Его плен. Пленённая.

Мы поднялись по лестнице, и она вывела нас в большое, поражающее своим контрастом помещение. После сырых подвалов это выглядело как дворец: высокий потолок с лепниной, дорогие ковры, массивные люстры, отбрасывающие приглушённый свет. По залу были расставлены богатые кресла и диваны, и на многих из них уже сидели мужчины. Они были разными — тучные, с отвисшими щеками, тощие, с хищными взглядами, пожилые, с потухшими глазами, и молодые, с холодной жестокостью в чертах.

Каких только не было.

Противно.

Меня буквально тошнило от этого зрелища. Воздух был густым от смеси дорогого парфюма, сигарного дыма и чего-то ещё, какого-то тёмного, животного возбуждения.

Меня вели к невысокой сцене, где стоял одинокий столик — видимо, для аукциониста. Мужчины провожали нас взглядами. Некоторые откровенно облизывались, рассматривая товар, другие лениво курили, беседуя друг с другом, как на светском приёме.

Я смотрела на всё это, чувствуя, как ноги становятся ватными.

Поднявшись на сцену, я увидела устроенные прямо в полу массивные металлические оковы с цепями. Видимо, для пущей надёжности. И только сейчас, окинув зал взглядом, я заметила оружие. Оно было у некоторых мужчин в зале, заткнутое за пояс, и, наконец, я разглядела внушительную кобуру на поясе у самого Луиса.

И зачем тогда эти дурацкие оковы, если у вас целый арсенал?

«Придурки», — с бессильной яростью подумала я.

Меня подвели к одной из пут и, щёлкнув массивным замком, пристегнули цепь к лодыжке. Холод металла обжёг кожу. Я подняла взгляд на зал. Мужчин было много, может, дюжина, а может, и больше.

Они прибывали.

— Будь хорошей девочкой, Анна, — Луис наклонился ко мне, его шёпот был противен и фамильярен. — Держись достойно. Может, повезёт, и тебя купит кто-то... Более адекватный в своих фантазиях. Будешь жить почти как у людей.

— Зачем вы это делаете? — выдохнула я, глядя ему прямо в глаза, в которых не было ни капли раскаяния.

— Деньги, милая, — коротко и просто ответил он, как будто объяснял очевидную истину. — Просто деньги.

Он спустился со сцены и затерялся в толпе. Я осталась стоять, прикованная, под пристальными, оценивающими взглядами. На сцену поднимали других — девушек, молодых парней. К нам подошла та самая, хорошо одетая женщина и, не глядя в глаза, приклеила мне на грудь, чуть ниже ключицы, небольшой белый стикер с чёрной цифрой восемь.

Я была товаром под номером восемь.

Потом она подошла к той двенадцатилетней девочке. Та стояла, безучастная, словно во сне. Женщина приклеила ей стикер с цифрой девять. Девочка даже не вздрогнула. Мальчикам, которых привели следом, тоже прикрепили номера.

Ледяной ужас сковал меня прочнее любой цепи. Неужели... Неужелт кто-то посмотрит на этого ребёнка с пустыми глазами и поднимет руку, чтобы купить её? Мир перевернулся с ног на голову, обнажив самое своё гнилое, чудовищное дно. И мы все, от мала до велика, были здесь, на этом дне, разложенные по номерам.

Время растянулось в мучительном ожидании. Зал постепенно заполнился до отказа. Шёпот, смешки, звон бокалов — всё это сливалось в оглушительный гул, от которого звенело в ушах. Я больше не смотрела на них, уставившись в одну точку на краю сцены, пытаясь отстраниться, спрятаться в себе. Но это было невозможно.

— Добрый вечер, господа! — раздался бодрый, почти праздничный голос аукциониста. — Приветствую вас на нашем скромном торжестве! Как видите, выбор сегодня более чем достойный, потому советую выбирать с умом — лучшее разбирают первыми!

В зале раздался одобрительный, жуткий смех.

Мои пальцы непроизвольно вцепились в край короткой юбки.

— Что ж, не будем терять времени! — объявил он, и в его голосе зазвенел азарт. — Начинаем!

И начался ад.

Аукционер выкрикивал не имя, а номер. Затем он объявлял стартовую цену, и в том же духе, словно описывая породу собаки, кратко характеризовал «лот»:

«Номер пятнадцать! Выносливый, здоровый, родом с промышленных окраин Манчестера!» или «Номер семнадцать! Гибкая, обучена основам, из солнечного Бангкока!».

Я с ужасом осознала, что нумерация шла не по порядку. Он начал с номера двадцать первого.

Двадцать один...

Значит, нас здесь, на этом аукционе, больше двух десятков.

Эта мысль повергла в очередную пучину отчаяния.

Голоса в зале выкрикивали суммы. Одни — спокойно и деловито, другие — с похабным смешком. Каждый щелчок замка, когда с кого-то снимали оковы и уводили со сцены к новому «хозяину», отдавался в моём сердце ледяным уколом. Мальчишки шли спокойна, а вот девочки визжали и плакали.

И вот дело дошло до неё.

— Номер девять! — голос аукциониста стал слаще, заискивающим. — Лот исключительный! Молодая, свежая, послушная. Родом из Соединённых Штатов, Лос-Анджелес! Прелесть, не правда ли? Начинаем со ста тысяч евро!

Я невольно подняла голову и посмотрела на девочку. Она стояла, опустив взгляд, её маленькие плечики безвольно опущены. Она была так же прикована, как и я. Кто-то в зале, толстый мужчина с сигарой, тут же поднял планку.

За ребёнка.

За двенадцатилетнего ребёнка шёл торг.

В горле встал ком. Мир окончательно потерял всякие ориентиры добра и зла. Это было чистое, концентрированное зло, и я была его частью.

— Двести пятьдесят тысяч, — раздался твёрдый, деловой голос из первого ряда.

Я невольно подняла голову. Это был тот самый мужчина, который выглядел солидно — в дорогом костюме, с холодными, но ясными глазами. В них не было того животного, похабного возбуждения, что светилось у других. Он смотрел на девочку с тем же выражением, с каким рассматривал бы антикварную вазу. И от этого становилось лишь страшнее.

— Двести пятьдесят раз! Двести пятьдесят два! Двести пятьдесят три! — аукционер почти пел, его молоток завис в воздухе и с сухим стуком обрушился на стол. — Продано за двести пятьдесят тысяч евро! Поздравляем!

Зал взорвался аплодисментами. Это были не просто хлопки — это был гул одобрения, праздника для извращённых душ. Девочку, мою маленькую соседку по клетке, отцепили от оков и повели с опущенной головой к тому самому мужчине. Он кивнул своему охраннику, и тот, взяв ребёнка за плечо, направился к выходу. Её жизнь только что была оценена, продана и куплена.

И сейчас я...

Сейчас буду я.

— А теперь, господа, — аукционер поднял руку, и зал постепенно затих. — Тишину, тишину! Особенный лот требует особого внимания.

Моё сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, его стук слышен по всему залу. Я инстинктивно сгорбилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, словно это могло меня спасти.

— Номер восемь! — его голос зазвенел, и я почувствовала, как десятки глаз уставились на меня. Лучи прожекторов, казалось, выжигали кожу. — Редкая красота с востока! Высокая, стройная, молодая. Покорная... Или научится. И с уникальными рисунками на теле, прямо из России! Начальная цена — двести тысяч евро!

Удар молоточком прозвучал для меня как выстрел. И тут же из зала, словно град, посыпались цифры.

— Двести десять!

— Двести двадцать пять!

— Двести сорок!

Голоса перекрывали друг друга — хриплые, молодые, старые, полные алчности и похоти. Я стояла, прикованная, под этим шквалом, и с каждой новой цифрой, выкрикиваемой в тишине зала, во мне умирала последняя надежда. Они торговались за моё тело, за мою жизнь, как на базаре за кусок мяса.

— Двести восемьдесят! — кто-то выкрикнул из глубины зала, и в голосе слышалась последняя, отчаянная надежда.

— Двести восемьдесят раз! Двести восемьдесят два! — почти пропел аукционер, его пальцы нервно перебирали край стола, чувствуя, как накаляется атмосфера.

— Триста пятьдесят, — раздался новый голос.

Он прозвучал негромко, но с такой спокойной, леденящей уверенностью, что на мгновение в зале воцарилась абсолютная тишина. Я инстинктивно подняла голову, пытаясь найти владельца этого голоса среди моря безликих теней и жадных лиц.

Но в полумраке за прожекторами я не могла никого разглядеть.

— Триста шестьдесят! — кто-то другой, явно раздражённый, выкрикнул цену и даже встал, пытаясь продемонстрировать свою решимость. Его лицо исказила злобная гримаса.

— Четыреста, — тот же спокойный, весомый голос отозвался снова, не повышая тона. В нём не было ни вызова, ни азарта.

И тогда он поднялся с места. Луч света выхватил его из полумрака. Мужчина с набережной. Он был одет в тёмную, дорогую рубашку и пиджак, небрежно наброшенный на плечи. Под мышкой угадывался чёткий контур кобуры с пистолетом — он даже не пытался это скрыть. Его тёмные волосы были чуть взлохмачены, будто он провёл рукой в задумчивости, а его карие глаза, те самые, что с таким наглым интересом разглядывали мои татуировки, теперь были прикованы ко мне.

В них не было торжества — лишь холодное, безраздельное владение.

Кажется, в зале замерло всё — даже воздух перестал двигаться. Никто не посмел вымолвить и слова. Его присутствие и его ставка действовали сильнее любого оружия.

— Продано! — голос аукциониста дрогнул, пробивая нависшую тишину. Он даже не стал тянуть паузу для других предложений. — Продано Валерио Варгасу!

Громкий стук молоточка об стол прозвучал как выстрел.

Никто не спорил. Никто не аплодировал. Только тихий, почтительный шепот пронесся по залу.

А я не могла пошевелиться, не могла дышать.

Валерио всего лишь метнул пальцами — короткий, почти небрежный жест. И тут же двое его людей, молчаливых и быстрых, как тени, поднялись на сцену. В зале по-прежнему царила гробовая тишина. Никто не смел и слова вымолвить. Ко мне наклонился один из охранников, и с глухим щелчком оковы на моей лодыжке расстегнулись. Металл отвалился, оставив на коже красный след.

Я замерла, сердце колотилось как бешеное.

Может, сейчас? Может, я смогу убежать?

Мужчины, спокойные и невозмутимые, уже разворачивались, чтобы вести меня. Сам Валерио стоял в проходе, его тёмный взгляд был прикован ко мне, будто он читал каждую мою мысль. В его позе не было ни напряжения, ни ожидания сопротивления — лишь полная, безраздельная уверность.

Точно не сейчас.

Словно во сне, я покорно сделала шаг, спускаясь по ступенькам со сцены. Никто не сказал ни слова. Это было неестественно.

Меня просто отцепили и повели, как будто я была единственной причиной, по которой все здесь собрались.

И вот, как только моя нога ступила на пол зала, отделяя меня от позорного подиума, что-то внутри щёлкнуло. Адреналин, сжатый до предела, вырвался наружу. Я рванулась с места, оттолкнув одного из охранников, и помчалась.

Быстро. Отчаянно быстро.

Не думая, не глядя по сторонам, я понеслась туда, откуда в зал до этого входили люди.

Я влетела в тёмный коридор, сердце выскакивало из груди.

Никого!

Я промчалась по нему и с силой распахнула тяжелую дверь, выбежав на улицу.

Ночной воздух Испании, тёплый и свободный, ударил мне в лицо. Я сделала судорожный, жадный глоток. Я была на улице! Оглядевшись, я чуть не вскрикнула от изумления. Я стояла не на какой-то заброшенной окраине, а почти в центре Барселоны! Я узнавала эти здания, этот стиль. Господи!

Так если я в центре, то мой отель где-то рядом.

Новая, ослепительная надежда вспыхнула во мне. Я пустилась бежать, не разбирая дороги, просто туда, где горели огни, где была жизнь, где были люди.

Отбежав на несколько кварталов, я замедлила шаг, пытаясь перевести дух. Горло саднило от учащённого дыхания, ноги дрожали. Я подошла к паре и, стараясь говорить как можно спокойнее, спросила дорогу до своего отеля. Они, улыбаясь, показали направление.

Сердце сжалось от безумной, ослепляющей радости.

Я почти там!

Я почти бежала, по знакомым улицам, и с каждым шагом груз кошмара, казалось, понемногу спадал с плеч. Вот я свернула на свою улицу, уже представляя, как вбегу в освещённый холл, как брошусь к администратору...

И застыла на месте, едва не вскрикнув.

Прислонившись к стене в тени подъезда, курил Валерио. Дымок кольцами уплывал в ночной воздух. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута на пару пуговиц. Его тёмные глаза медленно поднялись и встретились с моими. В них не было ни удивления, ни злости — лишь утомлённое, почти скучающее ожидание.

— Ну что, погуляла? — он выдохнул дым и выгнул изящную бровь. — Неплохой получился марш-бросок. Но, думаю, на сегодня с театральными побегами покончено. Пора и домой. Хватит с тебя приключений на один вечер.

Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как ледяная волна страха снова накатывает на меня, смывая всю минутную надежду.

— Как... — прошептала я. — Как ты...Отпусти меня, пожалуйста, — голос мой дрожал, звучал как жалкий лепет.

Он оттолкнулся от стены, прямой и неумолимый.

— Отпустить? — он рассмеялся коротко и сухо. — Интересное предложение. А кто мне, прости за цинизм, вернёт четыреста тысяч евро? Ты, милая? У тебя случайно не завалялась такая сумма за душой? Или, может, в кармане этого очаровательного топа? — Его взгляд с насмешливой медлительностью скользнул по моей фигуре.

— Тебя никто не просил меня покупать! — выкрикнула я, и в голосе прорвалась вся накопленная ярость и отчаяние. — Ты вообще псих! Ты что, не видел, что там творится?! Разве можно...

Он чуть улыбнулся. Улыбка была кривой, усталой и бесконечно опасной.

— Видел, — перебил он меня, его голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Я видел всё. И аукцион, и клетки, и этих уродов в зале. Я видел и тебя. И я сделал свой выбор. Так что теперь твоя очередь, русская Аня, смириться со своим.

— Нет! — я отшатнулась от него, но моё движение резко прервалось, когда я спиной наткнулась на кого-то твёрдого и неподвижного. Обернувшись, я увидела того самого мужчину, который снимал с меня оковы на сцене. Его лицо не выражало ровным счётом ничего.

Я завизжала — короткий, пересохший от ужаса звук.

И тут же Валерио передразнил меня, издав нарочито громкий и визгливый вопль.

Я замерла, не в силах оторвать от него взгляд, поражённая этим глумлением.

Он не унимался. Сложив губы бантиком и приставив тыльную сторону ладони ко лбу, он снова завопил с пародийным ужасом:

— Ай, страшно! Помогите, спасите! — Затем он опустил руку, и его лицо мгновенно стало спокойным и деловым. — Ренато, хватит тратить время. Бери её и в машину.

— Хорошо, босс, — Ренато схватил мои руки, легко скрутив их за спину одной своей ладонью.

Я не сопротивлялась, не в силах отвести глаз от Валерио.

Он медленно подошёл ближе, пока его тени не стали падать на меня.

— Анна, — произнёс он, и моё имя в его устах звучало как клеймо. — С этой минуты, запомни раз и навсегда: весь твой страх, эти дурацкие визги, паника и всё остальное, что у тебя там внутри ворочается... Совершенно всё это, — он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое нутро, — Принадлежит мне. Ещё бы за четыреста тысяч евро что-то не принадлежало. Дороговато ты мне обошлась, так что готовься отрабатывать.

Он повернулся к Ренато, который уже открывал дверь чёрного внедорожника.

— Все, пакуй её. И поехали. Я жрать хочу, — бросил он через плечо, словно речь шла о заказе еды на вынос, а не о похищенном человеке. — Надоело тут торчать из-за чьих-то внезапных пробежек.