Его плен. Пленённая.

Утро наступило слишком быстро и безжалостно. Солнечный свет, настойчиво пробивавшийся сквозь плотные шторы, казался циничной насмешкой после ночи, проведённой в тревожных мыслях и полусне. В дверь постучали коротко и деловито, и чей-то безличный, глухой голос объявил:

— Анна, завтрак подан в садовой беседке.

Я заставила себя подняться с кровати, движения были медленными, механическими. На автомате прошла все утренние ритуалы: умылась ледяной водой, смывая остатки тревожного сна, и переоделась. Я выбрала простой лёгкий сарафан — не в знак покорности, а как жалкую попытку сохранить хоть крупицу нормальности в этом безумии. Надела босоножки, расчесала спутанные волосы и, тяжело вздохнув, вышла из комнаты.

В коридоре меня уже ждал один из безмолвных охранников. Он молча развернулся и повёл меня через террасу к знакомой беседке. Стол был накрыт с изысканной простотой, но место Валерио пустовало. Я невольно повернула голову на звук ритмичного всплеска и увидела его. Он плавал в бассейне, его мощные мышцы спины и плеч работали слаженно и легко, рассекая бирюзовую воду.

«Миленько. Купается, как ни в чём не бывало,»— с горькой иронией подумала я, чувствуя, как в горле снова подкатывает комок.

Я села за стол, стараясь не смотреть в его сторону, и принялась с упоением изучать сложный узор на белоснежной скатерти, словно в нём был скрыт смысл всего происходящего.

Вскоре послышался шум воды, и я украдкой, краем глаза взглянула. Он вылезал из бассейна, и на мгновение его обнажённая фигура предстала передо мной во всей своей откровенной, атлетической красоте. Я резко, почти болезненно отвернулась, чувствуя, как горячая кровь бросается в щёки. Когда через несколько секунд я снова рискнула посмотреть, он уже был обёрнут в белое, мягкое полотенце, завязанное на талии.

Чтобы хоть как-то справиться со смущением и вернуть себе самообладание, я схватила стакан с апельсиновым соком и залпом выпила его, почти не чувствуя вкуса, лишь ощущая прохладу жидкости.

Валерио неспешной, уверенной походкой подошёл и опустился в кресло напротив. Его влажные тёмные волосы были зачёсаны назад, на смуглой, гладкой коже плеч и груди ещё блестели капли воды. Я встретилась с ним взглядом, и в памяти тут же, как вспышка, возникли образы прошлой ночи: связанные мужчины на коленях, его холодное, абсолютно безразличное лицо в свете луны.

Я быстро, почти судорожно отогнала эти мысли, стараясь, чтобы на моём лице не отразился ни страх, ни отвращение, ничто, что могло бы его заинтересовать или, что хуже, развлечь.

— Тебе вообще нормально, — начала я, и голос мой прозвучал чуть хрипло, — Купаться голым, когда ты прекрасно знаешь, что за тобой могут наблюдать? — спросила я, чтобы просто разрядить гнетущую обстановку, и тут же пожалела об этом вопросе, снова торопливо наполняя свой стакан соком.

Он откинулся на спинку стула, и на его губах появилась та самая хитрая, самодовольная ухмылка.

— А ты думаешь, это случайность? Что я просто так решил поплавать в твоём поле зрения? — он медленно провёл рукой по влажным волосам, отбрасывая со лба тёмные пряди. — Я тебя соблазняю, Анна. Планомерно и целенаправленно. Создаю благоприятную почву, чтобы потом, когда придёт время, трахнуть тебя уж точно без лишних истерик и сопротивления. Хотя, — он сделал паузу, и его насмешливый взгляд скользнул по мне с ног до головы, — Судя по тому, как ты от меня шарахаешься, как мышь от кота, после одного только вида моего тела у тебя может случиться истерика. Надеюсь, хотя бы истерика возбуждения, а не паники.

В этот момент я как раз сделала глоток сока, пытаясь хоть как-то увлажнить пересохшее горло. Его слова, произнесённые с ледяной откровенностью, сработали как удар под дых. Я поперхнулась, и жидкость выплеснулась у меня изо рта. К счастью, я успела инстинктивно отвернуться от стола, но сок попал мне в нос, вызывая жжение и новый приступ судорожного, унизительного кашля. Слёзы выступили на глазах.

Пока я давилась, пытаясь отдышаться, он спокойно, как ни в чём не бывало, взял себе тарелку и начал накладывать еду, словно наблюдал за заурядным природным явлением.

— Ого, — прокомментировал он с притворным, преувеличенным восхищением. — Ты уже и рот для меня освободила. Так быстро сдаёшься, Анна? А я-то думал, ты окажешься куда более стойкой и принципиальной особой.

Я схватила льняную салфетку, грубо вытирая подбородок и губы, всё ещё откашливаясь от едкого ощущения в горле. Ноздри и горло жгло от кислоты, а в глазах стояли слёзы. Наконец мне удалось перевести дух и поднять на него взгляд. Его глаза светились весёлым, наглым торжеством, будто он только что выиграл крупную ставку.

— Обойдёшься, — проговорила я хрипло, с трудом выталкивая из себя воздух.

— Знаешь, ты невероятно милая, когда пытаешься сохранить эти жалкие остатки своего достоинства, — произнёс он, и его голос внезапно потерял насмешливый оттенок, став ровным, низким и холодным, точно таким, каким он был той ночью во дворе, когда отдавал приказы. — Практически жаль будет убивать. Такое наивное упрямство... Оно имеет свою прелесть.

Я застыла с вилкой, застывшей на полпути ко рту. Воздух вокруг словно сгустился и выкачался из лёгких. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную, звенящую пустоту. В глазах потемнело, в ушах зазвенело.

И тут же, прежде чем я успела хоть как-то среагировать, он громко, почти гротескно расхохотался. Звук был таким же резким и оглушительным, как неожиданный выстрел в тишине.

— Боже правый, ты только на себя посмотри! — он откинулся на спинку стула, всё ещё сотрясаясь от смеха, и провёл рукой по лицу, смахивая мнимые слёзы веселья. — Я же шучу! Просто я такой шутник, понимаешь? Неужели ты и вправду могла мне поверить? Ты что, серьёзно думаешь, что я стал бы портить такой дорогой, уникальный и художественно оформленный товар? Это же чистейшей воды безумие с экономической точки зрения.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, опустила вилку на тарелку. Звон фарфора прозвучал оглушительно громко. По телу разлилась странная, предательская слабость — гремучая смесь запоздалого облегчения и унизительного осознания того, насколько легко он снова мной манипулирует. Он играл со мной, как избалованный кот с дохлой мышкой, и только что в очередной раз наглядно продемонстрировал, насколько легко может вогнать меня в паралич страха одной лишь брошенной вскользь фразой.

— Прям шут народный, — пробормотала я, с силой сжимая и разминая в кулаке на коленях мятый лён салфетки. — Тебе бы в цирке работать, а не... — я резко запнулась, закусив губу и не решаясь договорить мысль вслух.

— А не что? — он тут же подхватил, его смех мгновенно стих, словно и не было. Он наклонился через стол, и его глаза снова стали острыми, изучающими, пронизывающими. — Не торговать людьми? Не править своей маленькой империей? У каждого своё призвание, Анна. Моё — куда интереснее, чем жонглировать мячиками перед толпой зевак.

Он откинулся назад и продолжил завтрак с деловым видом, но его взгляд, тяжёлый и неотрывный, не покидал меня. Я пыталась есть, чувствуя, как каждый кусок встаёт комом в горле под этим пристальным наблюдением. Он не просто смотрел — он анализировал, читал мои мысли по малейшим движениям мышц на лице, по тому, как я отвожу глаза, как сжимаю пальцы на вилке.

Я не выдержала и сама посмотрела на него, нахмурившись от раздражения и дискомфорта. Наши взгляды встретились. Он медленно сузил глаза, и в его взгляде не было ни насмешки, ни игры — лишь холодная, безраздельная концентрация. Казалось, он видел насквозь — и мой страх, и мою ненависть, и мои беспомощные попытки сохранить лицо.

— Валерио, — прошептала я, и мои пальцы непроизвольно впились в красивую льняную скатерть, оставляя на ткани влажные морщинки.

— Ммм? — он медленно перевёл на меня взгляд, и его губы растянулись в той самой уклончивой, насмешливой улыбке. Он отложил нож и выжидающе приподнял бровь. — Я весь во внимании, Анна. Что-то стряслось в твоих роскошных апартаментах? Не понравился омлет?

— Ты можешь... — я замялась, чувствуя, как слова застревают в горле, словно комок колючей проволоки. Говорить с ним об этом было все равно что пытаться договориться с ураганом, но отчаянная потребность знать гнала меня вперед. — Мне просто... Мне нужно спросить. Тогда, на том аукционе... Там было много детей. И была одна девочка, совсем юная, под номером девять. Мне просто... Очень хочется узнать, что с ней стало. Как она теперь.

Он перестал улыбаться. Вся его насмешливая легкость испарилась в одно мгновение, сменившись холодной, аналитической сосредоточенностью. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и его тёмные, бездонные глаза уставились на меня с необычайной, почти физически ощутимой интенсивностью.

— Ты сейчас, в данный момент, сидя здесь, в полной безопасности, с сытым желудком, переживаешь за какую-то чужую, незнакомую тебе девочку? — переспросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный, почти научный интерес. — Вот прямо сейчас, когда твоя собственная жизнь висит на волоске, твой мозг занят мыслями о ней?

— Да, — я кивнула, и в этом жесте была вся моя решимость, смешанная с горьким отчаянием. — Дети не должны страдать, их не должны трогать. Они ведь ещё дети, — прошептала я, и перед глазами снова, как наяву, встал образ её пустых, безжизненных глаз, когда её вывели на сцену. — У неё были такие пустые глаза, когда её вывели на аукцион. И в клетках... Я видела её в клетке. Она была совсем одна.

Он изучал моё лицо, его взгляд скользил по моим глазам, губам, лбу, пытаясь прочитать каждую тень эмоции, каждый микроскопический излом в выражении.

— Тебе прям надо знать? Прямо сейчас? — его вопрос прозвучал тихо, но с невероятной весомостью. В нём не было насмешки, лишь странное, отстранённое любопытство хирурга, вскрывающего необычный симптом. — Зачем? Что это изменит в твоей ситуации? Вернёт тебе спокойный сон? Или ты, как наивная девочка, надеешься услышать от меня сказку со счастливым концом? Что её усыновила добрая семья и она теперь ест конфеты в саду с розовыми пони?

Я нахмурилась, чувствуя, как закипает раздражение и гнев от его леденящей душу отстранённости.

— Да, — повторила я, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в это слово всю свою накопленную боль, страх и упрямство. — Потому что мне жалко детей. Мне жалко её. И мне нужно знать, что с ней случилось. Хотя бы с ней одной. Потому что я ничего не могла для неё сделать тогда, но я хотя бы могу знать сейчас. Это называется сострадание. Тебе это слово, наверное, не знакомо. Оно для тех, у кого есть сердце, а не счёт в банке.

Он замер. Тишина повисла между нами, густая и звенящая, сквозь которую был слышен лишь далёкий крик чайки. Его лицо оставалось непроницаемой маской, но в глубине тёмных глаз, казалось, что-то шевельнулось — не мысль, а тень мысли, мимолётное колебание. Он медленно выдохнул, и его плечи, обычно такие напряжённые, слегка опустились, словно под тяжестью какого-то внутреннего решения.

— Хорошо, — произнёс он коротко, отрывисто, будто отрубая слово. — Я узнаю.

Он не дал никаких обещаний, не выразил ни капли эмоций, ни капли сочувствия. Он встал из-за стола, его стул с лёгким скрипом отъехал назад.

— Но не жди хороших новостей, Анна. В нашем мире счастливых концов не бывает. Ты должна это понять.

Я встала следом за ним, чувствуя странную, почти болезненную смесь облегчения, крошечной благодарности и полного, всепоглощающего смятения. Его согласие что-то узнать, этот мимолётный проблеск чего-то, что не было жестокостью или насмешкой, был как лучик света в кромешной тьме моего заточения, и я инстинктивно, отчаянно ухватилась за него.

— Спасибо, — прошептала я, и это слово прозвучало так тихо и хрупко, что его едва не заглушил шелест листвы и шум ветра.

Именно в этот момент его полотенце, небрежно накинутое на талию, развязалось и бесшумно, как опавший лист, упало к его ногам, обнажив его во всей своей неприкрытой мужественности. Я замерла на месте, мой взгляд, совершенно помимо моей воли, на долю секунды скользнул вниз. У меня перехватило дыхание, в висках застучало. Я резко, почти болезненно, отвернулась, уставившись на ближайший куст плетистых роз, чувствуя, как по щекам, шее и груди разливается горячая, предательская волна краски.

— Ой, как неловко вышло, — раздался его голос с другой стороны стола. В нём слышалась наигранная, преувеличенная неловкость, за которой скрывалось насмешливое удовольствие. — Прошу тысячу прощений, сеньорита Анна, что столь бесцеремонно смущаю вашу невинную девичью натуру. Всё, можете поворачиваться, кризис миновал. Полотенце водружено на законное место.

Я медленно, с огромным недоверием, повернулась. Он всё ещё стоял там, абсолютно голый, с видом полного безразличия, словно так и было задумано с самого начала. Я снова взвизгнула, на этот раз громче, и отпрыгнула назад, зажмурившись, будто пытаясь стереть картинку из памяти. Его громкий, раскатистый, почти животный хохот огласил всю террасу, эхом отражаясь от каменных стен.

Я, нахмурившись так, что брови почти сошлись у переносицы, сжала кулаки до побеления костяшек и, не говоря ни слова, развернулась и быстрыми, сбивчивыми шагами направилась прочь из беседки. Я не знала, куда иду, мне просто отчаянно нужно было уйти от этого невыносимого, унизительного зрелища.

Он оказался рядом со мной удивительно быстро и бесшумно, небрежно завязывая полотенце на ходу. Его плечо почти касалось моего, я чувствовала исходящее от его кожи тепло.

— Что, тебе не нравится то, что ты видишь? — спросил он, и в его голосе снова зазвенела та знакомая, дразнящая и ядовитая нотка. — А я-то думал, ты оценишь качество товара. Всё-таки, ты его владелица, по факту. Должна же ты знать, за что заплатила своими эмоциями.

Я остановилась как вкопанная и резко повернулась к нему, ткнув указательным пальцем в его мокрую от воды грудь.

— Отстань от меня! — прошипела я сквозь сжатые зубы, ярость заставляла меня дрожать с головы до ног. — Я, дура, на одну секунду подумала, что в тебе есть что-то, хоть отдалённо напоминающее нормального, адекватного человека! Но оказывается... — я снова, с силой ткнула его пальцем, — Ты просто законченный, безнадёжный извращенец!

Он не отреагировал на мой выпад, лишь его глаза сузились до щелочек, но в них по-прежнему играли весёлые, опасные искорки. Тогда я, не в силах сдержать нахлынувшую волну гнева, выпалила на родном языке, вкладывая в одно-единственное слово всю свою ненависть, отвращение и презрение:

— Ублюдок!

Всё веселье мгновенно испарилось с его лица, словно его сдуло морским бризом. Он замер, его взгляд стал острым, сфокусированным и холодным, как лезвие. Он медленно наклонил голову набок, изучая меня с ног до головы, как незнакомый, но потенциально опасный экспонат.

— По-английски, — тихо, но с неоспоримой, железной властью в голосе, проворчал он. — Здесь все разговаривают на английском. Я хочу понимать каждое слово, каждый слог, который слетает с этих милых, таких ядовитых губок. Повтори. На понятном мне языке.

— Я сказала, что ты ублюдок, — выпалила я ему на чистом, чётком английском, вкладывая в это слово всю горечь, унижение и боль последних дней. — Полноценный, стопроцентный ублюдок.

Вместо ожидаемого гнева его лицо озарила широкая, почти нежная, но оттого не менее пугающая улыбка. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечное, некомфортное расстояние между нами.

— Ах, какая же ты восхитительно милая, когда по-настоящему злишься, Анна, — прошептал он, и его голос стал низким, интимным, обволакивающим, словно он делился самым сокровенным секретом. — Я просто с нетерпением жду того момента, когда смогу делать с тобой абсолютно всё, что моей душе угодно. А твоя ярость, твоё неповиновение... Это лишь подогревает мой аппетит. И, надо сказать, ты даёшь мне так много поводов для последующих наказаний.

Его слова повисли в воздухе между нами, густые, сладкие и удушающие, как самый изощрённый яд. Но мой мозг, цепляясь за соломинку в этом водовороте унижения и страха, ухватился за что-то другое, за сказанное им ранее.

— Стоп, — я нахмурилась, отступая на шаг и прерывая этот опасный, натянутый момент. — Ты... Ты назвал меня «владелицей». Ранее. Ты сказал, что я «владелица товара». Что ты имел в виду?

Он рассмеялся, коротко и глухо, словно я задала самый забавный и наивный вопрос на свете.

— Ну да, — пожал он плечами с преувеличенной небрежностью, как будто объяснял очевидные вещи ребёнку. — Пока что формальная владелица — это ты. Ты владеешь моим вниманием, моим временем... — Его рука молниеносно схватила моё запястье, а другая потянула её к себе, к тому самому месту, где белое полотенце всё ещё прикрывало его. Я почувствовала под тонкой тканью напряжённые мышцы и исходящее от них тепло. — И пока ещё — правом распоряжаться доступом к этому. Дорогостоящему активу.

Я отчаянно рванулась, пытаясь высвободиться, но его пальцы сомкнулись стальным обручем.

— Отпусти! — выдохнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от смеси страха и омерзения.

— Но это временно, — продолжил он, его губы оказались в сантиметре от моего уха, а горячее дыхание обожгло кожу. — Скоро это право перейдёт ко мне. Полностью. И безраздельно. А пока... — он с силой прижал мою ладонь к полотенцу, и я почувствовала под тканью твёрдую мускулатуру и зарождающееся напряжение, — Подумай, как хочешь этим распорядиться. Потому что очень скоро твоё мнение, твои «хочу» или «не хочу» перестанут иметь какое-либо значение.

Я вырвала свою руку из его хватки, как от прикосновения к раскалённому металлу, и отпрыгнула на шаг назад. Взгляд, который я бросила на него, был полон такого нескрываемого, почти физиологического отвращения, что, казалось, должен был оставить ожог на его коже.

— Никогда, — выдохнула я, и это слово прозвучало не как угроза, а как клятва, высеченная из самого нутра, из последних крупиц моей воли. — Ты никогда этого не получишь. Ни при каких условиях.

Вместо ответа он внезапно, с почти отеческой снисходительностью, щёлкнул меня по кончику носа. Жест был настолько неожиданным, дурашливым и неуместным, что на секунду полностью выбил меня из колеи, оставив в ступоре.

— Не зарекайся, — произнёс он, и его голос внезапно потерял насмешливый оттенок, став тихим, проникновенным. — Не произноси таких слов, пока не увидишь, что написано в твоих собственных глазах в тот самый момент.

Я нахмурилась, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок.

О чём он? Что он пытается увидеть? Какое отражение?

У меня не было времени на раздумья. В следующее мгновение он снова сократил дистанцию. Его руки обхватили мою талию, и он с силой притянул меня к себе. Я вскрикнула от неожиданности, мои ладони инстинктивно уперлись в его голую, влажную от недавнего плавания грудь. Я попыталась оттолкнуться, но он был неумолим, как скала.

И тогда я подняла на него взгляд. Наши глаза встретились. Его тёмные, почти чёрные зрачки, казалось, впитывали весь окружающий свет, а мои широко распахнутые от шока и ярости голубые — отражали его, как два озера. Он не сводил с них взгляда, изучая, поглощая, словно ища в них ту самую надпись, о которой только что говорил.

Одна его рука всё ещё держала меня за талию, а другая медленно, почти с нежностью, поднялась к моему лицу. Его пальцы провели по моей щеке, и я вздрогнула от этого парадоксально ласкового жеста в центре бури унижения и насилия.

— Голубые глаза, — прошептал он, его взгляд путешествовал по моим чертам, — И чёрные, как смоль, волосы. Такое красивое, выразительное лицо. Высокая, стройная... — его голос был низким, завораживающим, словно он читал древнее заклинание, — И вся исписана такими интересными историями. Каждой линией, каждым штрихом.

Я стояла как вкопанная, парализованная не столько его физической силой, сколько этим странным, гипнотическим состоянием, в которое он меня погружал.

Это была тонкая, изощрённая психологическая атака, призванная сломить не тело, а волю, стереть границы. И в глубине его взгляда я, к своему ужасу, увидела не только плотоядное желание, но и безжалостную, непоколебимую уверенность в том, что рано или поздно он добьётся своего.

— Ты как мятежная принцесса из тех старых сказок, — добавил он, и в его голосе звучало неподдельное, почти эстетическое восхищение, словно он любовался редким, диким произведением искусства. — Та, что заперта в самой высокой башне, но всё ещё мечет громы и молнии, считая себя свободной.

Он разжал руки и отпустил меня. Я отшатнулась, как от внезапного толчка, едва сохраняя равновесие. Между нами снова возникло пространство, наполненное звенящей тишиной и солёным запахом моря.

— Я позволяю тебе бунтовать, — продолжил он, наблюдая за мной с тем же отстранённым, хищным интересом. — Потому что мне нравится сам процесс усмирения. Он придает особую пикантность конечному результату. А уж усмирять такую, как ты, с таким огнём в глазах... — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул знакомый, опасный огонёк, предвещавший бурю. — Знаешь, после этого я чувствую себя... По-настоящему живым. Как будто возвращаюсь в самое начало, к истокам всего.

Я смотрела на него, не в силах скрыть отвращения и страха. Он не просто опасен. Он нестабилен. Он — псих, который видит в моём страхе и сопротивлении развлечение.

Не говоря ни слова, я резко развернулась и бросилась прочь. Мои босоножки громко застучали по каменным плитам террасы. Я влетела в прохладную полутьму особняка, не оглядываясь, чувствуя его взгляд на своей спине. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая бешеный ритм паники.

Я взбежала по лестнице на второй этаж, не замедляя шага, и только оказавшись в длинном пустом коридоре, прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Воздух в лёгких обжигал, а по телу пробегала мелкая дрожь.

Он не просто играл со мной. Он наслаждался моим унижением, моим страхом, моими попытками сопротивления. И самое ужасное было то, что в его словах сквозила страшная правда — он действительно «возвращался» к чему-то, находя в этом извращённое удовольствие. И я была его новой игрушкой, его лекарством от скуки, его «мятежной принцессой».

А игрушки, как правило, ломаются.

Я быстро встала под душ, пытаясь смыть с себя ощущение его прикосновений и того гипнотического, опасного взгляда. Горячая вода обжигала кожу, но не могла согреть ледяной страх внутри. Я надела простые джинсовые шорты и бежевый топик — ничего вызывающего, только чтобы прикрыть тело. Нашла фен в ванной и высушила свои чёрные волосы, собирая их в небрежный пучок. Каждое движение было механическим, попыткой вернуть себе хоть видимость контроля.

Меня проводили на обед всё тем же безмолвным охранником. Я вышла на террасу, и мои шаги сами понесли меня к беседке. Басейн. Плевать. Я даже не посмотрела в ту сторону.

Валерио уже сидел за столом. Он был в простых шортах и чёрной футболке, откинувшись на спинку стула и куря сигарету. И тогда я её увидела. На столе, рядом с хрустальным бокалом, лежал массивный пистолет. Чёрный, блестящий, безмятежный и абсолютно смертоносный. Он лежал там, как обычная солонка, как часть сервировки.

Я замерла на месте, как вкопанная. Воздух перестал поступать в лёгкие. Аппетит, и без того призрачный, исчез напрочь, сменившись тошнотворным холодком в животе. Без единой мысли, повинуясь лишь животному инстинкту, я резко развернулась и пошла обратно, в сторону особняка.

Щёлчок курка прозвучал оглушительно громко в утренней тишине, разорвав её, как ножом. Что-то просвистело в сантиметре от моего виска, с резким, сухим звуком вонзившись в деревянную колонну беседки позади меня. Я не сразу поняла, что произошло, но тело среагировало раньше сознания — я завизжала, инстинктивно отпрыгнула назад и, споткнувшись о край скамьи, тяжело рухнула на мягкий, влажный от росы газон. В ушах стоял оглушительный звон, заглушающий все другие звуки, а всё тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, как в лихорадке.

Смех Валерио прозвучал громко и отчётливо, словно издевательство над моим страхом.

— Ой, смотри-ка, мятежная принцесса испугалась, — произнёс он с нескрываемым, почти сладострастным удовольствием, намеренно растягивая слова. — А я-то думал, ты куда смелее и круче. Разочаровала.

Я не могла пошевелиться, не могла даже подняться. Я сидела на траве, уставившись в одну точку на своём колене, и чувствовала, как по щекам медленно и предательски ползут горячие, солёные слёзы. Они были тихими, беззвучными, но в них была вся моя дрожь, всё бессилие и шок.

Прозвучали тяжёлые, неторопливые шаги. Он подошёл и присел передо мной на корточки, его тень накрыла меня целиком, отрезав от солнца. Я не поднимала на него глаз, продолжая смотреть в никуда.

Он протянул руку, и его пальцы, грубые и тёплые, коснулись моей щеки, пытаясь стереть слёзы. Я резко дёрнула головой, отбрасывая его руку прочь, как от прикосновения раскалённого железа или ядовитой змеи. Он лишь раздражённо, с презрением цокнул языком, словно я была непослушным, капризным ребёнком, мешающим ему.

— Давай, давай ещё обижайся, делай из себя невинную овечку, — с театральным, преувеличенным вздохом проговорил он. — Я же не убил тебя. Пока что. Считай это... Просто дружеским предупреждением. Напоминанием о субординации.

Я медленно, с огромным усилием подняла на него взгляд. Сквозь пелену слёз и дрожащий туман паники я видела его самодовольное, абсолютно спокойное лицо. В горле встал огромный, колючий ком из отчаяния, ярости и полной беспомощности.

— А лучше бы убил, — прошипела я, и в моём голосе не было ни капли пафоса или позы, лишь голая, вывороченная наружу искренность. В тот момент смерть казалась куда более милосердной и простым исходом, чем эта бесконечная, изощрённая пытка унижением и страхом.

Он не ответил. Не стал спорить или угрожать. Вместо этого его рука плавно, почти небрежно опустилась к поясу, и он направил на меня дуло своего пистолета. Он всё так же сидел на корточках, близко, очень близко. Чёрный, круглый, бездонный глазок оружия смотрел прямо в пространство между моих глаз. Весь мир сузился до этого маленького тёмного отверстия, до холодной стали. Я замерла, кровь стыла в жилах, сердце замерло в груди, перестав биться.

Он улыбнулся. Такая же спокойная, почти нежная улыбка, как будто он собирался поцеловать меня, а не убить. И нажал на курок.

Грохот выстрела оглушил меня, отозвавшись глухой болью в барабанных перепонках. Я вскрикнула, но не услышала собственного крика — его заглушил рёв оружия. Что-то горячее и невероятно быстрое просвистело, с противным, чавкающим звуком вонзившись в землю прямо рядом с моим коленом. Резкий, едкий запах пороха и взрыхлённой, влажной земли ударил в нос.

Вся моя выдержка, всё мужество, всё сопротивление — рухнуло в одно мгновение. Контроль над телом был потерян. Всё моё существо затряслось в конвульсивной, неконтролируемой дрожи, как в эпилептическом припадке. Я согнулась пополам, закрыв голову и лицо руками, прижавшись к земле, как будто эти жалкие щиты из плоти и кости могли защитить от пули. И я зарыдала. Не тихо, не сдержанно, а громко, истерично, с надрывными, душераздирающими всхлипами, которые выливали наружу весь накопленный ужас, всю беспомощность и отчаяние.

И тогда я почувствовала, как его рука легла мне на голову. Он погладил мои волосы, его движения были на удивление медленными, почти успокаивающими, как будто он ласкал испуганное животное.

— Ну всё, всё, успокойся, — прошептал он, и его голос прозвучал притворно-утешающим, сладким ядом. — Уже всё прошло. Видишь? Я же тебя не тронул. Целёхонька. Просто маленький, наглядный урок на тему послушания и границ дозволенного.

Но я не могла остановиться. Я дрожала, как в лихорадке, и слёзы текли ручьём, смешиваясь с травой и землёй на моём лице. Его «утешение» было мне противна. Это была ласка палача, наслаждающегося моментом полного слома своей жертвы.

— Это чтобы у тебя даже мысли не возникло снова убежать, — прошептал он, пока я вся сотрясалась от рыданий. Его слова были тихими, но чёткими, как выгравированные на кости. — Чтобы ты раз и навсегда поняла, что каждое твоё «нет», каждый шаг непослушания будет иметь самые непосредственные и болезненные последствия. Сегодня вечером у нас гостевой приём. Вставай. Давай, Анна, вставай, хватит валяться.

Но я не могла. Мои ноги были ватными, абсолютно не слушались, а всё тело била крупная, неукротимая дрожь. Я могла только сидеть на земле, сгорбившись и прикрывая голову руками, как будто в любую секунду мог прозвучать новый выстрел.

Он не стал ждать, пока я приду в себя. С раздражённым, громким вздохом он наклонился, поддел меня под колени и закинул за спину, как мешок с картошкой или мукой. Я не обнимала его за шею, мои руки всё ещё судорожно прикрывали лицо и голову, последний жалкий, но единственный бастион защиты. Он понёс меня через террасу в особняк, его шаги были твёрдыми, быстрыми и абсолютно безразличными.

Войдя в мою комнату, он без лишних церемоний бросил меня на кровать. Пружины жалобно взвизгнули под моим весом. Он грубо, с силой отдернул мои руки от лица.

— Хватит реветь, — прорычал он, его мнимое терпение окончательно иссякло. Он схватил край простыни и с силой, до боли, вытер мне лицо, стирая слёзы, сопли и слипшиеся на щеках пряди волос. Затем он скривил губы в гримасе и издал несколько гнусных, пародийных всхлипов. — Бу-у-у, какой ужас, в меня чуть не выстрелили, какой кошмар. Прекрати этот дешёвый цирк, надоело уже.

Я замерла и просто смотрела на него широко раскрытыми, полными слёз глазами. Он снова передразнивал меня. Снова. После того, как только что держал меня на прицеле и выстрелил в нескольких сантиметрах от моего виска.

— Слышала, что я сказал? — его голос вернулся к ровному, деловому тону, будто ничего особенного и не произошло. — Сегодня вечером гостевой приём. Ты должна быть полностью готова к шести вечера. Ты вот уже помылась. Осталось только поесть и приличное платье выбрать. Цветочки, рюшечки, всё, как вы, девчонки, любите.

Я молча кивнула, уставившись в узор обоев на стене за его спиной.

Какое вообще имело значение, в чём я буду одета? Всё это было просто сменой декораций в одной и той же тюрьме.

— Наверное, выбери какое-то голубое платье, либо же белое. Будет соответствовать твоим глазам, — он бросил это как мимоходом, уже поворачиваясь к выходу, словно отдавая рутинное распоряжение горничной.

Я снова кивнула, автоматически, мои мысли были где-то далеко, в оцепенении, последовавшем за истерикой.

Он резко остановился в дверях и обернулся. Его лицо, только что выражавшее холодное удовлетворение, исказила внезапная вспышка чистой, неподдельной ярости. Казалось, сама тишина в комнате сгустилась от его гнева.

— Хватит, блять, просто кивать! — прорычал он, и его сжатый кулак со всей силы ударил по деревянному косяку двери. Дерево с глухим, неприятным треском поддалось, и в нём осталась вмятина. — Язык, блять, отняло? Говори! Словами!

Я вздрогнула, инстинктивно вжавшись в подушки. Адреналин, только что начавший отступать, снова хлынул в кровь.

— Хорошо, — выдохнула я, и голос мой прозвучал плоским, безжизненным эхом, лишённым всякой интонации. — Я выберу платье. Либо голубое, либо белое.

Он замер в дверном проёме, его плечи и спина всё ещё были напряжены, как у готового к прыжку хищника. Он дышал тяжело и шумно. Затем, постепенно, напряжение стало спадать. Он медленно, почти нехотя обернулся, и на его лице снова появилось то знакомое, леденящее душу удовлетворение, смешанное с презрением.

— Так-то лучше, — произнёс он тихо, но отчётливо. Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, оценивающе, будто он проверял, насколько глубоко и прочно усвоен только что преподанный урок. — Не заставляй меня злиться, Анна. Я не люблю это делать. И уж тем более не хочу направлять эту злость туда, где её применение было бы... Слишком разрушительным и окончательным.

Он не стал ничего добавлять. Не стал ждать ответа. Он просто развернулся и вышел, и дверь закрылась за ним с тихим, но абсолютно окончательным щелчком, похожим на звук захлопывающейся крышки гроба.

Я осталась сидеть на кровати, не двигаясь. В ушах всё ещё стоял оглушительный грохот выстрела, а щёки пылали от грубого трения простыни. Физическая дрожь понемногу утихла, сменившись леденящей внутренней пустотой. Его слова висели в воздухе, как ядовитый туман.

Я медленно поднялась с кровати и подошла к гардеробу. Механически, почти не глядя, я перебирала платья. Голубое или белое. Не имело значения. Цвет, фасон — всё это было теперь просто частью униформы пленницы, которую готовят к показу.

Каждое движение было лишено смысла, каждое решение — призрачно.