Его плен. Пленённая.

Машина была звуконепроницаемым саркофагом, плывущим сквозь бархатную испанскую ночь. Тишина в салоне была гнетущей, физически осязаемой, её нарушал лишь низкий, ровный гул мотора, словно отдаленное сердцебиение какого-то металлического чудовища.

Я сидела, вжавшись в угол, стараясь занять как можно меньше места, стать невидимкой. Сквозь ресницы, украдкой, я следила за Валерио.

Он сидел напротив, развалившись с небрежной грацией большого хищника. Его длинные пальцы с тонкими, изящными фалангами отбивали неторопливую, невеселую дробь по ручке двери. Взгляд был остекленевшим, отсутствующим, устремленным в бесконечную вереницу проплывающих за тонированным стеклом огней — жёлтых, оранжевых, белых.

Они скользили по его лицу, высвечивая на мгновение высокие скулы, резкую линию подбородка, и снова погружали его в тень. Казалось, он забыл обо мне, уйдя в какие-то свои, недоступные никому дали.

А потом это случилось.

Резко, без всякого перехода, будто невидимая пружина разжалась внутри него, он повернул голову. И его взгляд, тяжелый и аналитический, как скальпель, упал на меня.

Не на моё лицо, а на меня целиком, будто снимая мерки.

Он медленно, с невыносимой пристрастностью скользнул по моим сцепленным пальцам, переполз на плечи, где из-под лямок отвратительного топа проглядывали сине-черные узоры татуировок, пробежался по спине, впившейся в кожу сиденья.

Время замедлилось, и каждый момент этого молчаливого осмотра отдавался в висках отдельным, гулким ударом.

Потом, без тени предупреждения, его рука метнулась вперёд. Тёплая, с сухой кожей, она схватила меня за запястье, и с непререкаемой силой притянула мою руку к себе.

Он разглядывал рисунки на коже не как искусство, а как клеймо, как шифр, который ему предстояло разгадать.

— Аучь! — я невольно скривилась, и мой голос прозвучал жалко и глухо в этой гробовой тишине. Боль была не только физической — это было больно от самого этого грубого, унизительного вторжения.

— Не дёргайся, — его голос был ровным, спокойным, почти ленивым, но каждое слово обладало весом свинцовой плиты. Оно давило, парализовало. — Мешаешь.

Я попыталась вырвать руку, сделала резкое, паническое движение. Но его пальцы, казалось, вросли в мою кожу, сомкнулись вокруг запястья стальными клещами.

Все мои усилия разбились о его абсолютную, непоколебимую силу.

— Отстань! — голос мой сорвался на визгливую, беспомощную ноту. — Нельзя так хватать людей!

— Можно, — он даже не удостоил меня взглядом, продолжая изучать татуировки, будто читая по ним мою судьбу. — Я купил тебя, а не билет в кино. Всё, что тут есть, — его пальцы слегка сжали мою руку, подчеркивая смысл, — Теперь моё. И эти картинки тоже.

— Отвали! Мы даже не знакомы! — это был мой последний, жалкий бастион, крик о том, что между нами ещё существуют хоть какие-то призрачные нормы.

И вот тогда он наконец поднял на меня взгляд. И в этих тёмных, бездонных глазах, как вспышка, вспыхнула весёлая, опасная искорка. Уголок его рта дрогнул в намёке на улыбку, полную предвкушения и циничного веселья.

— А, ну это мы исправим.

Он двинулся так резко, что я даже не успела среагировать. Одно его движение — и он был уже рядом, заполняя собой всё пространство, весь воздух. Его тело грубо прижало меня к холодной коже сиденья, лишая возможности дышать, двигаться. Его рука всё так же держала моё запястье, пригвоздив его к месту. А потом его губы, твёрдые и безжалостные, обрушились на мои.

Это не было поцелуем.

В нём не было ни страсти, ни нежности, ни даже простого желания. Это был акт захвата территории. Опись собственности. В нём была сокрушительная сила обладания, которое не просит разрешения, а просто берёт, потому что может.

Мир сузился до этого прикосновения, до этого гула в ушах и до леденящего ужаса от понимания: вот так, вот с такой лёгкостью, с меня сдирают последние покровы человеческого достоинства.

— Ты что творишь?! — я попыталась оттолкнуть его, но мои ладони уперлись в каменные мышцы плеч, бессильно скользнули по шелку рубашки.

Он даже не дрогнул.

— Знакомлюсь, — он прошипел прямо в губы, и его дыхание, горячее и чужое, стало единственным воздухом, которым я могла дышать. — Так нормально? Или тебе цветы сначала подарить? Букет алых роз, может? — Его голос был сладким ядом, насмешкой над всем, что было во мне нормального, человеческого.

Его рука, тяжелая и властная, скользнула по бедру, заскользила под тонкую ткань юбки.

Ледяная волна паники сдавила горло.

Я рванулась назад, и затылок с глухим стуком ударился о стекло. В глазах помутнело от боли и ужаса.

— Да ты псих!

— Что? — он отстранился на сантиметр, сделав удивлённое детское лицо, но в его глазах плясали черти. — Я просто проверяю, всё ли на месте. — Его пальцы впились в мою кожу с откровенной собственнической грубостью. — А то вдруг тебя до меня уже разбирали. Надо же убедиться, что товар целый.

Отвращение, жгучее и тошнотворное, подкатило к горлу.

Я с силой, до боли, вытерла губы тыльной стороной ладони, пытаясь стереть его прикосновение, его вкус. Потом, не думая, сдавленно плюнула на пол салона.

Его лицо исказилось. Не гнев, а нечто более стремительное и опасное — вспышка чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Его рука снова метнулась вперед, пальцы сжали мой подбородок с такой силой, что кости затрещали.

Он притянул мое лицо к своему так близко, что я увидела мельчайшие золотые искорки в его темных главах, почувствовала тепло его кожи.

— Я тебе противен? — прошептал он, и в его шепоте было что-то ломкое, хрупкое.

— Да, — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, не в силах и не желая лгать.

Он криво улыбнулся. Это была улыбка без тени тепла, лишь обнаженный оскал власти.

— Свыкнешься. — Он провёл кончиком языка по моим губам, медленно, оскверняя, заставляя меня содрогнуться от нового приступа тошноты. — Всё, формальности соблюдены. Теперь мы знакомы. Я — Валерио. Ты — Анна. Я богатый. Ты — моя. — Он отпустил мой подбородок, откинулся на спинку сиденья, его взгляд стал отстраненным, будто только что подписал деловой контракт. — Всё просто.

А в этот момент машина резко остановилась. Я подняла взгляд — и дыхание перехватило. За стеклом, подобно миражу, вырос он — огромный, ослепительно-белый особняк в чистейшем испанском стиле.

Он стоял в окружении буйной, ухоженной зелени, его строгие линии и арочные окна дышали неслыханной роскошью, безмятежным покоем и той незыблемой силой, что исходила от самого Валерио.

Валерио вышел из машины первым, не оглядываясь. Ренато открыл мне дверь, и я медленно выбралась наружу, застыв на месте, словно парализованная. Ночной воздух был тёплым, но не мог прогнать внутренний холод. Ренато грубо схватил меня за локоть и поволок к массивной дубовой двери особняка.

Валерио шёл впереди, небрежно расстёгивая на ходу свою рубашку, словно возвращался с обычного рабочего дня.

Мы переступили порог, и меня окутала прохладная, тихая атмосфера богатства и власти.

Внутри ходили люди — слуги в безупречной форме, телохранители, застывшие у стен. Одному из них Валерио протянул пистолет, и тот тут же подал ему глянцевый журнал.

Мельком я успела заметить обложку: на ней был снимок мужчины и девушки в пышном красном свадебном платье. Заголовок гласил что-то про «Нью-Йоркский» — больше я разглядеть не успела.

Валерио, пробежав глазами страницу, оскалился в беззвучном, холодном смехе и, не глядя, отдал журнал обратно.

— Утилизировать, — бросил он через плечо, и один из людей тут же скрылся с изданием, словно растворившись в полумраке холла.

Мне было плевать на эту его театральную драму с журналом.

Я пыталась осмыслить масштаб своего нового заточения — этот дворец с лепниной и мрамором, где каждый предмет кричал о деньгах и власти, был всего лишь клеткой получше. Но Валерио снова грубо ворвался в мои мысли, его пальцы с стальной хваткой впились в моё запястье.

— Ты... — начала я, пытаясь вырваться, но его захват лишь усилился.

— Я мо-гу, — резко, по слогам, отчеканил он, не останавливаясь и не глядя на меня, словно таща за собой сумку. — Мы познакомились. Помнишь?

Он поволок меня за собой по мраморной лестнице, и наши шаги отдавались гулким эхом в поднебесье холла. Затем он распахнул тяжёлую дубовую дверь и буквально вшвырнул меня в комнату.

Я замерла на пороге, сердце провалилось куда-то в пятки.

Нет. Только не это.

Помещение было огромным, с роскошной кроватью под балдахином и панорамным окном, за которым утопало в ночи буйство тропического сада. Валерио, наконец, отпустил мою руку, на которой уже проступали красные следы от его пальцев.

— Ты воняешь, — отрезал он, сбрасывая с себя наконец дорогую рубашку. — Помойся. И переоденься. В этом твоём тряпье ходить стыдно.

— Внезапно побеспокоился о моём комфорте? — я не смогла сдержать ядовитый сарказм, дрожа от унижения.

Он повернулся, и в его глазах не было ничего, кроме плотоядного, изучающего интереса, будто я была диковинным зверем.

— Я тебя трахнуть хочу, — просто и безэмоционально констатировал он. — А грязную — негигиенично.

У меня подкосились ноги, в глазах потемнело.

— Русских у меня ещё не было, — он сделал шаг ближе, его взгляд скользнул по моим татуировкам. — Интересно, вы там все такие колючие, или только ты? — Его губы искривились в подобии улыбки. — Стонете так же громко, как и убегаете?

Он схватил меня за руку и коротким, решительным движением поволок через всю спальню. Распахнув одну из дверей, он жестом показал внутрь на огромную, сверкающую белым мрамором и хромом ванную комнату, после чего просто сунул мне в руки сложенную чёрную футболку.

— После того как помоешься, просто надень это и всё, — бросил он, и в его голосе сквозило нескрываемое раздражение, будто я отвлекала его от крайне важных дел. — А то ходишь тут как шлюха, — фыркнул он и, не дав опомниться, буквально втолкнул меня в ванную, резко захлопнув дверь с таким звуком, будто защёлкнулся замок тюремной камеры.

Я стояла в центре роскошного помещения, как в транзе. Механическими движениями сбросила с себя жалкие лоскутья юбки и топа, включила воду и шагнула под почти обжигающие струи.

Я не мылась, я просто стояла, уставившись в кафельную стену, чувствуя, как вода смывает грязь, но не может смыть ощущение его прикосновений.

У него вообще нет фильтра? Совершенно?

Промывшись, я натянула на себя просторную футболку. Ткань была мягкой, дорогой, но пахла чужим, навязчивым ароматом стирального порошка — словно сам воздух здесь принадлежал ему.

Я промокнула волосы полотенцем и, сделав глубокий, дрожащий вдох, словно собираясь нырнуть в пучину, вышла обратно в спальню.

Валерио лежал на огромной кровати, закинув руки за голову, и безучастно смотрел в потолок, словно видел там нечто невидимое для меня. Услышав мои шаги, он повернул голову. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по мне, по футболке, которая висела на мне как мешок, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

Ни удивления, ни одобрения, ничего.

— Всё, — он коротко, почти лениво махнул рукой в сторону двери в коридор, словно отмахиваясь от надоевшей мухи. — Вали отсюда. Найдешь себе может где комнату. Мне плевать. Свали.

Я замерла на месте, словно корнями вросла в паркет. Мозг отказывался обрабатывать этот резкий, абсолютно нелогичный поворот.

Секунду назад он покупал меня, тащил сюда, говорил о своих намерениях, а теперь вот это?

Он был не просто странным. Он был абсолютно непредсказуемым, нестабильным, как ураган, меняющий направление без всякой причины.

— Ты охренел? — прошептала я, и в голосе моем звенела не только ярость, но и полная, беспомощная растерянность.

— Ага.

Он мгновенно поднялся с кровати. Молниеносно, без единого лишнего движения. Он был только в боксерах, и теперь я увидела его тело во всех подробностях — сплошь покрытое сложными, мрачными татуировками, которые спускались по рукам, плечам, спине, но, как я тогда и заметила на набережной, не затрагивали грудь, оставляя посредине чистый участок кожи. В тот раз его расстёгнутая рубашка просто скрыла их.

Его движения были полны хищной грации, каждой мышцей, каждым сухожилием. Я инстинктивно рванулась прочь, к двери, но он был быстрее. Его рука, словно капкан, снова схватила меня за запястье, и на этот раз боль была острой, почти хрустящей.

Он не стал ничего говорить, не стал кричать или угрожать. Просто с той же леденящей эффективностью развернул меня, толкнул в спину по направлению к двери, распахнул её и вытолкнул в полумрак коридора.

Я едва успела переступить порог, как дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, финальным щелчком, прозвучавшим как приговор.

Я осталась стоять одна в длинном, слабо освещенном коридоре. Холодный мрамор под босыми ногами, чужая футболка, мокрые волосы, прилипшие к шее, и внутри — ледяная, всепоглощающая пустота, в которой тонули и ярость, и страх, и сама способность что-либо понимать.

Я попала в ловушку к человеку, в котором сочетались непредсказуемая ярость, абсолютная власть и тело, рассказывающее истории, которые я боялась услышать.

В приступе бессильной ярости я с размаху пнула дверь его спальни пяткой. Острая боль тут же пронзила ногу, заставив меня громко застонать.

Схватилась за ушибленное место и заскакала на одной ноге по холодному мраморному полу коридора, сжимая зубы от боли и унижения.

— Чёртова Испания! — прошипела я яростно, хотя понимала, что дело не в стране, а в том монстре, что прятался за этой дверью.

И теперь куда? Куда мне идти?

Этот особняк был лабиринтом, тюрьмой, из которой не было выхода.

Острая, детская тоска сжала горло.

Хочу домой. Хочу к маме... Но дом был за тысячу километров, а я — в футболке своего похитителя в чужом роскошном кошмаре.

Не зная, что делать, я просто побрела прямо по бесконечному коридору, надеясь наткнуться на кого-то.

Кто что? Поможет? В этом месте?

И вот, повернув за угол, я увидела Ренато. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в окно на ночной сад.

Казалось, он меня ждал.

— И куда мне идти? — выдохнула я, и голос мой дрогнул, выдавая всю мою растерянность и отчаяние.

Он медленно повернул голову. Его взгляд был таким же пустым и невыразительным, как и всегда.

— Туда, — он коротко ткнул пальцем в одну из многочисленных дверей, ничем не отличавшихся от других.

Не было сил спорить или задавать вопросы.

Я просто покорно подошла к указанной двери, нажала на ручку и вошла внутрь. Комната оказалась небольшой, но уютной, с кроватью, комодом и своим собственным крошечным санузлом.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. И тут же, словно плотина прорвалась, слёзы хлынули из моих глаз. Я прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол, обхватив колени руками. Тихое, прерывистое рыдание сотрясало всё тело.

Всё — страх на аукционе, унижение, боль, непонимание, ужас перед Валерио — всё это обрушилось на меня сразу.

Я была одна, в чужом месте, в чужой стране, и единственный, кто «владел» мной, только что вышвырнул меня, как надоевшую игрушку.

А завтра... Что будет завтра?

Я не знала.

— Мама... — вырвалось у меня жалобным, детским писком, голос срывался от слёз, и я задыхалась, захлёбываясь собственной болью.

Я сидела на холодном полу в чужой комнате, в чужой стране, и всё, чего я хотела, было до невозможности просто и теперь — недостижимо.

Хочу просто домой.

Не в этот роскошный особняк, пахнущий чужим богатством и опасностью, а в свою маленькую квартиру в Москве, где на плите шумят блины, а за окном — знакомый пасмурный пейзаж.

К Яне. Чтобы она сейчас вошла с своей ухмылкой, обняла и сказала какую-нибудь дурацкую шутку, от которой станет хоть чуточку легче.

К папе, к маме. Чтобы папа молча, но крепко обнял, как тогда в аэропорту, а мама прижала к себе и прошептала, что всё будет хорошо, как она всегда это делала. Чтобы снова услышать их голоса, полные заботы, а не ужаса.

В свою студию. К жужжанию машинки, запаху краски и зелёного мыла, к чувству, когда под твоими пальцами рождается что-то настоящее, твоё, а не это ощущение себя вещью, купленной и выброшенной за ненадобностью.

Горькие, солёные слёзы текли по лицу, капая на мягкий ворс ковра. Я обхватила голову руками, пытаясь спрятаться от реальности.

— За что? — прошептала я в пол, голос сорвался в надрывный шёпот. — За что мне всё это? За что?

Я не кричала. Я просто сидела и плакала, тихо и безнадёжно, пока слёзы не высохли, оставив после себя лишь пустоту и ледяной страх перед тем, что ждёт меня за стенами этой комнаты, когда Валерио снова вспомнит о своём «дорогом товаре».

Ведь я даже никому и позвонить не могу.

Эта мысль вонзилась резко. Здесь, в этих стенах, я была абсолютно отрезана от мира.

Отрезана от них.

Что будет с мамой и папой, когда я не вернусь из отпуска?

Сначала — надежда. «Задержался рейс», «проблемы со связью». Потом — тихая паника. Звонки в турфирму, в посольство. А потом леденящий душу ужас. Тишина. Пустота в их доме, которую ничем не заполнить.

Они будут ждать. Сначала у подъезда, потом — у окна, всматриваясь в лица прохожих. Мамины глаза, всегда такие добрые, будут медленно угасать. А папа он будет молчать, сжимая кулаки, корить себя за каждую нашу ссору, за каждое несказанное слово. Их жизнь превратится в бесконечное ожидание, которое никогда не закончится.

А моя группа? Настя, Жанна.

Они поднимут тревогу. Будут искать. Но что они смогут найти? Следы оборвутся на той тёмной улице. Я стану ещё одной строчкой в отчёте полиции — «пропала без вести при невыясненных обстоятельствах». Историей, которую будут с опаской пересказывать туристы.

И самый чёрный, самый безысходный исход начал вырисовываться в сознании, холодный и неотвратимый.

Меня объявят погибшей. В России без тела. Без последнего пристанища. Будет церемония, купят гроб, опустят в землю пустоту. На могиле поставят памятник с моим именем, куда мама будет приносить цветы и говорить с холодным камнем.

А в это время... Я буду здесь. В Испании, которая должна была стать моей мечтой.

Я буду умирать здесь — медленно, по частям, каждый день, теряя себя в этом золотой клетке.

Моё настоящее тело, моё сознание, моя душа будут тлеть в заточении, пока там, в далёкой Москве, будут оплакивать мой призрак.