Его плен. Пленённая.

Валерио молча, почти грубо усадил меня в лимузин, и мы тронулись, оставляя за собой сияющий огнями особняк, словно уплывая от какого-то фантастического, но чудовищного сна.

Я сидела, скомкав в потных, дрожащих ладонях шелк своего платья, и не могла отвести от него взгляда. Напряжение, накопленное за вечер, клокотало внутри, требуя выхода, ответов.

— Валерио, — наконец прошептала я, нарушая гнетущую, звенящую тишину салона. — О чём говорила Елена? Почему она так... Так язвительно рассмеялась, когда я сказала про бизнесменов?

Он не повернулся, продолжая смотреть в тёмное, отражающее его мрачное лицо окно. Его плечи были неестественно напряжены.

— Забей. Не обращай внимания на эту дуру, — отмахнулся он, но в его голосе не было привычной насмешливой лёгкости, лишь усталое раздражение. — Она после того аукциона... Не оправилась. Сломалась окончательно. Теперь только и может, что язвить и строить из себя королеву, пытаясь унизить тех, кто оказался в её же положении. Она — ничтожество. Пустое место.

— Она местная? — не унималась я, цепляясь за эту ниточку, пытаясь понять извращённые правила этого безумного мира, в который я попала. — Отсюда, из Испании?

Он резко, как от пружины, повернулся ко мне, и в его глазах горел холодный, опасный огонь.

— С другого города, — отрывисто бросил он, сжимая челюсть. — Но на твой наивный вопрос отвечаю раз и навсегда. Да, Анна. Здесь продают и местных. Испанцев, русских, американцев, китайцев... Чёрт возьми, хоть марсиан, если бы они были. Национальность, гражданство — это не имеет никакого значения. Неважно. Границ для этого бизнеса не существует. Ни географических, ни моральных. — Он горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь и цинизм его мира. — Добро пожаловать в настоящую Испанию, милая моя мятежная принцесса. В ту, что не показывают в солнечных рекламных буклетах для туристов. Ты хотела прикоснуться к культуре? Вот она, во всей своей «красе».

Его слова повисли в воздухе салона, тяжелые, ядовитые и неумолимые, как приговор. Он видел, как я побледнела, как мои пальцы судорожно сжали шелк платья, и это, казалось, разожгло в нём что-то тёмное, примитивное и абсолютно неконтролируемое. Внезапно он метнулся вперёд, схватил меня за запястье и с грубой силой рванул к себе через всё сиденье. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего, дыхание, пахнущее дорогим виски и сигаретами, обожгло кожу.

— А если я тебе прямо сейчас, здесь, в этой машине, трахну, — его голос был низким, хриплым рыком, полным неподдельной, кипящей ярости, — Истерика будет? Та самая, с визгами и царапинами?

Я застыла, полностью парализованная этим внезапным, яростным поворотом. Что, чёрт возьми, с ним случилось? Минуту назад он был холоден, циничен и собран, а теперь... Теперь в его глазах бушевало безумие. У него серьёзно раздвоение личности.

Он —  шизофреник.

— Будет, — выдохнула я, глядя ему прямо в его безумные глаза, вкладывая в это единственное слово всю свою накопленную ненависть, отвращение и отчаянную, почти самоубийственную храбрость. — Будет такая истерика, что ты сто раз пожалеешь, что вообще родился на этот свет.

Он пристально, не моргая, смотрел на меня, его тёмные, расширенные зрачки, казалось, сканировали каждую черту, каждую пору на моём лице, выискивая малейшую слабину, тень страха. Затем, так же резко и неожиданно, как и схватил, он с силой оттолкнул меня от себя. Я отлетела на своё сиденье, больно ударившись плечом о твёрдую дверцу.

— Как знать, — проворчал он, снова отворачиваясь к тёмному окну, и его голос снова стал ровным, отстранённым и ледяным, будто той вспышки животного гнева и не было. — Как знать. Всё впереди.

Мы молча, в гнетущей тишине, вернулись в особняк. Лимузин бесшумно замер у подъезда, и я, не дожидаясь, пока водитель или кто-либо другой откроет мне дверь, сама рванула ручку и вышла на прохладный ночной воздух. Жажда оказаться подальше от него, от этого салона, пропитанного его гневом, была сильнее всяких условностей и приличий.

И именно в этот момент к Валерио, который только что вышел из машины, стремительно подошли двое его охранников. Они что-то быстро и тихо, почти шёпотом, сказали ему на ухо. Я видела, как его спина мгновенно выпрямилась и напряглась, как струна, а плечи сжались, готовясь к удару. И тогда он взорвался. Это был не крик, а рёв, вырвавшийся из самой глубины груди.

— Анна, сьебись отсюда! И не выходи из комнаты! — его оглушительный рёв разорвал ночную тишину, прозвучав громче и страшнее любого выстрела.

Я инстинктивно отшатнулась, сердце прыгнуло в горло, перекрывая дыхание. Его лицо, освещённое жёлтым светом подъездных фонарей, было искажено чистой, неконтролируемой яростью. Это была не то притворное бешенство, что он иногда демонстрировал для устрашения.

Я не стала думать, не стала спрашивать. Я просто развернулась и почти побежала по мраморным ступеням в дом, чувствуя его пылающий, тяжёлый взгляд у себя в спине, будто физическое прикосновение.

Взбежав в свою комнату, я с силой захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести захлёбывающееся дыхание. В голове стучало, как отбойный молоток:

Придурок. Ублюдок. Псих. Шизофреник.

Но слова были жалким, слабым отголоском того леденящего ужаса, что сковал меня при виде его искажённого лица.

На автомате, дрожащими руками, я скинула с себя вечернее платье, словно оно было пропитано ядом его гнева, надела мягкую пижаму и умылась ледяной водой, пытаясь смыть липкое напряжение. И вот тогда, в звенящей тишине комнаты, я услышала это — снаружи, со стороны внутреннего двора, донёсся пронзительный, раздирающий ночь визг шин. Я рванула к окну, отодвинула тяжёлую портьеру ровно настолько, чтобы видеть, что происходит.

Во двор на огромной скорости, подбросив тучи гравия, влетела чёрная, как сажа, машина без номерных знаков и резко, с визгом, затормозила. Задняя дверь распахнулась, и оттуда буквально вытолкнули, вышвырнули человека. Он тяжело упал на колени, и даже в скупом, обманчивом свете луны я увидела, что он весь в тёмных, засохших подтёках — крови, пота и грязи. Его одежда была порвана в клочья, лицо распухло до неузнаваемости.

Сердце заколотилось с новой, бешеной силой, предчувствуя нечто ужасное. Я быстро, на цыпочках, выскользнула из комнаты и проскочила в соседнюю, ту самую, что выходила на балкон. Дверь была, к счастью, не заперта. Я приоткрыла её на сантиметр и, пригнувшись почти к полу, подползла.

Снизу, с площади перед ослепительно белым фасадом особняка, доносились голоса. Резкие, отрывистые команды на испанском. И среди них — низкий, ледяной, абсолютно узнаваемый голос Валерио. Он говорил негромко, но каждое слово, долетавшее до меня, было отточенным, как лезвие. Я не понимала языка, но тон был красноречивее любых слов — это был тон палача, выносящего приговор.

Он медленно, с хищной грацией, подходил к тому, окровавленному мужчине, который с нечеловеческим усилием поднялся на ноги. Охранники отошли, образовав вокруг них мрачный, безмолвный круг. Воздух снова был густым и звенящим, как тогда, но на этот раз в нём не было и намёка на светскую беседу или притворство.

Потом я увидела, как двое охранников грубо подхватили окровавленного мужчину под мышки и поволокли его, почти безжизненного, прочь от освещённой площадки. Они направились вглубь территории, в сторону густого, тёмного сада, что располагался в самом дальнем углу владений, подальше от глаз и ушей.

Любопытство, острый и ядовитый шип, впилось в меня. Оно было сильнее страха, сильнее инстинкта самосохранения. Это мероприятие, слова Мартина о Елене, ярость Валерио — всё это складывалось в мозаику, которую я отчаянно пыталась разглядеть, понять, в какой кошмар я попала.

Выскользнув из комнаты, я бесшумно, как тень, спустилась по главной лестнице. Холл был пуст. Я проскочила к боковой двери, ведущей в сад, и оказалась на улице. Ночной воздух обжёг лёгкие. Я прижалась к шершавой стене, сливаясь с тенями, и двинулась в ту сторону, куда увели мужчину.

Вдалеке доносились обрывки испанской речи — быстрой, нервной. Чей-то короткий, беззвучный смешок, полный чего-то зловещего. Я шла, пригнувшись, ступая по мягкой траве, чтобы заглушить шаги.

Сад вдали от дома был диким, не ухоженным, как парадная часть. Высокие кипарисы отбрасывали глубокие тени, а заросли кустов создавали укрытия. Я ускорила шаг и, наконец, увидела их силуэты в просвете между деревьями. Не раздумывая, я нырнула в ближайшие густые кусты, колючие ветки впились в кожу через тонкую пижаму. Я присела на корточки, стараясь не дышать.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук выдаст меня с головой. Но сквозь этот гул я могла различать голоса.

Мужчину отпустили, и он, едва стоя на ногах, рухнул на колени. Его голос, хриплый и разбитый, выл что-то на испанском, мольбы, смешанные с отчаянием, резали ночную тишину. Я нахмурилась, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке, но видела лишь искажённую маску ужаса.

Валерио ответил ему. Его голос не был криком. Он был низким, яростным, стальным потоком слов, которые он отчеканивал, как пули. Каждое слово сопровождалось коротким, угрожающим тычком пистолета — в живот несчастного, в грудь, и, наконец, дуло упёрлось ему прямо в лоб, между глаз.

Моё сердце замирало с каждым движением, с каждым произнесённым с ненавистью слогом. Весь мир сузился до этой ужасной сцены: фигура Валерио, напряжённая, как пружина, и дрожащее тело на коленях перед ним.

Затем Валерио присел на корточки, оказавшись с мужчиной на одном уровне. Он продолжал говорить, его лицо было так близко к лицу жертвы, что, казалось, он вбивает слова прямо ему в мозг. Пистолет по-прежнему был приставлен ко лбу.

И прозвучал выстрел.

Грохот был оглушительно громким в ночной тишине. Тело мужчины дёрнулось и безжизненно рухнуло на землю.

Я не успела сдержаться. Короткий, перекрытый писк вырвался у меня из горла, прежде чем я успела прижать к нему ладонь. Звук был тихим, но в звенящей после выстрела тишине он прозвучал, как колокол.

В ужасе я отпрянула назад, и сухие ветки подо мной с треском подломились. Я вывалилась из кустов, потеряв равновесие, и упала на колени.

Валерио резко повернул голову. Его взгляд, ещё секунду назад полный холодной ярости, упал на меня. Он увидел моё бледное, искажённое ужасом лицо, мою дрожащую руку, прижатую ко рту. Его грудь тяжело вздымалась.

Я перевела взгляд на тёмную, неподвижную фигуру на земле. На его охранников, стоявших поодаль с каменными лицами.

На него. Убийцу.

— Анна... — его голос прозвучал хрипло. Он дышал тяжело, адреналин ещё не отпускал его.

Это слово, моё имя, произнесённое его хриплым, пропитанным адреналином голосом, стало последней каплей. Я замотала головой, не в силах вымолвить ни звука, и затем, подчиняясь лишь животному инстинкту бегства, рванулась с места. Я побежала к особняку, не оглядываясь, чувствуя, как по спине ползут десятки глаз его охраны, а в ушах стоит оглушительный грохот выстрела и эхо его хриплого шёпота.

Рвота подкатила к горлу едким, жгучим комом. Я, давясь и спотыкаясь о собственные ноги, влетела в особняк, взбежала по лестнице и, ворвавшись в свою комнату, с силой захлопнула дверь. Спиной прислонилась к дереву, словно оно могло защитить, и медленно скатилась на пол. Сердце колотилось в груди с такой бешеной силой, что казалось, вот-вот разорвёт рёбра изнутри.

— Убийца, — выдохнула я, и это слово было липким и чёрным, как смола, отравляя всё внутри. — Господи он убил его. Прямо на моих глазах. Холодно, просто так...

Я поднялась на дрожащих, ватных ногах и, почти не видя дороги от застилавших глаза слёз и шока, побрела в ванную. Ледяная вода, которую я плеснула себе в лицо, не смыла всепроникающего ужаса, а лишь на секунду остудила пылающую кожу. Я смотрела на своё бледное, искажённое отражение в зеркале и видела в своих широких, испуганных глазах тень того, что только что произошло — отражение бездыханного тела и его фигуры с пистолетом.

В этот момент снаружи, из спальни, раздался оглушительный, дребезжащий грохот — дверь с силой распахнулась, ударившись о стену так, что посыпалась штукатурка. Я взвизгнула и выскочила из ванной, застыв на пороге.

В центре комнаты стоял Валерио. Он был без пиджака, белая рубашка расстёгнута, обнажая часть груди, на манжетах и на лице — тёмные, бурые брызги. В его правой руке, опущенной вдоль тела, всё ещё был зажат тот самый пистолет. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза, тёмные и бездонные, были прикованы ко мне. Он смотрел на меня так, словно я была не случайным свидетелем, а следующим пунктом в его смертоносном списке. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, пахнущим порохом, потом и свежей, медной кровью.

— Я говорил тебе не выходить из комнаты, — его шёпот был похож на шипение ядовитой змеи, готовящейся к удушающему броску. Он сделал шаг вперёд, и пол под ним, казалось, прогнулся.

Я снова, непроизвольно, завизжала, отскакивая назад, пока спиной не упёрлась в твёрдый косяк двери ванной. Отступать было некуда. Ловушка захлопнулась.

Он поднял руку. Чёрный, бездушный глазок пистолета, ещё тёплый от недавнего выстрела, теперь смотрел прямо на меня, на точку между моих глаз.

— Погоди... Погоди... — мой голос сорвался в панический, детский лепет, полный абсолютного, животного страха. Слёзы текли по лицу сами собой, горячие и солёные. — Валерио, пожалуйста! Я ничего не видела!

Он резким, отрывистым движением провёл тыльной стороной руки с пистолетом по своему лицу, смахивая капли пота и, возможно, те самые тёмные брызги. Жест был диким, почти животным, нечеловеческим.

— Хочу тебя, блять, трахнуть, — прорычал он, и в его глазах не было ни страсти, ни желания — лишь чистая, концентрированная ярость и потребность доминировать, уничтожать, стирать границы. — А если будешь истерить, то просто, блять, изнасилую. Мне поебать. — Он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до нуля. Его дыхание, учащённое и горячее, обжигало мою кожу. — Раздевайся.

Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его безумных, горящих глаз и чёрного дула пистолета, нацеленного на меня.

— Я тебе сказал раздеваться, Анна, — его голос стал тише, почти шёпотом, но от этого ещё более жутким и неотвратимым. В нём не было нетерпения, лишь ледяная, смертоносная уверенность в том, что его приказ будет выполнен.

Мои пальцы, дрожащие и неловкие, потянулись к краю футболки. Я стала медленно, с трудом стягивать её с себя. Он облизнул пересохшие губы, его взгляд был прикован к каждому моему движению.

Затем он резко шагнул вперёд, схватил меня и с силой потащил к кровати. Я, потеряв равновесие, полетела на матрас, одновременно пытаясь снять с себя футболку, которая запуталась где-то у головы.

Он выкинул пистолет на кресло — от удара о мягкую спинку раздался случайный, глухой выстрел, и пуля впилась в стену, оставив после себя облачко пыли. Я вздрогнула от звука, но Валерио даже не повёл глазом, будто это была рядовой звук.

Он срывал с себя рубашку, пуговицы
отлетели с тихим щелчком, и стал стаскивать брюки. Его рот был приоткрыт, дыхание хриплое и частое.

— Валерио, — снова прошептала я, и в голосе моём была последняя, отчаянная попытка достучаться до той крупицы разума, которая, возможно, ещё оставалась в нём. — Послушай меня... Пожалуйста... Остановись...

Он был в другом измерении, управляемый чистой, нефильтрованной яростью и животным инстинктом. Его пальцы дрожали, когда он стаскивал с себя оставшуюся одежду, швыряя её на пол. Он стоял передо мной полностью обнажённый, его тело было напряжено до предела, каждый мускул играл под кожей, покрытой тонкой плёнкой пота. Он был готов, его возбуждение было очевидным и пугающим в своей агрессивной, требовательной наготе.

Он схватил меня за лодыжку с такой силой, что кости хрустнули, и я взвизгнула от острой боли и неожиданности. Его пальцы впились в мою кожу, когда он стаскивал с меня пижамные штаны. Я дрожала, как в лихорадке, пытаясь вырваться, судорожно дёргая ногами, но его хватка была стальной, неумолимой.

— Не дрожи ты как Сидорова коза, — прошипел он, его голос был хриплым, срывающимся от напряжения. — Расслабься. Это всё равно произойдёт. Чем тише будешь, тем быстрее всё закончится.

— Ты... Говорил, — я пыталась говорить, но слова срывались, смешиваясь с рыданиями, которые подкатывали к горлу, — Что я сама буду хотеть твоих прикосновений... Что  я буду наслаждаться... Но сейчас... Сейчас ты делаешь всё, чтобы я возненавидела их навсегда! Навсегда, Валерио, понимаешь?!

Он на мгновение замер, мои слова, казалось, на долю секунды проникли сквозь толщу его ярости. Но затем его губы растянулись в уродливой, безрадостной ухмылке, полной цинизма. Он рванул ткань, и штаны вместе с трусами сползли с меня на пол. Я инстинктивно, в последнем жалком порыве самосохранения, сомкнула ноги, пытаясь прикрыться.

Реакция была мгновенной и жестокой. Его ладонь с размаху, со всей силы шлёпнула меня по внутренней стороне бедра. Звук был громким, хлёстким, по коже разлилось жгучее, обжигающее онемение, сменившееся пульсирующей болью. Я застонала, сгибаясь пополам и пытаясь схватиться за ушибленное место.

— Ещё будет время, — прошипел он, нависая надо мной, его дыхание, горячее и тяжёлое, обжигало кожу моей шеи. — Ты ещё захочешь. Ты сама, на коленях, попросишь меня сделать с тобой всё, что я захочу. А этот момент ничего не испортит. Он лишь покажет тебе, кто здесь правит. Кто здесь Бог.

Отчаяние достигло пика, переполнив меня. Я выдохнула последний, самый физиологичный аргумент, который пришёл в голову.

— Я сухая! — почти крикнула я, глотая солёные слёзы. — Ты причинишь мне только боль! Одну только боль!

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло тень похожа на мрачное удовлетворение, будто он ждал этого возражения. Он потянулся к прикроватной тумбочке, рывком открыл ящик и достал оттуда небольшой флакон с прозрачной, маслянистой жидкостью.

Откуда? — пронеслось в моей голове с новой, леденящей волной ужаса. Я ничего там не видела, когда осматривала комнату... Блять... Он подготовился. Он заранее всё продумал. Это не было спонтанной вспышкой ярости после убийства. Это было запланированное, холодное унижение.

— Смазка в моём особняке напихана во всех спальнях, — его голос прозвучал глухо, пока он с силой, почти выламывая, раздвигал мои ноги, игнорируя мои слабые попытки сопротивляться. — Так что твоя сухость... Мне насрать.

Холодная, вязкая жидкость коснулась самой интимной, самой защищённой части моего тела, а затем и его. Это прикосновение было таким же грубым, безличным и оскверняющим, как и всё, что происходило в эту бесконечную ночь.

— Нет! — закричала я, отчаянно пытаясь вырваться, билась под ним, но его вес, его сила прижимали меня к кровати, лишая последней возможности к бегству. — Не смей! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Выпусти!

Мои слова, мои крики и проклятия разбивались о каменную стену его полного, абсолютного безразличия. Ему было плевать. В его глазах не было ни злобы, ни удовольствия — лишь пустое, механическое безумие, потребность совершить этот акт, чтобы утвердить свою власть окончательно и бесповоротно.

Следующее, что я почувствовала, — это его руки, переворачивающие меня на живот с такой грубой силой, что у меня перехватило дыхание. Он пригвоздил меня к матрасу всем своим весом, его колени с силой впились мне в бёдра, лишая малейшей возможности пошевелиться. Одна его рука, сильная и безжалостная, сжала мою шею сзади, прижимая моё лицо к простыне, которая пахла его дорогим одеколоном — теперь этот запах стал для меня запахом насилия.

И тогда он вошёл в меня.

Резкая, разрывающая боль заставила меня ахнуть — короткий, беззвучный выдох, который застрял в горле, перекрытое его железной хваткой. Слёзы хлынули из моих глаз ручьём, заливая ткань подо мной.

Он начал двигаться. Каждое его движение было грубым, порывистым, лишённым какого-либо ритма, кроме примитивного ритма насилия. Его пальцы всё сильнее и сильнее сжимали мою шею, целенаправленно перекрывая поток воздуха. В ушах зазвенело, в глазах поплыли тёмные, пугающие пятна. Боль от его резких, разрывающих движений внутри смешивалась с нарастающей, дикой паникой от удушья.

Я пыталась дышать, но могла лишь издавать хриплые, прерывистые, жалкие звуки.

Я была вещью, территорией, которую он покорял с предельной, демонстративной жестокостью. И в этом аду, под его безжалостными, отрывистыми толчками, во мраке, наползающем на сознание от нехватки воздуха, я чувствовала, как во мне гаснет, умирает последняя искорка надежды.

Я из последних сил, обеими руками, пыталась оторвать его железную хватку от своей шеи, но мои пальцы бессильно скользили по его мокрой от пота коже, не в силах ослабить и миллиметра давления.

Он лишь сильнее, до боли, впился пальцами, и в ответ на моё слабое сопротивление ускорил свои движения, делая их ещё более жёсткими, ещё более разрывающими изнутри.

В глазах окончательно потемнело, в висках застучал набат. Я чувствовала, как задыхаюсь по-настоящему, и инстинкт самосохранения заставил моё тело бессильно, судорожно барахтаться под ним, как рыба, выброшенная на берег.

И в этот самый момент, на пике своего животного, тёмного удовлетворения, он кончил, и его зубы с дикой силой впились мне в плечо. Боль, острая, жгучая, пронзительная, пронзила плоть, заставив меня наконец сорваться на короткий, надрывный вскрик. И только тогда, словно выпустив вместе с семенем и пар своей ярости, он разжал пальцы на моей шее.

Я рухнула на матрас лицом вниз, судорожно, с хрипом и свистом втягивая воздух в обожжённые, спазмирующие лёгкие. Комната плыла и кружилась перед затуманенными глазами, голова была тяжёлой, отливая то жаром, то леденящим холодом.

Он поднялся с меня без единого слова, без взгляда. Я чувствовала, как его семя, тёплое и липкое, тут же начало вытекать из меня на простыню, оставляя мерзкое, влажное пятно. Он просто развернулся и, всё ещё голый, ушёл из комнаты, громко, с финальным аккордом, хлопнув дверью. Он оставил меня одну в звенящей, гробовой тишине, нарушаемой лишь моим прерывистым, захлёбывающимся, рыдающим дыханием.

Я сжалась в комок, пытаясь стать как можно меньше, пытаясь исчезнуть, провалиться сквозь кровать. Ощущение его выделений на моей коже, внутри меня, вызывало такую волну тошноты и физиологического отвращения, что я сглотнула подступившую желчь. Плечо горело огнём, и я знала, что след от укуса останется надолго.

И сквозь весь этот физический ужас, сквозь боль и унижение, пробивалось ещё более горькое, более страшное осознание.

Я понимала, что оказалась в руках не просто жестокого мужчины. Я была готова к проявлениям власти, к принуждению, даже к определённой степени насилия. Но я наивно, по-детски надеялась, что даже в этом аду есть какая-то грань, какая-то последняя черта, через которую он не переступит. Сейчас он не просто переступил её. Он стёр её с лица земли, показав с пугающей ясностью, что для его безумия не существует никаких границ, никаких табу.

Я поднялась с кровати, и мир поплыл, закачался. Ноги подкашивались, каждое движение отзывалось болью в растянутых мышцах, ноющим огнём внизу живота и жгучим следом на плече. Я, пошатываясь, как пьяная, дошла до ванной, не в силах больше смотреть на смятое, осквернённую постель, на пятно на простыне.

Я повернула ручку душа до упора, и ледяные, пронзительные струи с рёвом обрушились на кафель, поднимая облако пара от контраста температур. Но мне было не до тепла. Я просто сползла по скользкой стене в самый угол, подставив голову и всё тело под леденящие потоки, и обхватила колени руками, пытаясь согреться, хотя трясло меня не от холода.

Рыдания потрясли всё моё тело — не тихие слёзы отчаяния, а глубокие, надрывные, выворачивающие душу наизнанку всхлипы, которые выливали наружу всю накопленную боль, унижение и страх. Вода смешивалась со слезами, смывая с кожи следы его прикосновений, его пота, его семени, но не в силах была смыть ощущение грязи, боли и осквернения, въевшееся в самое нутро, в душу.

— Мама... — прошептала я в такт рыданиям, и это детское слово стало воплем о помощи в абсолютную, беспросветную пустоту. — Господи... Моя мамочка... Папа...

Перед глазами, сквозь водяную пелену, вставали живые, такие ясные образы. Мама, с её добрыми, вечно немного тревожными глазами, заботливо поправляющая мне воротник перед выходом, её тёплые руки. Папа, с его молчаливой, но такой крепкой и надёжной объятием в аэропорту перед моим отлётом. Их лица, полные любви, заботы и спокойствия, которые были частью другой, нормальной, человеческой жизни, теперь казались кадрами из чужого, прекрасного и навсегда недостижимого фильма.

— Я так скучаю по вам... — выдохнула я, прижимаясь мокрым лбом к ледяному кафелю, и в голосе моём была вся бездна тоски. — Так сильно... Вы даже не представляете...

Эта тоска была острее любой физической боли, любого унижения. Она сжимала сердце ледяными тисками, напоминая с невероятной силой, насколько далеко я от дома. От того безопасного места, где меня любили просто за то, что я есть, и защищали бы от любого зла. Где я была человеком, личностью, а не вещью, не разменной монетой в руках безумца, для которого не существовало ничего святого.

Я сидела в углу под ледяным, бьющим по коже душем, поджав колени, и моё тело дрожало крупной, неконтролируемой дрожью — не от холода, а от полной беспомощности и всепоглощающей, детской тоски по тем, кто, возможно, уже никогда не узнает, что стало с их дочерью.