6. Товар.
Сознание возвращалось медленно и неохотно, как нежеланный гость. Первым, что я ощутила, был запах. Едкий, холодный и знакомый — запах сырости, старых каменных стен, впитавших в себя влагу и время. Пахло, как в глухом подвале, или в заброшенной станции метро. Раньше этот запах казался мне даже немного мистическим и притягательным, но сейчас он был предвестником ужасного.
Осознание пришло не внезапно, а выползло из самых потаённых уголков разума, куда я его пыталась затолкать. Оно было здесь всё это время, просто теперь прорвалось наружу. Это не сон. Всё это наяву. И я непонятно где.
Я медленно открыла глаза. Потолок был высоким, с потрескавшейся лепниной, когда-то, должно быть, богатой. Стены тоже были в трещинах, но обои, с выцветшим позолоченным узором, говорили о бывшей роскоши. Я лежала на большой кровати с пышным, но пыльным балдахином.
Попытка поднять руку, чтобы протереть лицо, закончилась неудачей. Резкая боль в запястьях заставила меня окончательно проснуться. Я посмотрела вниз: мои руки были туго связаны грубой верёвкой, впивавшейся в кожу.
Паника, острая и стремительная, снова ударила в виски. Я дёрнулась, пытаясь высвободить кисти, но узлы лишь затянулись туже, верёвка безжалостно жгла кожу. Ничего не вышло.
С трудом перекатившись, я села на кровати. Голова закружилась, в ушах зазвенело. Я осмотрела комнату снова, более пристально. Окон не было. Тяжёлая деревянная дверь, похоже, единственный выход. И я была совершенно одна.
Горло пересохло, голос сел. Я сделала глубокий вдох, набираясь смелости.
— Эй! — крикнула я, и звук вышел хриплым, разбитым. — Тут кто-то есть?!
Ответом мне стала лишь гулкая, давящая тишина, которую нарушал только звук моего собственного учащённого дыхания.
Я сидела на краю кровати, не в силах пошевелиться, и смотрела в одну точку на потрескавшейся штукатурке. Мозг отказывался обрабатывать реальность, цепляясь за последние обрывки надежды, что это кошмар. Но холод камня под тонким матрасом и боль в запястьях от верёвок были слишком осязаемыми.
Внезапно с грохотом отодвинулся железный засов. Я вздрогнула и подняла голову. В дверях стоял мужчина. Этот был постарше, с грубоватыми чертами лица, коротко стриженными тёмными волосами и холодными, пустыми глазами. В них не читалось ни злобы, ни интереса — лишь привычная рабочая апатия. Рефлекторно я отползла вглубь кровати, к стене.
— Проснулась, — констатировал он безразлично. Его улыбка была короткой и ничего не выражающей, просто движением мышц. Он вошёл, и дверь захлопнулась за ним, нагнетая чувство ловушки. — Ну как, отошла?
— Кто вы? — мой голос прозвучал хриплым шёпотом. Я сглотнула, пытаясь прочистить горло. — Я... Я что-то сделала? Нарушила что-то? Это из-за той собаки? Я больше не буду, честно! Отпустите меня, пожалуйста! — я умоляла, вкладывая в слова всю отчаянную надежду, на которую была способна.
Мужчина коротко и глухо рассмеялся, будто услышал незамысловатую шутку.
— Нет, не из-за собаки. Собак здесь никто не ищет, — он покачал головой, и его взгляд скользнул по мне, оценивающе. — Мы тебя отпустим. Но нужно чуть подождать. Всё в своё время.
Я прикусила щёку до крови, пытаясь усилием воли остановить дрожь в теле и накатывающие слёзы. Он подошёл ко мне, его движения были выверенными и экономичными. Он наклонился, и я почувствовала запах табака и пота. Он стал развязывать узлы на моих запястьях. Боль от притока крови заставила меня вздохнуть.
— Спасибо, — прошептала я автоматически, по старой, гражданской привычке.
— Не за что, — он ухмыльнулся, и в его глазах мелькнуло эмоция похожая на презрительную усмешку. — Теперь тебе надо помыться. Привести себя в порядок.
— Помыться? — я непонимающе нахмурилась, потирая воспалённую кожу на руках.
Зачем? Какая разница?
— Да, — его голос стал деловым, как у мясника, готовящего тушу к продаже. — Грязный товар никто не будет покупать. Портит впечатление. Снижает цену.
Товар?
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое. Мозг отказывался его принять.
— Вставай, — его приказ прозвучал резко, и он грубо дёрнул меня за руку, заставляя встать. Ноги подкосились. — Не валяй дурака. Скоро приедут покупатели. Должен быть презентабельный вид.
Покупатели.
Прозрение ударило, как обухом по голове. Это не просто похищение. Это торговля. Людьми. Мной.
— Нет! — вырвался у меня сдавленный, дикий крик. Я начала вырываться, бить его свободной рукой, царапаться. — Нет, вы не можете! Отпусти!
Он лишь сильнее сжал мою руку, его пальцы впились в мышцы так, что я вскрикнула от боли. Его лицо оставалось невозмутимым.
В этот момент дверь снова открылась, и в комнату вошла девушка. Она равнодушно окинула нас взглядом.
— Эй, Луис, — бросила она ему, — хватит её трясти. Только синяки наделаешь. Покупатели приедут только через восемь часов. Никуда она не денется.
Мужчина по имени Луис кивнул, но не ослаблял хватку, пока я безумно пыталась вырваться, как загнанное животное.
— Посади пока что её в клетку, — бесстрастно распорядилась девушка, поворачиваясь к выходу. — Так будет спокойнее. И для нас, и для неё.
Клетку.
Это слово переполнило чашу моего ужаса. Всё внутри оборвалось.
— Нет! Пожалуйста! — закричала я, и слёзы, наконец, хлынули ручьём, смешиваясь с пылью на лице. — Я дам вам денег! У меня есть деньги! Мои родители заплатят! Сколько хотите! Только отпустите, прошу вас!
Но Луис уже тащил меня к двери, мои мольбы разбивались о его каменное безразличие.
Меня поволокли по холодному коридору, мои пятки скребли по каменным плитам, а отчаянные попытки вырваться лишь заставляли его железную хватку сжиматься сильнее. Он пнул ногой тяжелую, некрашеную дверь, и она с скрипом распахнулась, открывая вид на ад.
Комната была больше предыдущей, и в ней стояли клетки. Не те, что в зоопарках для крупных животных, а маленькие, тесные, словно для больших собак. В полный рост в них было не встать — только сидеть или лежать, свернувшись калачиком. В воздухе витал тяжёлый запах страха, пота и нечистот.
Луис с силой втолкнул меня в одну из свободных клеток. Я ударилась плечом о прутья и в изнеможении рухнула на холодный металлический пол. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным лязгом, и щелчок замка прозвучал как приговор.
— Пожалуйста... — снова выдохнула я, глядя на его силуэт за решёткой. В голосе не осталось ничего, кроме обессиленной мольбы. — Отпустите...
Он повернулся, и в его глазах не было ни злобы, ни удовольствия — лишь пустота.
— Тебя отпустят, — равнодушно бросил он. — А может, и убьют, когда купят. Я не в курсе, что они там делают с купленным товаром. Не моя забота.
Он вышел, и дверь в комнату закрылась, оставив меня в полумраке, нарушаемом лишь слабым светом от единственной лампочки под потолком. Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от кошмара, но тут до меня донесся тихий всхлип.
Я медленно открыла глаза и осмотрелась. И тогда мое сердце просто разорвалось.
Клетки. Они были не пусты. В одной сидела девочка с бледным, испуганным личиком, прижимая к груди потрёпанную куклу. В другой — два мальчика, младше меня, возможно, школьного возраста, смотрели в пол пустыми глазами.
Дети.
Тут были дети.
— Господи... — вырвалось у меня шёпотом. — Это... Это точно Барселона?
Я приползла к прутьям, разделявшим мою клетку с соседней, где сидела та самая девочка.
— Эй, — тихо позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Девочка. Сколько тебе лет?
Она медленно подняла на меня глаза, полные такого ужаса, который не должен быть знаком ребёнку. Её губы дрожали.
— Мне... — она прошептала на ломаном английском, голос срывался. — Мне двенадцать.
Двенадцать. Она была всего лишь ребёнком. Это не просто похищение. Это чёрный рынок. Торговля людьми, детьми.
Я отползла в самый дальний угол своей клетки, обхватила колени руками и прижалась лбом к холодным металлическим прутьям. Слёзы текли по щекам беззвучно. Я даже представить не могла, что за ярким фасадом испанской культуры, за солнцем и музыкой, может скрываться такая чудовищная, беспросветная тьма. И теперь я была её частью. Запертой в клетке, в подвале, в городе, который должен был стать моей мечтой.
Я не знала, сколько прошло времени. Возможно, я провалилась в беспокойный сон, может, просто отключилась от ужаса. Сознание вернулось ко мне резко, оглушённое душераздирающей какофонией — плач, визг, металлический лязг открывающихся замков и грубые окрики на испанском. Я метнулась на звук и села, ударившись головой о низкий потолок клетки.
Комната превратилась в адское подобие конвейера. Двери клеток распахивались, и детей, рыдающих и цепляющихся за прутья, силой вытаскивали и уводили в коридор. Сердце упало.
Моя очередь.
Сильные руки схватили меня за руку, дверь моей клетки была уже открыта. Меня вытащили, и я, обессиленная, почти не сопротивлялась. В голове пронеслась единственная, жалкая, спасительная мысль:
«А вдруг... Вдруг меня купит нормальный человек? Может, мне повезёт?»
Но следующий же миг принёс горькое прозрение.
Какой нормальный? Нормальный человек не будет покупать живых людей на чёрном рынке.
Меня втолкнули в соседнее помещение — голый каменный угол с дренажным отверстием в полу и единственной лейкой под потолком. Запах хлора и плесени ударил в нос.
— Раздевайся и мойся, — бросил тот же мужчина, Луис, его голос был ровным, как у надзирателя. — Мыло на полке.
Я посмотрела на серый, скользкий брусок в углублении в стене. Мылом это можно было назвать очень условно. Чувство омерзения, острое и физическое, подкатило к горлу. В таком месте помыться — это всё равно что пытаться стереть с себя саму грязь этого ужаса. И ещё бы грибок не подхватить.
Из коридора донёсся голос Луиса:
— Эта русская, высокая. Ей каблуки нужны?
Кто-то второй, невидимый, коротко ответил:
— Обойдётся. На подошве и так сойдёт.
Пока я стояла под ледяными струями, пытаясь смыть с себя липкий страх и отвращение, в душевую зашла девушка. В руках она держала сложенную одежду. Молча, она протянула её мне.
Я развернула тряпки и почувствовала, как по спине пробежал холодок. Меня собирались нарядить как дешёвую шлюху! Короткая юбка из искусственной кожи едва прикрывала бёдра, а топ без бретелек был просто полоской ткани, которая не обещала ничего, кроме вульгарности.
— Серьёзно? — не удержалась я, смотря на девушку с нескрываемым отвращением. — Это что за хуйня? — Она молчала, уставившись в пол. — Ты чего молчишь? Ответь мне!
Тогда она медленно подняла на меня взгляд. В её глазах не было ни злобы, ни упрёка — лишь пустота и покорность. Потом она разомкнула губы и указала на свой рот тонким, дрожащим пальцем.
Я отшатнулась, будто от прикосновения раскалённого металла. В глубине её рта была лишь тёмная, зажившая пустота. Языка не было.
Его отрезали.
Горло сжалось спазмом. Девушка всё так же молча протягивала мне эту жалкую одежду, и в её взгляде читалось тень похожая на жалость. Ко мне. К моей наивной надежде, что что-то может быть ещё хуже.
Оказалось, может.
Я взяла одежду из рук немой девушки. Её пальцы были ледяными. Одеваться при всех было унизительно, но оставаться голой — ещё страшнее. Я быстрыми, скрывающими дрожь движениями натянула свои старые трусы, затем эту дурацкую юбку, едва прикрывающую зад, и топ, который держался на честном слове. Ткань грубо касалась кожи, словно сама по себе была частью насилия.
В этот момент в душевую вошёл Луис. Он молча протянул мне пару простых босоножек на невысокой подошве.
— Держи, — бросил он, глядя куда-то поверх моей головы.
Я взяла их и надела, чувствуя, как холод каменного пола сменяется неестественным теплом дешёвой синтетики. Затем я посмотрела на него, пытаясь поймать взгляд, найти хоть каплю человечности, но он уже схватил меня за руку выше локтя и поволок из душевой.
Мы вошли в другую комнату, больше похожую на подсобку. Там стояло несколько девушек, одетых в такие же убогие «наряды». Их глаза были пустыми, позы — сгорбленными. Меня посадили на табурет, и какая-то женщина, не глядя мне в лицо, начала сушить мои волосы феном. Горячий воздух обжигал кожу.
— Она будет дешево стоить, — раздался голос той самой девушки-помощницы. — Татуировки видел? Кому такая нужна?
Луис, стоявший у двери, фыркнул.
— И что? — он выгнул толстую бровь. — Уже продавали таких. Некоторым нравится. А так-то она красивая, лицо симметричное. Возьмут за хорошую цену, не сомневайся.
Я сжала губы так, что они побелели, и мысленно послала его куда подальше.
Что ещё мне оставалось? Сопротивляться? Кричать?
Мне просто высушили волосы, кое-как уложили, и та же женщина грубо подкрасила мне губы дешёвой, липкой помадой.
В этот момент в комнату привели ту самую девочку из клетки. Она шла, как автомат, её маленькое личико было абсолютно пустым, будто из него вынули душу.
Но так не должно быть!
У детей в глазах должен гореть огонёк, а не смертная тоска! Господи, что с ними не так? Они что, совсем сумасшедшие?
Её посадили на стул рядом и начали красить, словно куклу. А меня в этот момент дёрнули с табурета.
— Давай, пошли. Гости уже подъезжают, — буркнул Луис, снова впиваясь пальцами в мою руку. — Имя?
Я растерялась.
— Что?
— Имя, сколько раз повторять? Как тебя зовут?
— Аня... — выдохнула я.
— Анна, — произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — Ну, сойдёт.
«Сойдёт? Да пошёл ты!» — пронеслось у меня в голове.
Но меня уже вели, подталкивая в спину. Мы вышли из комнаты и начали подниматься по узкой, крутой лестнице наверх. С каждым шагом сердце заходилось от страха. Сейчас я увижу тех, кто пришёл меня купить.
И моя жизнь, какой я её знала, окончательно закончится.