9. Исскуство быть вещью.
Я проснулась от резкого, оглушительного стука в дверь, от которого дрогнули стены. Сознание вернулось ко мгновенно, обожжённое адреналином.
Ночью я так и не добралась до кровати, уснув на холодном полу, поджав под себя онемевшие ноги и уткнувшись лицом в чужой ковёр.
Едва я успела отползти от двери, как та с силой распахнулась, едва не задев меня тяжёлым полотном.
В проёме, залитый светом из коридора, стоял Валерио. Он был уже одет — тёмные брюки, простая чёрная футболка, подчёркивающая рельеф мышц и татуировки на руках.
Он бегло, почти лениво осмотрел комнату, и, не обнаружив меня на кровати, с лёгким раздражением цокнул языком, будто его побеспокоили по пустяку.
Затем его взгляд упал на меня, прижавшуюся к стене за дверью, как затравленное животное. Он наклонил голову набок, изучая моё заплаканное, опухшее за ночь лицо с холодным, почти научным любопытством.
— Почему как маленькая плачешь? — спросил он, приседая на корточки так, что наши взгляды оказались на одном уровне. Его тон был ровным, но в нём слышалась насмешка, приправленная лёгким недоумением. Не сочувствие, а вопрос к неработающему механизму.
Я посмотрела на него, чувствуя, как новая, едкая волна горечи и бессильной ярости подступает к горлу. Слёзы снова выступили на глазах, предательски горячие.
— Посмотрела бы я на тебя, когда тебя бы украли, выставили как рабыню на аукцион, а затем вообще купили, — прошептала я, с трудом выговаривая слова, голос сорвался в надсадный шёпот.
Он не моргнул глазом.
— Почему как «рабыню»? — уточнил он, и в его тёмных глазах мелькнула быстрая, как удар ножом. — Ты и есть рабыня. По всем статьям. В документах так и будет написано, если кому-то это станет интересно.
От его спокойной, констатирующей интонации стало ещё горше.
— Легче от этого не стало, — сдавленно вздохнула я, отворачиваясь, чтобы не видеть его лица.— А ты вообще кто? Откуда у тебя столько денег, такой дом и вообще... — я обвела рукой комнату, не глядя на него. — Ты что ли, богатый папенькин сынок? Наследственность?
Его лицо мгновенно преобразилось. Маска насмешки и холодного любопытства исчезла, сменившись ледяной, абсолютной маской ярости.
Слово «папенькин» сработало как спусковой крючок, сорвав какой-то внутренний предохранитель. Он резко, словно пружина, встал во весь рост и, схватив меня за ту же руку, что и прежде, грубо рванул на ноги. Его пальцы впились в запястье с такой силой, что кости затрещали, и я взвизгнула от внезапной, ослепляющей боли.
— Что? — прошептала я, широко раскрыв глаза от неожиданной вспышки, от этого внезапного урагана в его обычно холодных глазах.
Он смотрел на меня, его взгляд, всего секунду назад, который пылал бездонным гневом, постепенно остывал, возвращаясь к своему обычному, ледяному состоянию. Затем он неестественно, почти судорожно улыбнулся, уголки губ дёрнулись, и разжал пальцы. На моём запястье остались багровые следы.
— Ничего. Ты, наверное, голодная. Пойдем, — бросил он через плечо уже на ходу и вышел в коридор, явно ожидая, что я послушно последую за ним, как собачонка на поводке.
Я не двинулась с места, вжавшись в стену.
Почему я должна идти за ним?
Из последнего упрямства, из страха, из жалких крупиц сопротивления — я и сама не знала. Но ноги отказывались слушаться.
— Анна, — его голос донёсся из коридора, спокойный, ровный, но с тонкой, как лезвие бритвы, металлической ноткой, — Не заставляй меня тащить тебя за волосы. По-хорошему прошу.
Я сжала губы до белизны, оставаясь на месте, пытаясь хоть этим доказать себе, что я ещё человек, а не вещь.
Валерио снова появился в дверях. На его лице не было ни удивления, ни злости — лишь привычная, утомлённая решимость, с какой взрослый возвращает на место уползшего ребёнка.
Он быстрым, чётким шагом подошёл, даже не глядя на моё лицо, схватил меня за ворот футболки и с силой дёрнул на себя. Ткань болезненно впилась в шею, заставив меня подавиться кашлем, а край футболки задрался, обнажив бедро и край моих простых хлопковых трусов. Его взгляд на секунду задержался на обнажённой коже с таким же оценивающим, отстранённым безразличием, с каким он разглядывал татуировки.
— Надо же, ещё и в магазин, — прокомментировал он коротко, как бы про себя, без намёка на смущение или интерес. — Все, пошли жрать. Я голодный.
И, не выпуская воротника, он резко потащил меня за собой из комнаты. Я, спотыкаясь на онемевших за ночь ногах, едва успевала за его широкими шагами. Он тащил меня, как мешок с мукой, по бесконечному мраморному коридору, и от стыда, боли и унижения в глазах снова зарябило.
Мы спустились по широкой лестнице, прошли через гостиную с высокими потолками и вышли на залитую утренним солнцем террасу. Отсюда открывался вид на ухоженный сад с фонтаном, а вдалеке виднелась бирюзовая полоса моря. В тени ажурной беседки был накрыт стол: свежие круассаны, фрукты, сыры, ветчина и дымящийся кофе.
Атмосфера была настолько мирной и идиллической, что казалась кощунственной после пережитого кошмара.
Я молча опустилась на стул напротив Валерио, вцепившись пальцами в край стола. Он уже наливал себе кофе из дымящейся турки, его движения были отточенными и спокойными, будто утренний ритуал в самом обычном доме.
— С чего такая внезапная доброта? — не удержалась я, разламывая руками круассан, но не решаясь поднести его ко рту. Рассыпчатые крошки падали на тарелку. — И ты так и не ответил, кто ты такой. Оружейный барон? Наркобарон? Или просто сумасшедший миллиардер с богом комплексом?
Валерио отпил из маленькой чашки, прежде чем ответить. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на синяках под глазами, затем он медленно, почти чувственно улыбнулся, но в глазах не было и тени веселья — только лёд.
— Доброта? — он фыркнул, ставя чашку с лёгким стуком. — Это не доброта, Анна. Это базовые потребности. Даже собаку перед выставкой кормят, чтобы та не смотрелась облезлой. А ты, — он жестом показал на меня вилкой, — Мой инвестиционный актив. За тобой нужен уход. Как за редким сортом орхидеи. Только вот пахнешь пока что дешёвой гвоздикой.
— Ты ужасен, — выдохнула я, наконец откусив кусок круассана. Он таял во рту, был свежим и воздушным, но на моём языке вкус был похож на пепел.
— Правда всегда ужасна, — парировал он, намазывая масло на хлеб. — А на счёт того, кто я... — он сделал театральную паузу, отрезая аккуратный кусок сыра. — Представь, что я садовник. Просто сад у меня... Немного больше, и сорняки я вырываю с корнем. Огнеметом. Так понятнее?
Я не сочла это за ответ. Мы ели несколько минут в гнетущем молчании, которое резало слух громче любого крика. Потом он отложил нож и вилку, сложив их идеально параллельно, и откинулся на спинку стула, изучая меня.
— Ладно, скажу иначе. Просто я ведь не животное, а джентльмен, в некотором роде. Потому я тебя задабриваю, кормлю, предоставляю крышу над головой... Чтобы потом, когда возникнет настроение, трахнуть без лишних истерик. Всё честно. Прямо как в рекламе — никакого обмана.
Я замерла, сжимая в руке нож для масла. Хрупкая сталь внезапно показалась единственным оружием в этом мире бархата и мрамора.
— Но это мышление, — проговорила я, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал комка в горле, — Совершенно не джентльмена. Джентльмен не покупает людей.
— Мне насрать на ваши книжные понятия о джентльменах, — отмахнулся он, будто отгонял надоедливую муху. — Мы, видишь ли, уже познакомились. Был даже поцелуй. Романтика.
— Поцелуй был насильный! — вспыхнула я, чувствуя, как жар стыда и гнева заливает щёки. — Это не считается!
— Но был ведь, — не унимался он, и в его глазах заплясали знакомые опасные искорки, предвещающие бурю. — И это куда больше, чем я обычно позволяю себе на первом свидании. А там, глядишь, ещё и с родителями познакомился бы... — он сделал паузу, и его лицо на мгновение стало каменным, непроницаемым, а в воздухе повисла тяжёлая, нездоровая тишина. — Хотя, чтобы познакомиться с моими, придётся либо сдохнуть тебе, либо... Выкопать могилу.
Я резко замолчала, мысленно переваривая его слова.
Значит, он сирота. Или сам их устранил?
Ледяная волна пробежала по спине.
Но тогда откуда всё это? Деньги, оружие, телохранители, власть, с которой считаются даже те уроды на аукционе? Он построил всё это сам? С нуля?
Передо мной был не избалованный наследник, а самородок, выкованный в аду. Дикий зверь, проложивший себе путь к вершине когтями и зубами.
Он наблюдал за сменой выражений на моем лице, и его губы снова растянулись в улыбке, лишённой тепла, больше похожей на оскал.
— Что, русская Аня, испугалась? Не бойся. Пока ты ведёшь себя прилично, ты будешь есть круассаны и любоваться морем. А теперь доедай. У меня дела.
— И никакого свидания не было, — проворчала я, с силой отламывая ещё кусок круассана и закидывая его в рот, словно пытаясь заглушить едой горечь своих слов. — Ты просто меня купил. Как вещь. На чёрном рынке. Это антиверсия свидания.
Валерио отпил кофе, его взгляд заиграл каким-то странным, почти озорным огоньком.
— Скажешь тоже, «антиверсия», — он усмехнулся, растягивая слово. — Ну что ж, значит, после моих дел, так уж и быть, я исправлю эту досадную оплошность и устрою нам настоящее. Свидание. — Он отставил чашку и задумался, постукивая длинными пальцами по столешнице. — Любишь лошадей? Я видел у тебя на спине татуировку с лошадью. Уродлива, правда, линии кривые, но... Да ладно, о вкусах не спорят.
Я нахмурилась, чувствуя, как защитная броня гнева даёт трещину от этого неожиданного поворота.
— Значит, это ответ, что любишь, — заключил он, не дождавшись моего возражения. — Ну вот и отлично. Покатаю тебя на лошадях. Ну, как покатаю... Посажу в седло, буду вести под уздцы. Это ты сочтешь за свидание? — Он снова наклонился через стол, подперев голову рукой, и уставился на меня с притворной серьезностью, в которой, однако, читался неподдельный интерес к моей реакции.
Странный мужчина. Очень странный мужчина.
В его поведении была какая-то шизофреническая логика: то холодный и жестокий, то вдруг заводит речи о свиданиях и лошадях, словно пытался выстроить некое подобие нормальных отношений на фундаменте из насилия и торговли людьми.
— Это всё равно не будет свиданием, — упрямо пробормотала я, опуская взгляд в тарелку. — И никуда я с тобой не поеду.
Он не ответил сразу, просто продолжал изучать меня своим тяжёлым, проницательным взглядом, будто пытался разгадать код к моему сопротивлению.
Под этим взглядом я почувствовала себя ещё более уязвимой, обнажённой, чем под пристальными взорами на аукционе.
— Сколько тебе лет, хотя бы? — тихо спросила я, больше чтобы разрядить напряжённость, чем из реального любопытства.
— Мне? — он откинулся на спинку стула, приняв расслабленную позу, положив ногу на колено. — Сорок.
Я подавилась куском апельсина и закашлялась, чувствуя, как глаза наливаются слезами от напряжения.
Он выглядел моложе. Гораздо.
Лицо без морщин, энергия, бьющая через край, — всё выдавало в нём человека не старше тридцати.
Он наблюдал за моей реакцией, и по его лицу скользнула ухмылка, хитрая и довольная.
— Шучу. Расслабься. Мне двадцать три.
Двадцать три.
Всего на три года старше меня. И уже имеет такую власть, такое состояние, такую тёмную ауру, которая, казалось, должна была формироваться десятилетиями.
Этот факт не принес облегчения. Напротив, он сделал Валерио ещё более пугающим. Он не был продуктом унаследованного богатства или долгой карьеры.
Он был тем, кто сумел построить империю, основанную, судя по всему, на насилии и торговле людьми.
И в двадцать три года он купил себе живую девушку, чтобы катать её на лошадях?
Мир перевернулся с ног на голову, и я оказалась в самой его сердцевине, в пасти у этого юного, но уже такого старого душой монстра.
Мы доели в тягостном молчании. Валерио отпил последний глоток кофе, отставил чашку и поднялся. Его взгляд скользнул по мне с головы до ног, быстрый и оценивающий, как будто проверял, не помялась ли я за завтраком.
— У меня дела, — объявил он, поправлял манжет дорогих часов, словно только что провёл деловую встречу, а не обсуждал со своей пленницей татуировки и свидания. — А тебя Ренато отвезёт в бутики. Купишь себе всё, что нужно. Одежду, обувь, нижнее бельё. Всё. Чтобы выглядела прилично.
С этими словами он развернулся и ушёл, не оглядываясь.
Я даже не успела ничего возразить, не успела крикнуть, что мне ничего от него не нужно.
Приказ был отдан, и дискуссия считалась закрытой.
Как по мановению тёмной палочки, из ниши у стены материализовался Ренато. Его массивная фигура возникла бесшумно, и он остановился в двух шагах, сложив руки за спиной.
— Пора ехать, — коротко бросил он, и его низкий, хриплый голос прозвучал как скрежет замка в тюремной двери.
Я молча кивнула и пошла за ним только в одной футболке.
А какой был смысл сопротивляться? Что я могла сделать против его охраны здесь и сейчас? И что я вообще могла противопоставить Валерио?
Если в двадцать три года он обладал такой властью, деньгами и безнаказанностью, то любые мои попытки бунта были бы смешны и бесполезны.
Скорее всего, он просто мажор, — попыталась я убедить себя, — получил всё в наследство и теперь крутит понты, играя в гангстера.
Но одно я знала точно.
Такая уверенность, такое холодное спокойствие не купишь вместе с особняком. Это выковывается в боях, пусть и не тех, что видны глазу.
Мы сели в чёрный внедорожник. На водительском месте сидел незнакомый мне мужчина. Машина тронулась, и я уставилась в окно. По улицам Барселоны текли потоки машин и людей. Где-то здесь, возможно, сейчас ехал автобус с моей группой. Настя, наверное, уже подала заявление в полицию. Жанна, наверное, волнуется. А я сидела здесь, в машине похитителя, и ехала покупать одежду на его деньги.
Абсурдность ситуации вызывала горькую, беззвучную икоту.
Перед глазами снова встали образы аукциона. Та девочка с пустыми глазами и номером девять на груди.
Куда её увезли? Что с ней сейчас? А другие?
Чувство вины и собственного бессилия сжало горло. Я могла только сидеть и смотреть, как мелькают улицы, по которым я так мечтала гулять свободной.
Мы подъехали к роскошному бутику. Ренато открыл мне дверь, и, едва я вышла, к нам тут же присоединились ещё двое охранников.
Теперь меня окружала целая свита из четырёх человек. Иллюзия возможного побега окончательно растворилась.
Я была ценным активом, за которым тщательно следили.
Переступив порог бутика, я на мгновение застыла. Внутри пахло дорогой кожей и парфюмом. Консультанты с заученными улыбками бросились навстречу, но, увидев моих «попутчиков», отступили, уступая дорогу.
И тогда во мне что-то щёлкнуло. Отчаяние сменилось холодной, почти истерической решимостью.
Хорошо. Хочешь, чтобы я выглядела «прилично»?
Я направилась к стойкам с платьями. Не просто к тем, что попроще, а к самым заметным — вечерним, с вышивкой, от известных дизайнеров. Затем — шорты из самой мягкой кожи, шёлковые топы, кашемировые кардианы.
Я брала всё, что попадалось на глаза и стоило дорого. Я складывала вещи в руки консультантки, которая всё больше расплывалась в улыбке.
Пусть тратится.
Потратил четыреста тысяч евро за меня?
Отлично. Теперь потратит ещё столько же на меня. Пусть платит за каждый мой вздох, за каждую унизительную минуту в этом кошмаре.
Мы вышли из бутика, и теперь уже не я, а охранники были обвешаны многочисленными пакетами с логотипами дорогих брендов. Картина была сюрреалистичной: четверо суровых мужчин в чёрном, несущих горы шёлковых платьев и кожаных курток, — словно свита, следующая за капризной, но пленной принцессой.
Я молча села в машину и снова уставилась в окно. Но теперь вид солнечной Барселоны не вызывал ничего, кроме горечи и раздражения. Яркие краски, смеющиеся люди, уличные музыканты — всё это казалось злой насмешкой.
Эта Испания меня бесит.
Это больше не моя мечта. Совершенно не моя. Страна, которую я так жаждала увидеть, навсегда оказалась отравлена воспоминаниями о страхе, насилии и унижении.
Время текло странно, растягиваясь и сжимаясь. Без телефона я чувствовала себя отрезанной не только от мира, но и от самого времени.
— Сколько время? — тихо спросила я у Ренато, сидевшего рядом.
— Достаточно, — последовал его лаконичный, ничего не значащий ответ.
— А точнее? — я нахмурилась, чувствуя, как нарастает раздражение.
Он на секунду взглянул на свои часы.
— Почти четыре.
Я отвернулась к окну.
Четыре часа дня. Где-то сейчас моя группа, наверное, возвращается с экскурсии, строит планы на ужин.
Острая, режущая тоска сжала сердце, и по щеке скатилась предательская слеза. Я резко смахнула её тыльной стороной ладони, злясь на свою слабость.
Вскоре мы подъехали к особняку. Его белоснежные стены, увитые бугенвиллией, теперь выглядели не как символ роскоши, а как стены тюрьмы.
— Анна, — голос Ренато вернул меня к реальности. — Ты живёшь теперь в другой комнате. Я покажу тебе.
Мы вошли внутрь, поднялись по лестнице на второй этаж. Охранники проследовали за нами, занося мои покупки. Ренато открыл одну из многочисленных дверей и впустил меня внутрь.
Комната была большой, даже роскошной. Большая кровать с балдахином, резной шкаф, туалетный столик с большим зеркалом, дверь, ведущая, как я предположила, в собственную ванную. Всё было выдержано в спокойных, пастельных тонах.
Ренато вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась одна среди пакетов с одеждой, которая должна была сделать меня «приличной».
Я подошла к окну. Оно выходило в тот самый ухоженный сад, который я видела с террасы.
Вид был прекрасным, идиллическим. Но решётка на окне, пусть и ажурная, кованая, служила безжалостным напоминанием: каким бы красивым ни было это место, оно оставалось клеткой.
Затем я решила одеться. Сидеть вечно в одной его футболке, пахнущей чужим парфюмом и моим страхом, было невыносимо.
Это напоминало о его власти, о его прикосновениях. Мне нужно было хоть что-то, что принадлежало бы мне — даже если это «моё» было куплено на его деньги.
Я разорвала плёнку с одного из пакетов и достала оттуда простые хлопковые шорты и лёгкую майку-топ. Ткань была мягкой и нейтральной, без намёка на ту вульгарность, в которую меня нарядили для аукциона.
Сняла футболку Валерио и с облегчением надела новые вещи. Затем подошла к туалетному столику. В зеркале на меня смотрело бледное лицо с тёмными кругами под глазами.
Я взяла расчёстку, лежавшую рядом, и стала расчёсывать свои чёрные волосы, распутывая сбившиеся за ночь пряди. Каждое движение было механическим, но в нём был странный, успокаивающий ритм.
Это было простое, человеческое действие, которого меня лишили последние сутки.
Потом я собрала волосы в высокий хвост, туго стянув их у основания. Так было практичнее. Так я чувствовала себя собраннее, хоть на йоту, но сильнее.
Я посмотрела на своё отражение. Девочка из Москвы, тату-мастер с мечтой об Испании, исчезла. Её место заняла бледная, испуганная тень в дорогой, но чужой одежде, запертая в золотой клетке на краю чужого рая. Но в её глазах, пусть и на дне, всё ещё тлела искра.
Искра ярости, страха и упрямого желания выжить.