Его плен. Пленённая.

Одевшись в выбранное голубое платье, я машинально выполнила все приготовления.

Расчесала волосы перед зеркалом, глядя на свое бледное отражение с пустым, отрешённым взглядом. В ящике нашла плойку и, движимая давно укоренившейся привычкой заботиться о себе даже в самых мрачных обстоятельствах, закрутила пряди в ровные, блестящие локоны. Они мягко обрамляли лицо, создавая обманчивую иллюзию нормальности, которую тут же разрушала невысказанная тревога в глазах. Я нанесла лёгкий, дымчатый макияж, подчеркивающий синеву глаз — не для него, а для самой себя, как последнюю слабую попытку восстановить хоть каплю контроля над своей внешностью.

Взгляд упал на старинные часы с маятником, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти четыре. До шести оставалось еще два долгих, тягучих часа.

Что мне делать всё это время? Сидеть в этой роскошной клетке и сходить с ума от ожидания и навязчивых мыслей?

Инстинкт самосохранения, заглушённый, но не сломленный окончательно, заставил меня подняться с кровати.

Я вышла из комнаты в безмолвный, прохладный коридор. Решение созрело само собой: я просто прогуляюсь по особняку. Не как пленник, осматривающий свою тюрьму, а как гость. Пусть и незваный.

Мне нужно было понять пространство, в котором я оказалась, найти в нём хоть какие-то ориентиры, почувствовать его масштабы. Возможно, в этом был крошечный, почти призрачный шанс. Или же это было просто способом убить время, отделявшее меня от нового неизвестного — от этого «гостевого приёма», звучавшего так безобидно и так зловеще одновременно.

Я медленно шла по бесконечному, залитому мягким светом коридору, мои пальцы скользили по прохладной шелковистой поверхности обоев.

И вот я заметила их — несколько небольших, неровных впадин в стене. Они были старательно зашпаклёваны и перекрашены, но следы всё равно угадывались. Форма была слишком характерной, чтобы ошибиться.

Пулевые отверстия.

И судя по тому, как неуклюже пытались их скрыть, сделаны они были давно, в порыве ярости, без всяких планов на будущий ремонт. Этот дом хранил свои секреты, и некоторые из них проступали сквозь слои краски, как старые, незаживающие шрамы.

Пройдя дальше вглубь, я увидела небольшой мраморный столик-консоль. На нём, небрежно брошенный, лежал тот самый глянцевый журнал. Тот, что Валерио с такой холодной яростью приказал утилизировать. Сердце у меня ёкнуло. Я оглянулась — коридор был пуст. Подойдя ближе, я взяла журнал в руки.

Обложка была той самой.

Мужчина наверное лет тридцати с небольшим, с тёмными волосами и пронзительными, холодными голубыми глазами. Его лицо, хоть и было спокойным, источало железную волю и власть. А рядом с ним — девушка в потрясающем, пышном алом свадебном платье. Её улыбка была ослепительной, лицо сияло безоблачным, почти детским счастьем. Карие глаза искрились, а длинные белокурые волосы были уложены в сложную, безупречную причёску.

Контраст между ними был разительным — лёд и пламя.

Мой взгляд упал на заголовок:

«Нью-Йоркский бизнесмен Энтони Скалли женился: история любви, покорившая высший свет».

Энтони Скалли.

Имя ничего мне не говорило. Но реакция Валерио говорила о многом. Эта ярость, это мгновенное, почти животное желание уничтожить журнал... Это не было простым раздражением. Это было  личное, глубокое и, судя по всему, болезненное.

Почему? Что связывало его с этим холодноглазым бизнесменом и его сияющей невестой? Ревность? Месть? Старая вражда? Возможно, эта женщина... Но нет, Валерио, казалось, реагировал именно на мужчину, на самого Энтони Скалли.

Я стояла посреди тихого коридора, сжимая в руках глянцевую бумагу, и понимала, что случайно прикоснулась к одной из ран, скрытых за безупречным фасадом жизни Валерио Варгаса. И любая рана, даже чужая, в его мире могла быть опасной.

Я быстро положила журнал обратно, точно прикасалась к чему-то раскалённому. Эта находка не принесла ответов, лишь породила новые, ещё более тревожные вопросы.

Я вернулась в комнату ровно в пять. Последний штрих — голубые каблуки, цвет которых перекликался с платьем. Взгляд в зеркало отражал идеальную картинку, за которой скрывалась пустота и натянутые нервы. Едва я вышла в коридор, как будто из самой тени, возник охранник. Я молча последовала за ним.

Мы вышли из особняка, и у подъезда уже ждал длинный чёрный лимузин, блестящий, как жук в лучах заходящего солнца. Дверь открылась беззвучно, и в салоне, погружённом в полумрак, сидел Валерио. На нём был безупречный чёрный костюм-тройка, скроенный так идеально, что он подчёркивал каждую линию его широких плеч и стройной фигуры. Волосы были уложены с безупречной, почти военной точностью, а в тонких, длинных пальцах дымилась сигарета.

Его взгляд скользнул по мне, оценивающий и холодный, как сканер, задержавшись на платье и моих босоножках на каблуках.

— Отлично, — кивнул он коротко, сделав неглубокую затяжку. Выдохнул струйку дыма в сторону. — Выдвигаемся.

Лимузин плавно, почти бесшумно тронулся с места. Я сидела на противоположном сиденье, не в силах отвести от него взгляд. В полутьме салона его профиль, освещённый мелькающими огнями за окном, казался ещё более резким, отточенным и абсолютно недоступным. Он смотрел в своё окно, казалось, полностью погружённый в свои мысли.

Вдруг он повернул голову и поймал мой пристальный взгляд. Он слегка нахмурился, его пальцы нервно поправили идеально сидящий пиджак, будто единственный дискомфорт в этой ситуации заключался в воображаемой складке на ткани, а не в моём немом, изучающем наблюдении.

— Что? — он резко выдохнул, и дым сигареты заколебался в воздухе тонкой, извивающейся лентой. — Что-то не так с костюмом? Или, может, с моим лицом? Увидела что-то интересное?

Я молчала, продолжая смотреть, пытаясь прочитать что-то в его каменном выражении лица. В его глазах мелькнуло лёгкое, мгновенное раздражение, которое тут же сменилось медленным, холодным пониманием. Он сузил глаза, будто перебирая в памяти недавние события.

— А, — произнёс он на выдохе, делая последнюю, глубокую затяжку и туша окурок в хромированной пепельнице с отточенным движением. — Девочка. Ты же так трогательно просила узнать о той, девятой. Ну так вот, узнал. Она попала в руки к одному моему...  Деловому партнёру. Так что можешь не переживать — она мертва. С ней всё кончено.

Воздух застыл у меня в лёгких, превратившись в лёд. Сердце на мгновение остановилось, а по спине пробежал ледяной, пронизывающий холод, сковавший всё тело.

Я не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, только смотрела на его абсолютно бесстрастное, лишённое всякой эмпатии лицо.

Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом, смакуя мгновение моего ужаса. А потом его губы дрогнули в лёгкой, почти невидимой ухмылке.

— Шучу, — сказал он легко, непринуждённо, как будто обсуждал погоду или меню ужина. — Жива она. Дышит, ест, спит. Всё у неё, в общем-то, хорошо. Можешь выдохнуть, Анна. Расслабься.

Я резко, с почти болезненным усилием, выдохнула, чувствуя, как дрожь прокатывается по всему телу. Он снова играл со мной, как кошка с мышью, дергая за ниточки мои эмоции, и я с ненавистью осознавала, насколько легко ему это удавалось.

Он развалился на сиденье, слегка раздвинув ноги в дорогих брюках и с наслаждением передёрнув плечами, будто сбрасывая с себя остатки формальности. Я отвернулась и уставилась в тонированное стекло, наблюдая, как мимо проплывают огни ночной Барселоны.

Теперь уже его очередь — я чувствовала на себе его тяжёлый, изучающий взгляд, будто он пытался разгадать мои мысли сквозь напряжённую линию моих плеч. Но я не оборачивалась, не давая ему удовольствия видеть моё смятение.

Вскоре лимузин плавно подкатил к освещённому прожекторами особняку, ещё более грандиозному, чем тот, в котором я содержалась. Машина остановилась у самого подножия парадной лестницы, усыпанной красной ковровой дорожкой. Дверь тут же открыл слуга в ливрее.

Мы вышли. Ночной воздух был прохладен и свеж после душного салона лимузина. Валерио обошёл машину и подошёл ко мне так близко, что шершавая ткань рукава его пиджака коснулась моего обнажённого плеча. От этого мимолётного прикосновения по коже пробежали мурашки.

— Иди, — коротко кивнул он в сторону сияющего стеклянного входа, и в его низком голосе не было ни намёка на просьбу или приглашение, только чёткий, не терпящий возражений приказ.

Я сделала первый шаг по мягкому красному ворсу ковра, чувствуя, как он следует за мной вплотную, его массивная фигура была одновременно и щитом, отгораживающим от внешнего мира, и ошейником, не позволяющим отойти ни на шаг. Мы поднялись по широким мраморным ступеням и переступили порог.

И тут нас охватила волна звуков и света. Огромный холл с мраморными колоннами и хрустальными люстрами был заполнен людьми. Мужчины во фраках и смокингах, женщины в вечерних платьях, усыпанных драгоценностями. Воздух гудел от смешения голосов, смеха и звона бокалов. Это был мир роскоши и власти, но для меня он был всего лишь новой сценой, на которую меня вывели, как дорогую собачку на поводке. И где-то в этой толпе, я знала, скрывались те самые «гости», чьи взгляды, полные любопытства и алчности, уже скользили по нам.

Его ладонь, тёплая и властная, легла мне на поясницу, и он мягко, но неуклонно подтолкнул меня вперёд, в самую гущу бушующего светского моря. Мы миновали группы смеющихся гостей, и я чувствовала, как на нас оборачиваются, как шепоток любопытства и узнавания бежит впереди нас. Валерио не обращал на это никакого внимания, его поза была расслабленной, но в глазах читалась привычная бдительность хищника на своей территории.

Наконец мы подошли к группе мужчин, стоявших у массивного камина из тёмного мрамора. Они все были примерно одного возраста с Валерио, одеты с той безупречной, неброской дороговизной, что говорит о деньгах куда красноречивее любых логотипов. Но дело было не в одежде. В их расслабленных, но собранных позах, в спокойных взглядах сквозила та же уверенность, что и у Валерио — холодная, неоспоримая уверенность тех, кто привык владеть и повелевать.

Валерио обменялся с каждым крепким, коротким рукопожатием, его улыбка была ослепительной, широкой и абсолютно, кристально фальшивой, как будто надетой на лицо маской.

— Мартин Кортес, — Валерио остановился перед самым высоким из них, блондином с загорелой, почти золотистой кожей и пронзительными, холодными зелёными глазами, цветом бутылочного стекла. — Рад, что ты пригласил нас на свой праздник. Всегда приятно провести время в... Хорошей компании.

Мужчина по имени Мартин склонил голову в едва заметном, почтительном, но не подобострастном кивке. Его улыбка была тоньше, более сдержанной и куда более опасной.

— Всегда пожалуйста, Валерио. Рад видеть тебя здесь, — его голос был низким, бархатистым и невероятно спокойным. Его взгляд — быстрый, как удар клинка, — на мгновение скользнул по мне, оценивающий, сканирующий, но без малейшего намёка на вульгарное любопытство или интерес. Затем он так же легко, без усилия, вернул его к Валерио, словно я была всего лишь деталью его антуража, не стоящей долгого внимания. — Надеюсь, вечер оправдает твои ожидания.

Я просто стояла рядом, моя рука всё ещё чувствовала жар его ладони на пояснице. Я была украшением, безмолвным аксессуаром, призванным подчёркивать его статус.

Я слушала их беседу — лёгкие, уклончивые фразы о бизнесе, о новых приобретениях, о политике, в которой не называлось ни одного имени, но каждое слово было наполнено скрытым смыслом. Они говорили на языке власти и денег, языке, на котором я не была носителем, но который начинала с ужасом понимать. И в этой беседе, среди смеха и звона бокалов, я чувствовала себя более одинокой и уязвимой, чем в тишине своей комнаты в особняке.

В этот момент струны гитары взорвались страстным, огненным аккордом, и по залу прокатился волнующий, почти электрический гул ожидания. Гости почти инстинктивно, как по команде, образовали широкий круг, освобождая центр зала.

Валерио резко, почти грубо, притянул меня за собой и встал сзади, его руки легли мне на плечи, пригвоздив к месту. Это не было объятием; это была демонстрация собственности и, в равной степени, позиция телохранителя.

В центр круга вышла пара. Мужчина в облегающем чёрном костюме и женщина в ярко-красном платье с оборками, которое вздымалось при каждом её страстном, отточенном шаге. По их гордой, прямой осанке, по вызову, горящему в тёмных глазах, и по первым отрывистым, чеканным шагам, отбивающим чёткий ритм, я поняла — они будут танцевать фланменко.

«Какая красота», — пронеслось у меня в голове, и на мгновение я забылась, готовая погрузиться в зрелище, позволить музыке унести меня подальше от этой кошмарной реальности.

Я непроизвольно выдохнула.

Именно в этот момент его губы почти коснулись моего уха, и я почувствовала его тёплое, влажное дыхание на коже.

— Ты же ведь так хотела познакомиться с нашей культурой, — прошептал он, и его голос был тихим, но каждое слово, будто отточенное лезвие, врезалось в сознание, разрушая мимолётное забытье. — И всё в этом роде. Ну что ж... Вот твоё начало. Смотри и впитывай.

Его слова были одновременно и исполнением мечты, и её самым жестоким извращением. Я стояла здесь не как восторженная туристка, а как пленница, и мой личный гид по испанской душе был моим тюремщиком.

Пара замерла в гордой, вызывающей позе. Гитара вывела пронзительную, тоскливую мелодию, и женщина отбила первую дробь каблуками. Звук был резким, как выстрел, и абсолютно точным. Её тело напряглось, руки изогнулись в страстном, трагическом жесте. Танец был не просто танцем — это была история. История любви, ревности, страдания и неукротимой гордости. Каждый удар каблука, каждый взмах руки, каждый пламенеющий взгляд были наполнены такой необузданной энергией, что захватывало дух.

И я смотрела, заворожённая, чувствуя, как по моей спине, через его руки, передаётся лёгкая вибрация — то ли от музыки, то ли от его собственного скрытого напряжения. Я смотрела на эту ослепительную, гордую красоту, рождённую из страсти и боли, и понимала, что нахожусь в самом сердце той самой Испании, о которой мечтала. Но мечта обернулась сюрреалистичным кошмаром, где искусство и ужас переплелись в одном смертельном танце.

Валерио, не отрывая взгляда от танцоров, протянул мне через плечо узкий бокал с шампанским. Я взяла его, и первый глоток игристого обжёг горло холодной сладостью. Я пыталась сосредоточиться на танце, на этом взрыве страсти и контроля, но его присутствие за спиной было таким же неотъемлемым и давящим, как ритм кастаньет.

Когда танец завершился оглушительной, финальной дробью каблуков, и зал взорвался бурей аплодисментов и криками «Оле!», я, всё ещё находясь под гипнозом только что увиденного, инстинктивно повернулась к нему. Он стоял, возвышаясь надо мной, и его тёмные, как бездонные колодцы, глаза пристально изучали моё лицо, выискивая в нём малейшие отголоски только что пережитого зрелища.

— Спасибо, — сказала я тихо, почти шёпотом, и в моём голосе, помимо воли, прозвучала неподдельная, чистая искренность, смешанная с горьким осадком от осознания, кому я это говорю. — За то, что показал это. И за то, что привёз меня сюда, чтобы я это увидела.

Он медленно, с хищной грацией, склонил голову набок, и одна из его безупречно уложенных прядей чёрных, как смоль, волн упала на лоб. Он выжидающе, с лёгкой насмешкой, приподнял бровь, словно ожидая продолжения.

— Что? — я нахмурилась, чувствуя, как под его тяжёлым, аналитическим взглядом моя спонтанная благодарность начинает казаться детской, наивной и жалкой.

Вместо словесного ответа он резко, как пантера, наклонился вперёд. Его руки обхватили мою талию с такой силой, что у меня перехватило дыхание, а губы грубо, без предупреждения, прижались к моим. Поцелуй был коротким, властным и абсолютно лишённым нежности — это была печать, клеймо собственности, поставленное при всех.

Я ахнула от неожиданности в его губы, и хрустальный бокал с шампанским чуть не выскользнул из моих ослабевших пальцев. Он отстранился так же внезапно, как и начал, и на его губах играла та самая самодовольная, хищная ухмылка.

— Значит, ещё не до конца благодарна, — прошептал он так тихо, что лишь я одна, стоящая в сантиметре от него, могла расслышать эти слова, пропитанные ядовитой насмешкой. — В твоих глазах я увидел лишь намёк. Этого мало.

Я, пытаясь скрыть предательскую дрожь в коленях и восстановить хоть каплю своего растоптанного достоинства, выпрямилась во весь рост и саркастически, с вызовом, выгнула бровь, копируя его любимый жест.

— И как именно ты собираешься измерить уровень моей «благодарности» по одному лишь поцелую? — спросила я, и в голосе моём прозвучала натянутая, но всё же дерзость. — У тебя, что, есть специальный калибровочный прибор для этих целей? Или ты просто продолжаешь вести себя как избалованный ребёнок, который хватает то, что ему приглянулось?

Он не стал улыбаться в ответ на мою дерзость. Его лицо оставалось неподвижным, а взгляд стал тяжёлым и пронзительным, будто буравящим душу. Он впился в мои глаза, словно пытался прочитать самую потаённую, самую спрятанную мысль.

— Пойму, — отчеканил он, и в его низком голосе не было ни капли сомнения или иронии, лишь холодная, железная уверенность. — Можешь не переживать на этот счёт. Ты всё ещё неблагодарна, потому что смотришь на всё это — на музыку, на танец, на этот зал, на сам воздух вокруг — не как свободная женщина, впитывающая новые впечатления. Ты смотришь на мир глазами моей вещи. Моей пленницы. И потому любые твои слова, даже те, что кажутся самыми искренними, в своей глубине — всего лишь блеф. Жалкая попытка договориться с тюремщиком, а не поблагодарить человека.

Я застыла на месте, словно он вылил на меня ушат ледяной воды, обнажив до костей мою душу.

Его слова попали в самую суть, в самую больную точку, с пугающей, почти мистической точностью. Он видел меня насквозь, как будто я была сделана из стекла. Он видел ту огромную, чёрную пропасть, что лежала между внешним, натянутым соблюдением приличий и внутренним, животным, паническим неприятием моего положения.

— Видишь, — его голос прозвучал тихо, но это было как заключительный, оглушительный аккорд, полный мрачного удовлетворения от того, что он снова заставил меня осознать эту унизительную, горькую правду.

И прежде чем я смогла найти хоть какой-то ответ, хоть слово в свою защиту, его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был не просто властным — он был насильственным вторжением. От неожиданности и шока я на мгновение приоткрыла рот, и он немедленно воспользовался этим, его язык грубо, без спроса проник внутрь, утверждая своё право на каждую частичку моего пространства, моего воздуха.

Его руки сжали мою талию так сильно, что тонкая ткань платья затрещала по швам, притягивая меня так близко, что я чувствовала каждую складку его пиджака, каждый мускул его тела. Одна его ладонь скользнула вверх по моей спине, поглаживая, почти ощупывая мои рёбра через тонкую ткань, и это прикосновение, одновременно интимное и безжалостно собственническое, заставило меня задрожать от отвращения и бессилия.

Я с силой, отчаянным движением отвернула голову, разрывая этот удушающий поцелуй. Его губы, влажные и горячие, скользнули по моей щеке, оставляя за собой след унижения.

— Не вижу! — прошипела я, пытаясь вырваться из его железной хватки, но его руки были как тиски. Голос мой дрожал, срываясь от нахлынувших унижения, гнева и страха. — Хватит меня целовать, мне это неприятно! Ты мне противен! И вообще я брезгую тобой!

Он не стал спорить, не стал угрожать. Вместо этого он приник губами к моей шее, к тому чувствительному месту за ухом, где пульс выбивал бешеный, панический ритм. Его нос скользнул по моей коже, вдыхая запах моего страха, а голос прозвучал так тихо, так липко-сладко и так близко, что казалось, он проникает прямо в мозг, в самое сознание:

— Обещаю, что скоро, очень скоро, я стану для тебя единственным, кто тебе не будет противен. Ты будешь жаждать моих поцелуев. Ты будешь наслаждаться каждым моим прикосновением. И ты сама, своими собственными губами, будешь просить моего внимания. Это лишь вопрос времени и правильного подхода.

От этих слов, от этого ядовитого шёпота и мурашек, которые, к моему ужасу, пробежали по коже не только от отвращения, но и от какого-то извращённого, предательского возбуждения, которое он вызвал поцелуям в местечко, я резко закусила губу до боли.

Я пыталась заглушить и физическое ощущение, и леденящий душу смысл его слов. Он говорил не просто о физическом обладании. Он говорил о полном подчинении, о сломе воли, о том, чтобы заставить моё собственное тело предать меня.

— Ладно. Пойдем, мне надо ещё поговорить с людьми, — его тон снова стал ровным и деловым, будто того пьянящего, опасного момента между нами, этого шепота у самого уха, и не было. Его ладонь легла на мою поясницу, уже привычным властным жестом направляя меня вглубь зала, к следующим гостям.

Мы двигались сквозь густеющую толпу, и я чувствовала на себе десятки скользящих взглядов.

Они цеплялись за узоры татуировок на моих обнажённых руках, плечах, за линию спины, открытую платьем, задерживались на лице, пытаясь разгадать загадку — кто я и что я здесь делаю рядом с ним.

Я видела, как их губы шевелятся в усмешках или удивлении, слышала обрывки быстрой, эмоциональной испанской речи, в которой не могла разобрать ни слова, но тон был красноречивее любых слов.

Наверное, они думали, что я просто красивая диковинка, очередной экстравагантный каприз Валерио Варгаса, не стоящий серьёзного внимания.

А он, ведя беседы, кивая и улыбаясь своей ослепительной фальшивой улыбкой, постоянно бросал на меня короткие, быстрые, как вспышки, взгляды. Не тревожные, а скорее контролирующие, проверяющие. Будто караулил свою собственность, убеждаясь, что она всё ещё на месте, не пытается сбежать и ведёт себя подобающе.

Именно в этот момент ко мне подошла девушка. Шатенка с идеальным, ровным загаром, в дорогом, подчёркивающем каждую линию облегающем платье. Её карие глаза с любопытством, приправленным лёгкой, но отчётливой насмешкой, изучали меня с ног до головы.

— Привет, — обратилась она на беглом, почти безупречном английском. — Ты здесь с Валерио, верно? Никогда раньше не видела тебя в его окружении.

— Да, — кивнула я коротко, стараясь сохранить безразличное, отстранённое выражение лица, в то время как всё внутри меня сжалось в тугой, тревожный комок в ожидании новой стычки или унижения.

Её взгляд медленно, с преувеличенной, почти театральной оценкой, скользнул с моих каблуков до самой причёски, и когда он добрался до татуировок на моих руках, она фыркнула — короткий, беззвучный, но оттого не менее презрительный звук.

— Что-то не так? — спросила я, намеренно поднимая подбородок и глядя на неё прямо.

Мне было абсолютно плевать на её мнение, но я не собиралась позволять ей безнаказанно себя унижать, даже на таком мелком, вербальном уровне.

Она усмехнулась, покачивая головой с видом превосходства.

— Просто не понимаю вкуса, — бросила она, жестом показывая на мои рисунки, будто это были дешёвые наклейки. — Как такое вообще можно было приобрести? Это же надо быть таким оригиналом. На любителя, что ли?

— Елена, — раздался голос Валерио прямо за её спиной. Он не повышал тона, не рычал, но в его ровном, низком баритоне прозвучала та самая сталь, которая заставила девушку по имени Елена мгновенно выпрямиться, как по команде, и замолчать.

Она тут же, будто переключив режим, улыбнулась, уже глядя на него, и небрежно, кокетливо покрутила прядь своих идеальных волос вокруг пальца.

— Валерио, — произнесла она сладким, заискивающим тоном и сделала шаг в его сторону, явно пытаясь привлечь всё его внимание на себя, отвести его от меня.

Я перевела взгляд с неё на Валерио. Наши глаза встретились на долю секунды. В его взгляде не было ни гнева, ни оправданий, ни даже интереса к этой сцене — лишь холодное, читающее, абсолютно спокойное наблюдение.

Он видел этот маленький, унизительный эпизод от начала до конца. И, не в силах больше наблюдать, как эта Елена висит на нём, пытаясь его очаровать, я просто отвернулась, делая вид, что меня внезапно и глубоко заинтересовала какая-то картина в золочёной раме на стене.

Но всей спиной, каждым нервом, я чувствовала тяжесть его неотрывного взгляда, будто он понимал, что этот короткий, ядовитый разговор задел меня куда сильнее и глубже, чем я сама хотела бы показать.

Я не выдержала и развернулась обратно, как раз в тот момент, когда Елена, томно покачивая бокалом с шампанским, что-то шептала Валерио на ухо, явно и откровенно заигрывая.

Всё в её позе, в наклоне головы, в блеске глаз кричало о расчёте и жгучем желании привлечь внимание самого могущественного человека в зале. Я невольно скривилась от острого приступа отвращения.

В этот момент Валерио отвлёкся на кого-то из подошедших гостей, и Елена, поймав мой оценивающий взгляд, тут же, словно хищница, уловившая слабость, направилась ко мне, её высокие каблуки отчётливо и громко стучали по мраморному полу.

— А ты вообще, — она остановилась прямо передо мной, насмешливо выгиняя тонко очерченную бровь, — Понимаешь, где находишься? Или ты просто красивая, но пустая картинка, которую привели для украшения?

Я встретила её взгляд, стараясь, чтобы мои глаза оставались холодными и абсолютно невозмутимыми, несмотря на тревогу, сковавшую грудь и сжимающую горло.

— Понимаю, — ответила я, намеренно делая ударение на каждом слове, вкладывая в них всю возможную уверенность. — Нахожусь среди каких-то бизнесменов. На светском приёме. Всё как полагается в приличном обществе.

Елена расхохоталась — громко, неестественно и так язвительно, что несколько пар поблизости с любопытством обернулись на этот дурацкий, привлекающий внимание хохот.

Я нахмурилась, чувствуя, как по щекам разливается горячая краска от гнева и смущения.

— Бизнесмены? — она снова фыркнула, смахивая изящным пальцем несуществующую слезу с уголка глаза. — Ах, ты вообще ничего не понимаешь. Тут только одни...

Она не успела договорить. Тяжёлая, холёная рука Мартина Кортеса мягко, но с неумолимой силой легла ей на губы, заставляя её замолчать на полуслове. Елена застыла, её глаза расширились.

— Чего это ты тут, Елена, так разговорилась? — голос Мартина был спокойным, почти ласковым, но в его глубине слышалось острое лезвие невысказанной угрозы. Он выжидающе приподнял бровь, изучая её. — Слишком много сегодня от тебя слов. Слишком много, Елена. Или ты забыла, как и тебя купили на том же аукционе, где и её?

Воздух застыл в моих лёгких, превратившись в ледяной ком.

То есть она не была здесь своей? Не испанка из высшего света? Или здесь продавали и местных?

Шокирующая мысль пронеслась в сознании, как ослепительная вспышка, заставляя по-новому, с ещё большим ужасом взглянуть на всё происходящее вокруг.

Елена резко, с силой сбросила его руку со своего лица, её щёки пылали ярким, гневным румянцем.

— Мартин! — прошипела она, сверкая разгневанными глазами. — Зачем ты это сказал? И ты посмел закрыть мне рот?!

В этот момент Валерио, закончив свой мимолётный разговор, резко, почти стремительно подошёл к нам. Его лицо было непроницаемой каменной маской, но в тёмных глазах бушевала настоящая буря. Он даже не удостоил взглядом Елену.

— Поехали, — отрезал он коротко, хватая меня за руку выше локтя так крепко и резко, что кости хрустнули, и я чуть не вскрикнула от внезапной боли. Его хватка была стальной, не оставляющей ни малейшего пространства для возражений или сопротивления.

Я бросила последний взгляд на Елену, которая стояла, сжимая кулаки, а затем перевела взгляд на Мартина.

Что она хотела сказать? Почему он так резко её остановил?

Слова Мартина висели в воздухе, открывая новую, ещё более тёмную грань этого мира. И теперь я понимала, что Елена была не просто завистливой светской львицей.

Она была такой же пленницей, как и я.