормила. Какую-то бродячую дворнягу. Какая-то блажь, чёрт знает. Что-то внутри ёбнулось — сегодня забираю её, а не очередных пацанов. Ну, я и забрал.

В его словах не было ни капли сожаления или осознания содеянного. Лишь холодная, отстранённая констатация факта, будто он выбрал себе новую машину или костюм, а не сломал человеческую жизнь одним своим капризом.

— Так отпусти меня, — выдохнула я, и в голосе моём слышалась последняя, почти угасшая, трепетная надежда. — Пожалуйста... Просто дай мне уехать домой. В Россию. К родителям.

Он смотрел на меня. Молчал. Его лицо, обычно такое выразительное в своей жестокости или насмешке, теперь не выражало ровно ничего — ни гнева, ни раздражения, ни тени сочувствия. Это была самая страшная реакция — полная, абсолютно безразличная пустота. Я закусила губу до крови, пытаясь заглушить новый, подкатывающий к горлу приступ рыданий.

— Я отдам тебе все деньги, — заговорила я снова, слова путались, вырываясь наружу вместе со слезами и дрожью в голосе. — Все четыреста тысяч.  Каждую копейку. Мне нужно будет всего несколько лет... Я возьму кредиты, займу у всех, кого знаю, у друзей, у родственников. Буду работать на нескольких работах, днём и ночью, не буду спать, если понадобится, буду экономить на всём. — Я смотрела на него, умоляя, как нищий, стоящий на коленях у врат храма. — Просто отпусти меня, Валерио. Пожалуйста. Я всё верну. Я ничего не буду помнить, я просто уеду и исчезну. Ты никогда обо мне больше не услышишь, не увидишь. Я сотрусь в порошок.

Он продолжал молчать, его взгляд был тяжёлым, непроницаемым и абсолютно бесстрастным. Он поднял свою сигарету, снова медленно затянулся и так же неторопливо выдохнул дым, наблюдая, как сизые клубы табачного дыма растворяются в кристально чистом утреннем воздухе. И в этом молчании, в этом спокойном, почти ритуальном курении, я получила свой окончательный и безоговорочный ответ.

Он даже не считал нужным обсуждать это, произносить слова отказа.

Моя свобода, моя жизнь, мои отчаянные мольбы не стоили для него даже произнесённого вслух «нет».

Деньги?

Они были для него просто цифрами на счету, пылью. А я — его собственностью, вещью, которую не возвращают, даже если за неё предлагают заплатить сполна.

— Зачем тебе я? — голос мой сорвался, превратившись в хриплый, надтреснутый шёпот. Слёзы текли по моему лицу ручьём, но я уже не обращала на них внимания. — У тебя, наверное, много девушек, которые сами хотят с тобой быть. Красивых, послушных. Я не знаю. Ты просто держишь меня здесь и ломаешь, для какой цели? Для какой, чёрт возьми, цели ты это делаешь? Почему я должна быть тут и терпеть твое безумие, которое произошло вчера? В чем я провинилась? Где нагрешила? Скажи мне!

Он смотрел на меня, и в его глазах, мелькнула тень. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то вглубь сада, в зелёную чащу, и его голос, когда он заговорил, прозвучал тихо, приглушённо, словно он говорил сам с собой.

— Ты не провинилась, — прошептал он.

От этих простых слов во мне окончательно оборвалось всё. Они не несли ни капли облегчения, лишь подливали масла в огонь моего отчаяния и непонимания.

— Тогда почему? — уже почти крикнула я, сжимая кулаки так, что ногти до боли впились в ладони. — Почему ты меня держишь? Я живой человек. Понимаешь? Живой, с чувствами, с болью! У тебя должно быть полно девушек, которые мечтают о серьёзных отношениях с таким, как ты.

Он медленно, будто с усилием, перевёл на меня взгляд, и в его глубине читалась странная, извращённая усталость, не физическая, а какая-то душевная.

— В том-то и дело, — снова прошептал он, и в этом шёпоте слышалась горькая, отравляющая его самого истина. — Ты живая по-настоящему. А они — нет. У тебя есть чувства, какая-то дурацкая доброта, даже эта ярость, которая меня так бесит, даже эта твоя брезгливость. А другие... Они ведь пустые шлюхи, ожившие куклы. Они хотят только денег, статуса, бриллиантов — и всё. Им наплевать, если их будут бить, унижать, им всё равно, лишь бы их шкатулка с драгоценностями пополнялась. Они просто хотят быть в этом мире трофейными шлюхами, украшением на руке сильного мужчины.

Я замолчала, поражённая до глубины души. Его слова обрушились на меня не оправданием, а новым, чудовищным откровением. Он говорил не как самовлюблённый тиран, а как разочарованный, уставший от всего циник, который в глубине души презирал тот мир, который сам же и создал.

— Елена тоже была поначалу такой, как ты, наверное, — продолжил он, его голос приобрёл отстранённые, аналитические нотки, будто он изучал муху под микроскопом. — Со своим характером, со своей искоркой. Но сейчас, как видишь, она ушла в себя и стала просто... Трофейной шлюхой, которой только деньги и дай и больше ничего.

Он замолчал на мгновение, его пальцы бессознательно, нервно постучали по столу, будто отбивая такт его мрачным, безысходным мыслям. Затем он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде вспыхнул тот самый опасный, хищный, одержимый огонёк, который я уже научилась бояться.

— А ты... Мятежная принцесса, живая. До кончиков пальцев. Я вижу по тебе, что ты живая полностью. Ты совершенно по-другому мыслишь, говоришь, дышишь. Даже тогда... На том мероприятии, когда она, Елена, сказала про твои татуировки, ты лишь гордо подняла подбородок и отвернулась. Любая другая на твоём месте начала бы спорить, кричать, доказывать, но ты — нет. У тебя есть своё внутреннее я, своё ядро, которое заставляет тебя держаться, жить дальше, даже когда всё рушится. Даже сейчас ты стоишь перед мной, когда я тебя изнасиловал. Ты просто стоишь и разговариваешь... У тебя есть гордость, есть цена себе.

В его словах не было комплимента, не было восхищения. Это был диагноз, поставленный коллекционеру редкого, стойкого насекомого. Он видел во мне не женщину, а уникальный, не сломленный пока феномен. Игрушку, которая отчаянно не хочет ломаться. И в этом, как я с ужасом поняла, и заключалась вся моя ужасающая, гибельная ценность для него.

— Ты волновалась за ту девочку с аукциона, — его голос внезапно прорезал тягучую тишину, став громче, и в нём слышалась нарастающая, почти горячечная нота. — Хотя сама была в полной жопе, по сути. Сама до сих пор в моих оковах, прикована ко мне, а ты... Ты волнуешься за других, а не за себя. — Он покачал головой, и в его глазах вспыхнул отблеск непонимания смешанные с каким-то тёмным, извращённым восторгом. — Твоё внутреннее «я»... Это как... Как свет, что ли. Ты светлый человек. До мозга костей и этот свет... Он меня бесит. Сводит с ума. Притягивает и раздражает одновременно.

— И поэтому ты хочешь меня сломать? — выпалила я резко. — Хочешь обладать этим «я», чтобы самому почувствовать себя живым? Присвоить мой свет, потушить его, потому что внутри у тебя одна сплошная чёрная пустота? Потому что ты сам — мёртвый, Валерио? Мёртвый внутри, и потому ненавидишь всё живое?

Он замер, совершенно замер, будто в него вонзился ледяной клинок. Казалось, даже воздух вокруг него перестал вибрировать, застыл. Его лицо стало абсолютно неподвижным, каменной маской, под которой бушевали невидимые, тёмные демоны. Глаза, пристально смотрящие на меня, стали тёмными-тёмными, почти чёрными, бездонными дырами, втягивающими в себя весь свет.

— Я говорила тебе, что ты никогда не поймёшь слова: «Хочу домой», — продолжала я, чувствуя, как слёзы снова подступают, горячие и солёные, но теперь это были слёзы не слабости или страха, а бессильной, всесжигающей ярости. — У тебя дом тут, в Барселоне, этот особняк, а у меня дом далеко. В другой стране. Ты не поймёшь меня... Ты никогда не поймёшь, что значит быть насильно оторванной от всего, что тебе дорого. От людей, которые тебя любят не за деньги. От земли, на которой ты вырос, где нет крови и масок.

Его грудь начала резко, судорожно подниматься и опускаться. Он задышал чаще, короткими, прерывистыми вздохами, будто сейчас взорвётся изнутри. В его взгляде читалась не просто злость или раздражение, а первобытная, животная, неконтролируемая ярость, смешанная с болью, которую он никогда и ни за что не признает. Он не сказал ни слова. Не крикнул, не бросил угрозу. Просто резко, почти сбивая на своём пути стул, который с грохотом упал на каменный пол, развернулся и быстрыми, тяжёлыми, сокрушительными шагами вышел из беседки.

Он оставил меня одну. Один на один с гулким эхом наших последних, отравленных слов и с давящей, звенящей тишиной, которая обрушилась на меня вслед за его уходом, как саван.

Я осталась одна. Грохот его шагов затих, растворившись в утренней тишине сада, но эхо наших слов продолжало биться в висках. Механически, почти не глядя, я подняла упавший стул и опустилась на него. Рука сама потянулась к вилке. Я снова начала есть, как заведённая.

Я жевала, глотая безвкусные комки, которые с трудом проходили сквозь спазм в горле. А горечь тем временем подступала, поднимаясь из самой глубины, обжигая пищевод и застилая глаза влажной плёнкой.

Он не отпустит меня. Совершенно. Просто не отпустит.

Это осознание было не новым, но сейчас оно обрело окончательную, железобетонную форму. Это не было просто его решением, его упрямством. Это было частью его сути, его природы.

Я стала для него не просто пленницей, а навязчивой идеей, живым трофеем, в котором он увидел то, чего ему не хватало. Тот «свет», о котором он говорил с таким безумным, голодным блеском в глазах... Он не хотел им любоваться. Он хотел его поймать, запереть в чёрной шкатулке своей души, чтобы заполнить свою внутреннюю пустоту. Или погасить его, растоптать, доказав самому себе, что никакого света не существует и никогда не существовало.

Я доплескала холодный, горький кофе и отставила чашку с глухим стуком. Солнечный свет, так беззаботно заливавший террасу, вдруг показался мне искусственным, дешёвой декорацией в бесконечном театре абсурда, где моя жизнь стала пьесой с одним зрителем и одним актёром, который не выпускал меня со сцены.

Он не отпустит.

Значит, нужно было что? Смириться? Стать очередной Еленой, «трофейной шлюхой», пустой, блестящей оболочкой, которой только деньги и дай?

От этого вопроса по телу пробежала волна тошноты, настолько сильной, что я чуть не сглотнула желчь.

Нет.
Никогда.
Лучше смерть.

Но что тогда? Бежать? С этой виллы-крепости, окружённой высоченной стеной и людьми с автоматами, для которых я — всего лишь собственность босса?

Я бессмысленно водила пальцем по сложному узору на скатерти, мысль работала медленно, увязая в трясине отчаяния. Побег казался такой же несбыточной сказкой, как и его внезапное, беспричинное помилование.

И следующая ночь может повториться. И ещё одна. И все они будут частью его «дисциплинарного воздействия» или, что ещё страшнее, его больных попыток «почувствовать себя живым» через моё унижение.

Я с силой отодвинула тарелку. Во рту остался лишь горький привкус кофе и страшный, неумолимый вывод, от которого стыла кровь: единственный, кто может меня здесь спасти — это я сама. А как — ответа не было. Ни единой зацепки.

Посидев ещё несколько минут в полном оцепенении, я с трудом поднялась и вышла из беседки. Солнце светило так же ярко, птицы заливисто щебетали в саду, но для меня мир стал плоским, серым и беззвучным, как выцветшая фотография. Я побрела внутрь особняка, мои тапочки бесшумно шлёпали по холодному мраморному полу.

Что же мне делать? — этот вопрос бился в висках в такт ударам сердца, отчаянный и безнадёжный. Принцип плана побега разработать можно, нафантазировать. Но всё равно он будет просто мыльным пузырём, бессмысленным и беспомощным. Без денег, без документов, в чужой стране, зная лишь, что твой тюремщик — глава мафиозного синдиката, чьё слово здесь — закон...

Это была не попытка сбежать, а замаскированное самоубийство.

Пройдя по бесконечному коридору, я вышла в гостиную. На одном из диванов, склонившись над низким столиком, сидел Ренато. Он с обстоятельным, почти ритуальным спокойствием разбирал и чистил свой пистолет. Запах оружейного масла, резкий и чужеродный, витал в роскошной гостиной, создавая сюрреалистичный контраст.

— Я могу телевизор посмотреть? — тихо спросила я, не надеясь даже на кивок.

Ренато, не поднимая глаз, просто коротко кивнул, продолжая вытирать деталь мягкой тряпкой с той же методичностью.

Я опустилась на противоположный диван, взяла пульт и включила огромный, как стена, телевизор. Механически листая меню, я наткнулась на раздел с фильмами и сериалами. Можно было искать что-то конкретное. Без особой задней мысли, движимая лишь подсознательным, жалким желанием найти хоть каплю привычного, хоть эхо своей прошлой, нормальной жизни, я вбила в поиск: «Вампиры средней полосы». Чтобы посмеяться, чтобы хоть на секунду забыться, чтобы доказать себе, что во мне ещё теплится что-то человеческое, что я ещё могу хотеть чего-то простого и глупого.

На экране заиграла знакомая заставка, и я уткнулась в него взглядом, стараясь не думать ни о чём, раствориться в вымышленной истории. Краем глаза я заметила, что Ренато на секунду оторвался от своего пистолета и мельком взглянул на экран. Он не понимал ни слова, но всё равно смотрел, его каменное, непроницаемое лицо не выражало никаких эмоций. Два островка абсурда в одном пространстве: он с оружием, я с вампирами из Подмосковья.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как одиночество и тотальное отчаяние снова накатывают тяжёлой волной. И решилась. Голос прозвучал тише, чем я хотела, почти шёпотом.

— Ренато... Что с Валерио? Почему он такой?

Его пальцы, державшие затвор, перестали двигаться. Затем, не поднимая головы, он с тем же методичным, почти машинальным спокойствием продолжил собирать оружие. Щёлкнули возвратные пружины, с лёгким стуком встала на место затворная рама. Ответ был ясен без слов. Никто мне ничего не скажет. Здесь я всегда буду чужой, вещью, у которой не должно быть вопросов.

Я обхватила колени руками и снова уставилась в телевизор, но уже не видя его, не слыша реплик. Смех актёров звучал призрачно и далёко, не достигая цели, не проникая сквозь слой льда, сковавшего меня изнутри. Я была в ловушке. Не только в этих стенах, но и в полном, абсолютном непонимании, как мне жить дальше, где искать точку опоры.

— Анна, — внезапно вздохнул Ренато, откладывая в сторону собранный, блестящий пистолет. Его голос прозвучал негромко, но в звенящей тишине гостиной слова легли чётко и тяжело, как камни. — Просто не будь слишком такой резкой. Сделай из себя покорную, и ему надоест.

Я резко оторвалась от экрана, где вампиры из Подмосковья с дурацкими серьёзными лицами бегали по ночному лесу, и посмотрела на него. В его глазах не было ни капли сочувствия, ни лукавства. Лишь усталая, почти профессиональная констатация факта, как у опытного механика, который досконально знает устройство сложной, капризной и очень опасной машины.

— Он получит то, что хочет, и всё, — продолжил он, его взгляд был прикован к полированной стали оружия, будто он видел в ней отражение всех, кто прошёл через эту систему, кто сломался и стал пустым местом.

— И выбросит, — горько усмехнулась я, и в горле запершило от подступившей горечи. — Либо убьёт. Как того человека прошлой ночью.

Ренато глубоко, с шумом вздохнул, словно поднимая тяжесть, и поднялся с дивана. Его массивная тень на мгновение закрыла от меня свет телевизора, погрузив в полумрак.

— Выживай, раз хочешь жить. Не опускай руки, даже если будет сильно больно, то борись. — Он произнёс это без тени пафоса или ободрения, просто как сухую, безэмоциональную инструкцию к действию в экстремальной ситуации. — Станет намного легче. Тем более он уже говорил тебе, что ты являешься владелицей. Хочешь уйти, хочешь вернуться? Используй это.

Его слова повисли в воздухе, обретая неожиданный, опасный и двойной смысл. «Владелица»... Это слово Валерио бросал в насмешку, как очередную унизительную игру, но Ренато говорил о нём всерьёз, как о возможном, единственном рычаге, о крошечном козыре в моей абсолютно пустой колоде.

Я нахмурилась, впиваясь в него взглядом, пытаясь прочитать между строк, найти подвох, скрытую угрозу или насмешку.

— С чего бы тебе помогать мне? Что тебе с этого?

Он не ответил сразу. Медленно прошёл к выходу из гостиной, остановился в дверном проёме, его силуэт чётко и угрожающе вырисовывался на фоне светлого коридора. Он обернулся, и в его взгляде, обычно абсолютно пустом, мелькнуло что-то неуловимое — не сострадание, а скорее усталое, почти профессиональное узнавание. Он видел таких, как я, много раз.

— Просто не хочу видеть, как в ещё одном человеке погибает жизнь, — произнёс он тихо, почти неразборчиво, и вышел, оставив меня наедине с гулким эхом его слов и бегущими титрами на экране.

Я осталась сидеть в полной тишине, но сериал больше не занимал моих мыслей.

Слова Ренато, этот крошечный, осторожный намёк на какую-то стратегию, упали в мёртвую почву моего отчаяния и дали первый, хлипкий, но живой росток. «Используй это».

Что именно? Свою ярость? Своё «внутреннее я», которое так бесило и притягивало Валерио? Своё положение «владелицы», пусть и абсолютно иллюзорное, но озвученное им самим?

Это была не надежда. Надежда — это для глупцов. Это было первое слабое мерцание холодной, расчётливой мысли в кромешной тьме безысходности. Первый, едва намеченный контур плана, где единственным оружием, единственным ресурсом была я сама. Вся моя боль, мой страх, моё отчаяние — всё это нужно было превратить в инструмент.

— Ладно. Хорошо. — Я сказала это тихо, больше для себя, чем для пустого, безразличного зала. Слова Ренато продолжали гореть в сознании, как раскалённая игла. Используй это.

Он хочет поиметь меня, чтобы я отдалась добровольно? Хорошо. Я отдамся добровольно. Но не сразу, чтобы не спалиться.

План рождался не как чёткая, продуманная схема, а как смутное, но жёсткое и беспощадное к самой себе намерение.

Если моё тело, моя покорность — единственный козырь, единственная валюта в этой чудовищной игре, то нужно было научиться торговаться. Не сопротивляться открыто — он только этого и ждал, это его кормило, это давало ему ощущение власти. Нет.

Нужно было создать иллюзию. Иллюзию медленного угасания, покорности, таяния. Чтобы за каждую уступку, за каждый шаг навстречу его больным фантазиям, требовать свою цену.

Сначала — чуть больше свободы передвижения по дому.

Потом — доступ в интернет, хотя бы на пять минут, под присмотром.

Потом что-то более существенное.

Клочок информации. Карта. Имя кого-то, кто может помочь.

Мысль о том, чтобы притворно поддаться, играть в эту унизительную роль, вызывала рвотный спазм.

Но что оставалось?

Голая, бесплодная ярость уже привела меня к краю пропасти, к дулу пистолета у виска и к насилию, которое отняло последние иллюзии. Этот путь был тупиковым. Он вёл только к смерти — физической или духовной.

Я выключила телевизор. Внезапно наступившая тишина была оглушительной.

Я сидела на диване, вглядываясь в сложные узоры на персидском ковре, и чувствовала, как внутри что-то ломается и перестраивается.

Страх никуда не делся, он был тут, холодный, липкий и всепроникающий. Но теперь к нему примешалась другая эмоция — ледяная, сосредоточенная, безрадостная решимость.

Решимость актёра, готовящегося к самой важной и опасной роли в своей жизни.

Он хочет покорности? Он её получит. Такую искусную, такую убедительную, такую полную самоотречения, что он сам поверит в свою окончательную победу.

А я буду ждать.

Терпеливо, как хищник. Ждать того единственного момента, когда его уверенность ослабеет, когда он опустит бдительность, и щель в этой казалось бы монолитной броне его безнаказанности станет достаточно широкой, чтобы проскользнуть на свободу или умереть, пытаясь.

Я поднялась с дивана и направилась к своей комнате. Походка была твёрже, чем полчаса назад. Не было никакой видимой перемены — плечи всё так же были ссутулены, взгляд опущен. Но внутри я больше не была просто испуганной, затравленной жертвой. Я стала стратегом в грязной, безжалостной войне за собственное выживание. И первым ходом в этой смертельно опасной партии будет тонкая, изощрённая, многослойная ложь, в которую мне предстояло превратить саму себя.