Его плен. Пленённая.

Я открыла один из ящиков туалетного столика. Внутри лежала косметика — вся новая, в блестящих упаковках, разложенная с идеальной аккуратностью. Рука сама потянулась к тюбику помады. Иррациональная, почти детская надежда — за ярким цветом губ спрятать всю ночь слёз, за слоем туши — следы унижения.

Хотя бы так. Хотя бы в зеркале увидеть не затравленную пленницу, а просто женщину.

Тюбик был уже в моих пальцах, когда дверь бесшумно отворилась.

В зеркале, за моей спиной, стоял он. Валерио. Вернувшийся беззвучно, как тень. Он замер на пороге, его внимательный, тяжёлый взгляд медленно скользил по комнате, выверяя каждый сантиметр, сверяя с неким внутренним эталоном. Пальцы провели по шелковистой поверхности обоев, задержались на резной ручке комода. Потом этот взгляд — холодный, аналитический — нашёл моё отражение.

Я застыла, сжимая в руке помаду. Наши взгляды встретились в зеркале. Он медленно, с насмешливой небрежностью провел рукой по своим безупречно уложенным волосам. А потом его глаза — медленно, неспешно, с оценивающей пристрастностью — поползли вниз по моей спине. Остановились на изгибе талии. Задержались. Плавно скользнули ниже, к линии бёдер, изучая каждую линию моего тела, застывшего в немом напряжении.

Затем он перевёл взгляд на груду покупок, подошёл и начал рыться в пакетах без тени сомнения. Вытаскивал вещи, бегло просматривал бирки, отбрасывал в сторону.

— Тебя вообще когда-нибудь учили, что рыться в чужих личных вещах — это верх бестактности? — прозвучал мой голос, холодный и напряжённый. Я положила помаду на столик и повернулась к нему лицом.

Он проигнорировал меня, словно не услышал. Из недр очередного пакета его пальцы извлекли короткое платье — алый шёлк, струящийся и плотный. Осмотрел его, повертел в руках. Потом его глаза снова поднялись на меня, сравнивая, примеривая взглядом.

— Это,— В голосе — ни просьбы, ни предложения. Констатация. Приказ.

Я молча взяла платье. Шёлк был прохладным и скользким в руках. Я развернулась, чтобы уйти в ванную, укрыться за дверью, сохранить последние крохи стыда.

Шаг. И только шаг.

Его рука с силой впилась в мои волосы у затылка, резко дёрнула назад. Острая, обжигающая боль пронзила кожу головы, и короткий, непроизвольный вскрик вырвался из губ.

— Переодевайся тут,— Его голос был тихим, почти ровным, но каждый звук в нём был отлит из стали. Он кивнул в сторону кровати.— Я не намерен ждать.

Я сжала зубы, пытаясь скрыть дрожь, пробежавшую по ногам.

— С какой стати? Я не твоя цирковая лошадь, чтобы плясать по твоей указке и переодеваться у тебя на глазах.

— Ты наденешь это платье здесь, потому что я так решил. И потому что я хочу на тебя посмотреть. И потому что ты, наконец, должна усвоить — здесь не будет ничего, что происходит не по моей воле. Ничего. — Он сделал шаг вперёд. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах разгорался тот самый опасный, непредсказуемый огонь, предвещавший бурю. — Не испытывай моё терпение, Анна. Переоденься.

— Нет. Я не буду этого делать. — я выдохнула, скрестив руки на груди в жалкой попытке создать хоть какую-то защиту. Сердце колотилось где-то в горле, громко, бешено.

Он смотрел на меня молча. Я видела, как сжимаются его пальцы, как напрягаются мышцы челюсти. Он был на самой грани, и эта грань была тоньше паутины. Ещё мгновение — и он сорвётся. Я чувствовала это каждой клеткой.

— Просто. Сними. Эту. Одежду. И надень. Платье. — слова прозвучали тихо, отчётливо, с ледяной чёткостью.

Я сжала губы, чувствуя, как вся моя напускная храбрость тает, размываемая леденящим страхом и осознанием полной беспомощности. Я коротко, с вызовом, цокнула языком. Отступила на пару шагов, повернулась к нему спиной. Его взгляд тяжёлым, почти осязаемым грузом лежал на моей коже. Дрожащими, неловкими пальцами я расстегнула шорты, сбросила их. Потом — майку. Воздух в комнате стал ледяным, обжигающим голую кожу. Затем, почти рывком, я натянула на себя шёлковое платье. Мягкая ткань облегла тело, подчёркивая каждый изгиб.

Я не поворачивалась, стоя к нему спиной, дав ему время вдоволь насмотреться. В комнате повисла тяжёлая, густая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом.

— Что ж... Сойдёшь за приличную, — его голос прозвучал прямо за моей спиной, совсем близко.

Я вздрогнула, почувствовав, как его ладонь легла на мою талию поверх тонкого шёлка. Широкой, тёплой и безраздельно властной рукой.

— Лошади уже ждут, Анна, — он наклонился так, что его губы почти коснулись моего уха, а дыхание обожгло кожу. — Нехорошо заставлять таких благородных животных томиться в ожидании.

Я сглотнула ком в горле и медленно повернулась к нему, стараясь не встречаться глазами. Он выпрямился, его рука скользнула с талии на локоть, и он уже вёл меня к выходу твёрдым, неоспоримым шагом.

Мы вышли из особняка и сели в ожидавший нас внедорожник. Машина тронулась, и я смотрела в окно, пытаясь угадать направление. Вместо полей или фермы мы вскоре выехали на набережную. И тут я их увидела — двух великолепных лошадей, вороного жеребца и белоснежную кобылу, которых под уздцы держали два конюха. Они стояли на самом берегу, и их силуэты на фоне заходящего солнца и бескрайнего моря выглядели сюрреалистично.

Я невольно выгнула бровь, мельком глянув на Валерио. Он смотрел вперёд, его лицо было задумчивым, будто он решал какую-то сложную задачу.

Мы вышли, и солёный морской бриз тут же обвил нас, наполняя лёгкие свежестью, развевая полы его тёмного пиджака и заставляя шелковый подол моего платья трепетать вокруг бёдер.

— Скажи мне честно, ты когда-нибудь в своей жизни вообще подходила к лошади? Не то что бы верхом сидела, а просто близко стояла? — спросил он, не глядя на меня, подходя к двум нетерпеливо перебирающим копытами животным. Его вопрос прозвучал не как проявление заботы, а скорее как холодная констатация факта, необходимого для оценки рисков.

— Нет, — ответила я, нахмурившись и с тревогой глядя на высоких, мускулистых животных, от которых исходила почти осязаемая сила. — Ни разу не пробовала. Даже в зоопарке.

— Что ж, — он обернулся ко мне, и в его тёмных глазах заплясали знакомые весёлые и безжалостные искорки. — Тогда начинай молиться всем богам, которых знаешь, чтобы эта спокойная с виду дама не вздумала тебя скинуть. Скалистые берега внизу, — он мотнул головой в сторону обрыва, — не самое мягкое и не самое безопасное место для приземления. Твоя — вон та, белая. Имя у неё красивое — Эстрелья. Звезда. Постарайся не упасть с неё. Причём в самом прямом смысле этого слова.

Он с одной лёгкой, вскочил в седло своего вороного жеребца. Тот беспокойно зафыркал и переступил с ноги на ногу, чувствуя уверенную руку всадника. Валерио взял поводья в одну руку, другой опёрся на луку седла и устроился поудобнее, явно наслаждаясь зрелищем моих откровенных мучений.

Я же, чувствуя себя абсолютно беспомощной, неуклюже подошла к белой кобыле. Она была огромной, и высокое седло казалось мне недостижимой вершиной.

— А платье? — с отчаянием в голосе воскликнула я, тщетно пытаясь найти хоть какую-то опору и закинуть ногу в стремя. Шёлк скользил, короткий подол задирался. — Зачем ты вообще заставил меня надеть это чёртово платье на верховую прогулку?! Это же совершенно непрактично!

Он рассмеялся, коротко и звонко, и этот звук резанул слух своей бесчувственностью.

— А затем, моя дорогая, чтобы ты хоть как-то соответствовала уровню моей собственной безупречной репутации, — парировал он, с явным наслаждением наблюдая, как я безуспешно пытаюсь взгромоздиться на лошадь. — Я не могу появляться на людях с дамой, одетой как не пойми что. Это дурной тон. Садись уже, Эстрелья, между прочим, стареет прямо на наших глазах.

С помощью одного из конюхов, молча подставившего сцепленные ладони под мою стопу, я наконец-то, с грехом пополам, вскарабкалась в седло. Высоко. Очень высоко и неустойчиво. Земля уплыла куда-то вниз, и голова закружилась.

— Ну вот, — удовлетворённо констатировал Валерио, легонько шпорнув своего коня и подъезжая ко мне так близко, что его нога в дорогом сапоге почти касалась моего босого колена. — Теперь мы катаемся. Расслабься, дыши глубже и попробуй получить хоть каплю удовольствия от процесса. Или, на худой конец, просто постарайся не свалиться замертво на камни. Мне, если честно, подойдёт абсолютно любой из этих вариантов.

Я нахмурилась, сжимая в потных, дрожащих ладонях жёсткие кожаные поводья так, будто от этого единственного действия зависела вся моя жизнь. Конюх, не сводивший с меня тревожного, почти отеческого взгляда, быстро, пока Валерио отвлёкся, прошептал несколько основных команд на испанском, тут же переведя их на ломаном английском.

— Чтобы она поехала вперёд... легонько, понимаешь, очень легонько шпорь её ногами по бокам. Чтобы остановилась — натяни поводья на себя. К себе, да? Не дёргай сильно. И удачи, сеньорита.

Сделав неуверенный, почти робкий толчок пятками, я едва коснулась боков Эстрельи. Но для чуткого животного и этого лёгкого прикосновения оказалось достаточно. Она резко тронулась с места, перейдя сразу в пружинистую, ускоряющуюся рысь.

Я вскрикнула от неожиданности и вжалась в седло, судорожно ухватившись за гриву и поводья одновременно, чувствуя, как каждый мускул лошади отдаётся в моём теле жёсткими ударами о землю.

— Тихо, тихо, стой! — зашептала я, охваченная паникой, но Эстрелья, почувствовав мою неуверенность и страх, лишь прибавила ходу, уверенно направляясь к самой кромке прибоя, где пена разбивалась о скалы.— Как её остановить?! — на этот раз я завизжала уже громко, отчаянно, обращаясь в пустоту, к ветру и небу, потому что больше помощи ждать было неоткуда.

Ответом мне стал громкий, искренний, почти детский хохот Валерио. Краем глаза я успела мельком увидеть, как он одним плавным, но мощным движением развернул своего вороного жеребца, и тот, взрывая песок копытами, мощным галопом настиг нас в несколько прыжков. Валерио ловко подъехал так близко, что наша с ним ноги почти соприкоснулись. Без лишних усилий, одной рукой, он перехватил поводья Эстрельи прямо у самой узды, рядом с моими сведёнными от страха пальцами.

Моя лошадь тут же послушно замерла, лишь фыркнув и беспокойно перебирая ногами. Адреналин пульсировал в висках, сердце бешено колотилось где-то в горле. Я, вся дрожа, подняла на него взгляд, полный ярости, обиды и унижения, готовая вылить на него весь накопившийся гнев.

Но слова застряли у меня в горле. Время будто остановилось, замерев на этом кадре.

Он сидел в седле с врождённой, небрежной грацией, его тёмные волосы были растрёпаны морским ветром, а на губах играла беззаботная, по-юношески широкая улыбка. Заходящее солнце золотило его кожу и отражалось в его карих глазах, которые сейчас, на это одно мгновение, были странно чистыми, лишёнными привычной ледяной насмешки. Он был таким ослепительно, вызывающе красивым. В этой дикой, морской стихии, на фоне могучего животного, он выглядел как её неотъемлемая, органичная часть — свободной, первозданной силой.

И тут же, словно удар хлыста по обнажённой коже, пришло жёсткое, отрезвляющее осознание.

Но ублюдок ещё тот.

Этот человек купил меня, как вещь. Он был моим тюремщиком, похитителем. Он всего секунду назад наслаждался моим страхом и беспомощностью. Эта обманчивая красота была смертоносной, как самый ядовитый цветок.

Он заметил моё оцепенение, и его улыбка стала чуть уже, более осознанной и хитрой.

— Ну что, проехалась? Получила свою порцию адреналина? — спросил он, всё ещё крепко держа поводья моей лошади, не давая ей сдвинуться с места. — Или, может, ты всё же предпочитаешь более безопасные и предсказуемые виды спорта? Например, отчаянный, но заранее обречённый побег из тщательно охраняемого особняка?

Я нахмурилась, чувствуя, как его пальцы лежат поверх моих на поводьях. Этот жест — одновременно и помощь, и демонстрация абсолютного контроля — вывел меня из оцепенения. Я резко, с силой дёрнула руку, заставляя его отпустить кожаную ленту.

— Я предпочту, — проговорила я, глядя прямо перед собой на развевающуюся гриву Эстрельи, и голос мой прозвучал твёрже и ровнее, чем я ожидала, — Вернуться в Россию.

Он не ответил сразу. Я чувствовала его тяжёлый, изучающий взгляд на себе, будто он видел насквозь все мои попытки казаться сильной.

— Понятно, — наконец произнёс он, и в его голосе слышалось лёгкое, насмешливое удивление. — Значит, это теперь твоя новая, самая заветная мечта? Вместо солнечной, гостеприимной Испании? Как же непостоянно и ветрено с твоей стороны.

— Там мой дом, — выдохнула я, и в этих словах была вся тоска, вся боль разлуки, которую я пыталась сдержать. — Мама и папа... — добавила я уже почти шёпотом, который тут же унёс порыв морского ветра.

Валерио слушал, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым. Я рискнула посмотреть на него прямо. В его глазах, прищуренных от яркого закатного света, я не увидела ни капли понимания, ни тени сочувствия. Только пустоту.

— Дом? — он медленно выгнул изящную, скептическую бровь, словно проверяя значение этого слова на вкус. — И здесь дом. Четыреста квадратных метров под ключ, с панорамным видом на море. Многие люди могут только мечтать о таком «заточении».

Горькая, неуверенная усмешка сорвалась с моих пересохших губ.

— Ты не поймёшь, — сказала я, поворачиваясь к нему всем корпусом в седле, и в голосе моём зазвучала накопившаяся, едкая горечь. — Раз ты так черств и цинично относишься ко всему на свете, ты никогда не поймёшь, что значит иметь настоящий дом. Не здание, не сумму квадратных метров в собственности. А место, где тебя ждут. Где тебя любят не за то, сколько ты стоишь, а просто потому, что ты есть. Без всяких условий.

Я не разбирала слов, не думала о последствиях, я просто выбросила это в него, как обвинение, как крик души. Пусть это было грубо, глупо и опасно. Но почему я, после всего, что он со мной сделал, должна быть вежливой, послушной и смиренной?

Валерио замер. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он увидел что-то очень далёкое и давно похороненное. В его позе появилась едва уловимая напряжённость.

— Никогда не пойму, — повторил он тихо, скорее сам для себя, и в его голосе прозвучала не насмешка, а какая-то странная, почти фатальная уверенность. Затем он снова посмотрел на меня, и привычная маска холодного безразличия вернулась на своё место. — Так ты так и не сказала мне окончательно. Какой же вид спорта ты всё-таки предпочитаешь? Помимо, разумеется, остроумия и философских бесед на ходу.

Я встретила его взгляд, чувствуя, как внутри закипает ярость от его спокойного, снисходительного тона.

— Если бы в программу олимпийских видов спорта, — сказала я, отчеканивая каждое слово с ледяной чёткостью, — Когда-нибудь включили дисциплину под названием «побег от Валерио Варгаса», я бы, не задумываясь, выбрала именно её. И тренировалась бы день и ночь, без устали, только чтобы завоевать золотую медаль и посмотреть тебе в глаза с подиума.

На его губах дрогнула улыбка — не весёлая и беззаботная, как минуту назад, а хищная, узкая, полная тёмного предвкушения и азарта.

— Опасный вид спорта, — заметил он, поворачивая своего коня так, чтобы снова оказаться ко мне лицом. — С крайне высоким процентом травматизма и, смею предположить, с абсолютно нулевым процентом побед. Но кто я такой, чтобы отговаривать тебя от твоих благородных мечтаний? Может, когда-нибудь, если очень повезёт, ты даже получишь свой шанс попробовать.

Мы вернулись в особняк, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за нами, словно окончательно отрезав от того мира с морским ветром и свободой. Прошло минут сорок с момента нашей верховой прогулки, но напряжение всё ещё висело в воздухе между нами, невидимое, но осязаемое.

Валерио, который всю обратную дорогу молча уткнулся в экран телефона, наконец оторвался от него. Он повернулся ко мне, его лицо было лишено привычной насмешки, взгляд — тяжёлый и непроницаемый.

— Запомни раз и навсегда, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной, не терпящей возражений интонацией, что по спине пробежали мурашки. — Сегодня вечером ты не выйдешь из своей комнаты. Ни под каким предлогом. Ни шага за порог.

Он сделал паузу, дав словам впитаться, и его глаза сузились, становясь похожими на щели.

— Если ослушаешься, — продолжил он, и каждое слово было отточенным лезвием, — Последствия будут крайне неприятными. И поверь, вся тяжесть этих последствий ляжет исключительно на тебя. Только на тебя.

Он не стал ждать моего ответа, не стал наблюдать за реакцией. Просто развернулся на каблуках и ушёл вглубь дома, его шаги быстро затихли в полумраке коридора. Он оставил после себя лишь приказ, висящий в воздухе, и давящую тишину.

Я стояла одна в огромном, пустом холле, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Глухое, яростное возмущение поднялось во мне волной.

«Пошёл он к чёрту, — пронеслось в голове, горячее и бессильное. — Пошли они все к чёрту. Со своими приказами, своими правилами, своей тюрьмой».

Это было слабое, почти детское бунтарство, шепоток в пустоте. Но в этом шепотке была единственная искра сопротивления, которая хоть как-то согревала изнутри, напоминая, что где-то там, под слоями страха и отчаяния, ещё тлеет уголёк того, кем я была раньше.

Поднявшись в свою комнату, я с облегчением скинула с себя нарядное, но совершенно непрактичное платье. Я надела мягкую пижаму, купленную днём, умылась, смывая с лица следы соли и напряжения, и упала на кровать. Усталость, смешанная с эмоциональным истощением, сомкнула мои веки почти мгновенно.

Я проснулась от шума. Сначала я не поняла, что происходит — сердце застучало где-то в горле, сбивая дыхание. Комната была погружена в темноту, но за окном, сквозь щели в шторах, пробивался тусклый лунный свет. И сквозь стекло доносились голоса — приглушённые, но настойчивые, и звук подъехавшей машины, хлопнувшей двери.

Любопытство, острое и колющее, смешалось со страхом.

Что происходило в этом доме ночью? Что за дела были у Валерио, которые требовали такого позднего визита?

Я бесшумно соскользнула с кровати и, стараясь не скрипеть половицами, подкралась к окну. Осторожно, дрожащими пальцами, я раздвинула тяжёлые портьеры ровно настолько, чтобы в щель мог пролезть мой взгляд.

Ничего. Я не увидела ровным счётом ничего, кроме тёмного пятна сада и отблеска луны на листве. Ну твою мать! Я отшатнулась от окна, чувствуя прилив досады. Было слышно, что что-то происходит, а увидеть — нет. Это было невыносимо.

«Дура, вернись в комнату,— строго сказала я себе мысленно. Но ноги уже несли меня к двери. Я же всего на пару секунд. Просто одним глазком.»

Он сказал не выходить. Но я не выхожу на улицу, я просто исследую особняк. Нужно найти комнату с балконом.

Любую комнату с балконом.

Я бесшумно проскользнула в коридор. Он был пуст и погружён в полумрак. Приглушённые голоса доносились откуда-то снизу, из холла. Я пробралась мимо трёх закрытых дверей, и вот четвертая была приоткрыта. Я заглянула внутрь. Комната была тёмной и пустой, но сквозь стеклянную дверь угадывался силуэт балкона.

Сердце заколотилось ещё сильнее. Я влетела внутрь, прикрыла за собой дверь в коридор и подбежала к балконной двери. Замок поддался с тихим щелчком. Я не стала распахивать её, а лишь приоткрыла на сантиметр, чтобы просунуться. Затем, присев на корточки, я поползла по холодному каменному полу балкона прямо к ажурной кованой решётке.

Устроившись в тени, я прильнула к проёму между прутьями. И вот он — вид, от которого кровь застыла в жилах.

Внизу, в освещённом прожекторами внутреннем дворике, стояла группа мужчин. Валерио — в тёмных брюках и белой рубашке, расстёгнутой на груди, — курил, непринуждённо опираясь на столб. Рядом с ним — несколько его охранников, включая Ренато. Все они курили, разговаривали, но их позы были напряжёнными, готовыми к действию.

И вот к группе подошли ещё двое, ведя между собой двух мужчин. Их руки были скручены за спиной, лица осунулись от страха. Их грубо поставили на колени прямо перед Валерио.

Моё сердце принялось колотиться с такой силой, что я боялась, будто его стук услышат внизу. Я не различала слов — только низкий гул голосов, прерываемый резкими, отрывистыми фразами Валерио. Я видела, как двигаются его губы, как он спокойно, почти лениво делает затяжку, не сводя глаз с людей на коленях. Он что-то говорил им, и его лицо, освещённое снизу, казалось безжалостной маской.

Мужчин на коленях грубо подняли и, не развязывая рук, поволокли в сторону, за угол дома, туда, где царила кромешная тьма. Остальные охранники, получив от Валерио короткий кивок, тоже стали расходиться. Он остался один в центре освещённого пятачка, докуривая свою сигарету.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд. Он стоял неподвижно, его взгляд был устремлён в ту точку, куда увели этих двоих. Потом он медленно повернул голову. И его глаза, холодные и всевидящие, будто почувствовав чужое присутствие, поползли вверх — прямо по стене к тому самому балкону, где я пряталась.

Сердце у меня просто остановилось. Я рванулась назад, отползая по холодному полу в глубь балкона, в самую тень, прижимаясь спиной к стене. Я зажмурилась, ожидая окрика, звука выстрела, шагов на лестнице...

Но ничего не произошло.

Тишину нарушал лишь далёкий шум прибоя. Я рискнула снова выглянуть в щель. Дворик был пуст. Прожекторы погасли. Валерио ушёл.

Он не увидел. Он не увидел. Слава богу.

С дрожью в коленях я выползла с балкона, закрыла за собой дверь и, как тень, проскользнула обратно в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком, и я прислонилась к ней, пытаясь перевести дыхание. Всё тело тряслось от выброса адреналина и леденящего ужаса.

Я доползла до кровати и рухнула на неё, натянув одеяло до подбородка. Но сон бежал от меня. Перед глазами стояла картина: Валерио, спокойный и невозмутимый, с сигаретой в руке, и двое связанных мужчин на коленях. Его властная поза, его взгляд — не гневный, а скорее уставший и безразличный, как у человека, выполняющего рутинную, неприятную работу.

«Кто он, твою мать, такой?» — этот вопрос отныне горел в моём мозгу огненными буквами.

Это был не просто богатый избалованный ублюдок. Не просто похититель с чёрного рынка. То, что я только что видела, было сценой из другого, гораздо более тёмного мира. Мира, где люди исчезают в ночи, где вопросы решаются не словами, а грубой силой, и где Валерио Варгас явно был не просто участником, а тем, кто отдаёт приказы. И его предупреждение не выходить из комнаты теперь звучало не как каприз, а как самая настоящая, смертельная угроза. Я была не просто его пленницей. Я была заложницей в логове хищника, и малейшее неповиновение могло стоить мне жизни.