Его плен. Пленённая.

Утро встретило меня снова щедрым, ярким солнцем, которое заливало комнату и будило лучше любого будильника. Я потянулась, и первое, что почувствовала, — лёгкость. Никаких тяжёлых мыслей, никакого раздражения. Я больше не вспоминала о том наглом мужчине, и слава богу. У меня был отдых, а значит, всё остальное — суета.

Сегодня по плану была ещё одна экскурсия, но только в три часа дня. Впереди — целая безмятежная половина дня, чтобы неспешно позавтракать и насладиться бассейном.

Я спустилась на первый этаж вместе с Жанной. Мы наполнили тарелки в буфете — я свежими фруктами и круассаном, она — омлетом с хамоном — и устроились за столиком у окна. Солнечный свет играл в её каштановых волосах, и в этой утренней расслабленности мне вдруг захотелось задать прямой вопрос.

— Слушай, а у тебя есть муж? — спросила я, отламывая кусочек выпечки.

— Да, — так же прямо ответила она, без тени смущения. — И двое детей. Мальчик и девочка.

— И ты одна прилетела? — я невольно выгнула бровь, представляя себе такую свободу.

— Ага, — Жанна улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. — Путёвка, можно сказать, от работы. Ну, как путёвка... Начальник сказал, что я хорошо отработала прошлый квартал, и вручил конверт. На полноценный тур, конечно, не тянуло, но я сама докинула и полетела. Решила, что заслужила.

— А кем ты работаешь? — поинтересовалась я, сделав глоток прохладного лимонада.

— Я юрист, — ответила она, и в её глазах блеснула озорная искорка. — Вроде бы по мне не скажешь, да? Все представляют юристов скучными и строгими.

Я рассмеялась, кивая.

— Да уж, определённо не скажешь. У тебя совсем другая энергия.

Позавтракав в такой лёгкой и откровенной атмосфере, мы решили, что грех не воспользоваться утренним солнцем и не пойти купаться. Мы поднялись в номера, переоделись в купальники, набросили поверх полотенца и, захватив солнцезащитный крем, снова спустились вниз.

Территория у бассейна была просто шикарной: огромная бирюзовая чаша, окружённая белоснежными лежаками под соломенными зонтами, а в углу притаился мини-бар, где готовили кофе и свежие соки. Мы нашли два свободных шезлонга, расстелили полотенца. Я сбросила сорочку и, чувствуя, как тёплый воздух ласкает кожу, сделала первый шаг к прохладной, искрящейся воде. Это было чистое, безмятежное счастье.

Я плавала в этой бирюзовой воде, ощущая, как она нежно обнимает кожу. Солнце ласкало лицо, и я закрыла глаза, подставив его лучам. В ушах стоял приглушённый шум воды и отдалённые голоса, но для меня это был самый расслабляющий саундтрек. Было так хорошо. Так безмятежно. Просто замечательно.

Через пару часов, когда кожа начала пощипывать от загара, мы с Жанной решили, что пора. Я посмотрела на себя в зеркало в номере — лицо было румяным, особенно нос и щёки, но, к счастью, без следов ожога. Облегчённо выдохнула.

После прохладного душа я надела воздушную юбку бежевого цвета и топ в тон, заплела волосы в две небрежные косички, набросила панаму, добавила несколько тонких браслетов и, взяв плетёную сумку, надела удобные босоножки на плоской подошве. Выйдя из номера, я зашла за Жанной, и мы вместе спустились вниз, где у входа уже ждал наш белый автобус.

Мы заняли свои места у окна, наблюдая, как потихоньку подтягиваются остальные участники группы.

— Ох, как бы хотелось просто походить пешком, без этого автобуса, — помечтательно вздохнула я, глядя на оживлённую улицу за стеклом. — Просто заблудиться в этих улочках.

— Да, — кивнула Жанна, но в её глазах читалась лёгкая неуверенность. — Но всё-таки как-то страшновато. Чужая страна, язык... — Она пожала плечами. — Но я с тобой солидарна. Охота именно походить, прочувствовать, а не проехать с ветерком.

Мы поехали в музей Пикассо. Автобус высадил нас на узкой, вымощенной камнем улочке в самом сердце Готического квартала. Внутри царила прохлада и особая, почти священная тишина, нарушаемая лишь шарканьем шагов по старинному полу. Мы медленно двигались из зала в зал, и я, затаив дыхание, следила за тем, как гений художника эволюционировал от академичных студенческих работ к тем самым, взрывным и неистовым полотнам, которые перевернули мир искусства. Было странно и волнующе стоять так близко к наследию великого мастера.

Затем мы поехали по другим знаковым местам, и каждый поворот открывал новую грань Барселоны.

Бульвар Рамбла: Мы вышли из автобуса и погрузились в этот знаменитый, бурлящий жизнью проспект. Это был настоящий человеческий муравейник! Уличные артисты в костюмах живых статуй замирали в причудливых позах, торговцы с лотков продавали цветы и сувениры, а из открытых дверей кафе доносился соблазнительный аромат кофе и чуррос. Я шла, разглядывая мозаику под ногами и впитывая эту непередаваемую энергию праздника и суеты.

Рынок Бокерия: С Рамблы мы свернули под знаменитые цветные витражи входа на рынок Бокерия. И тут на нас обрушился настоящий шквал красок, запахов и звуков! Горы спелых фруктов всех цветов радуги, свертки с хамоном, свисающие с крюков, как гирлянды, прилавки с блестящей на льду рыбой и морепродуктами. Воздух был густым и пряным. Мы с Жанной купили по стакану свежевыжатого сока и, уворачиваясь от тележек торговцев, пробирались между рядами, поражаясь этому изобилию.

Поющие фонтаны у горы Монтжуик: Этот день завершился настоящей магией. Мы приехали к подножию горы Монтжуик уже вечером. Когда стемнело, зазвучала музыка, и струи фонтанов взметнулись ввысь, переливаясь всеми цветами под мощными прожекторами. Танец воды, света и классических мелодий был завораживающим зрелищем. Я стояла, подставив лицо прохладной влаге, разносящейся в воздухе, и чувствовала, как замирает сердце от этой почти сказочной красоты.

Этот день был похож на яркий, разноцветный калейдоскоп, где каждое новое место было уникальным узором, складывающимся в незабываемую картину Барселоны.

Так же, как и вчера, мы всей группой уговорили Настю отвезти нас поужинать в местный ресторанчик. Но на этот раз она выбрала место не на шумной набережной, а в колоритном квартале по соседству с нашим отелем.

— Настя, — подойдя к гиду, я заранее озаботилась разрешением. — Я, пожалуй, потом от ресторана до отеля пешком дойду. Он же совсем рядом, я на карту смотрела.

Настя на секунду задумалась, оценивающе глянув на меня.

— Один квартал, да, — наконец кивнула она. — Хорошо, но, Аня, чётко по карте, никаких сворачиваний в незнакомые переулки. И телефон под рукой!

— Обещаю! — легко согласилась я, уже предвкушая эту небольшую самостоятельную прогулку.

Новый ресторан оказался совсем другим — не пафосным и туристическим, а уютным, камерным, словно спрятанным от посторонних глаз. Стены были выложены старым кирпичом, а в углу играл живой аккордеон. Мы с Жанной снова устроились за столиком, на этот раз попробовав традиционную паэлью с морепродуктами, которая подавалась в огромной сковороде прямо на стол. Аромат шафрана и свежих даров моря сводил с ума.

Когда ужин подошёл к концу и группа начала собираться к автобусу, я напомнила Жанне о своём намерении.

— Ты уверена, что одна? — немного нахмурилась она.

— Абсолютно! — улыбнулась я. — Пять минут ходьбы, и я в номере. Хочу немного подышать вечерним воздухом.

Помахав на прощание, я вышла на неширокую, слабо освещённую улочку. После дневной жары вечерний воздух был тёплым, но уже не таким знойным. Где-то в открытом окне играла гитара, доносился смех, звенела посуда. Я не спеша пошла по знакомому маршруту, сверяясь с картой на телефоне, но больше полагаясь на интуицию. Эти несколько минут уединения, возможность просто идти и быть частью этого засыпающего города, без группы и расписания, стали идеальной точкой в ещё одном прекрасном дне.

Я остановилась около небольшой группы музыкантов, расположившихся прямо на углу площади. Гитарист выводил задумчивую, страстную мелодию фламенко, его пальцы порхали по струнам, рождая звуки, которые, казалось, говорили о тоске, любви и бесконечном лете. Я замерла, слушая, как эта музыка наполняет теплый вечерний воздух, переплетаясь с шепотом листьев и далеким гулом города. Достав несколько монет, я наклонилась и бросила их в шляпку, лежавшую на брусчатке. Музыкант кивнул мне, не прерывая игры, и в его глазах мелькнула благодарность.

Затем я пошла дальше, но ноги стали тяжелыми, будто налитыми свинцом. Уходить отсюда было так неохотно. В груди зародилось острое, щемящее чувство — не просто туристический восторг, а нечто более глубокое и основательное. Вот бы тут остаться.

Вот бы тут жить.

Мысль пронеслась яркой вспышкой. Гулять по этим улицам не неделю, а всегда. Просыпаться под этот шум, дышать этим воздухом. Каково это — жить в Испании всегда? Мне стало очень интересно, почти до боли.

Я брела по улицам, уже не сверяясь с картой, полностью отдавшись течению. Глаза скользили по фасадам домов, выкрашенных в теплые охристые и терракотовые тона, по ажурным кованым балконам, утопающим в зелени, по уютным площадям, где в кафе допивали вино неторопливые местные жители. Я все больше и больше замедляла шаг, пытаясь продлить эти мгновения, впитать в себя каждый образ, каждый звук, каждый запах.

Было так красиво, что на глаза навернулись слезы. Эта красота была не показной, не созданной для туристов. Она была в самой ткани этой жизни — в трещинах на стенах, в выцветших ставнях, в громком смехе из открытой кухни. Это было то самое ощущение «места», где душа обретает покой. Словами это было не передать. Можно было только чувствовать. И я чувствовала, всем сердцем.

Посмотрев в телефон на карту, я с облегчением и легкой грустью увидела, что до отеля осталось буквально две-три минуты ходьбы. Я со вздохом остановилась, закрыла глаза на секунду, в последний раз позволив себе насладиться этим волшебным коктейлем запахов — ночной жасмин, сладковатый дымок откуда-то с балкона, едва уловимая свежесть от близкого моря.

Затем, с тем же смиренным вздохом, убрала телефон в карман и сделала шаг, поворачивая за угол в свою улицу.

В этот момент у тротуара резко затормозил чёрный фургон без опознавательных знаков. Лязг двери прозвучал как выстрел в вечерней тишине. Я вздрогнула и инстинктивно отпрянула, подумав, что, возможно, стою на их пути.

Но нет.

Из машины выскочили двое мужчин. Один из них, крупный, с капюшоном, натянутым на голову, в два шага оказался рядом. В его руке мелькнула тряпка. Я даже завизжать не успела, как он с силой прижал её к моему носу и рту. Я рефлекторно вдохнула — резкий, сладковато-химический запах ударил в мозг.

«Дура!» — пронеслось в голове запоздалое, ясное осознание. Что я наделала?! Надо было ехать с группой!

Паника, острая и ледяная, заставила сердце выскакивать из груди. Я забилась, пытаясь вырваться, царапая руки, которые уже схватили меня и потащили к открытой двери фургона. Но мои движения стали ватными, мир поплыл перед глазами.

Наркоз. На тряпке был наркоз. Твою мать...

Последним, что я слышала, были их отрывистые, хриплые фразы на испанском. Я не понимала слов, только интонацию — деловую, быструю, без единой ноты эмоций. Их голоса звучали словно под водой, удаляясь, искажаясь. Сознание, как песок, утекало сквозь пальцы, унося с собой страх, звуки и последние проблески мысли. Тьма накатила густая и безразличная, поглощая всё.

Первым проявилось сознание — клочок беспомощной мысли в кромешной тьме.

Не может же быть всё так. Не может. Господи. Нет.

Это был отчаянный, детский протест против реальности, которая уже случилась. Мозг, отравленный химикатами, отказывался принимать чудовищность произошедшего. Включился самый древний механизм защиты — отрицание.

Это просто сон. Кошмар. Я себя ущипну...

Но команда, посланная из мозга к руке, затерялась в пути. Тело не откликалось. Оно было тяжёлым, холодным и абсолютно чужим. Неподвижным грузом, лежащим на чём-то твёрдом. Ни малейшей дрожи, ни спазма.

Не могу. Тело вообще не двигается. Паралич?

И тут из глубин памяти всплыло знакомое, почти бытовое объяснение. Сонный паралич. Да, он! О, какое облегчение! Логично. Я же заснула в номере, просто меня сковал этот жуткий, но безобидный сонный паралич. Сейчас я окончательно проснусь, почувствую знакомую текстуру простыни, увижу слабый свет из-за штор...

Я проснусь, и всё будет отлично. Я буду в номере, я буду в безопасности...

Я изо всех сил попыталась заставить себя дышать глубже, закричать, дёрнуться — сделать что угодно, чтобы разрушить этот кошмарный ступор. Но тело оставалось мраморным изваянием. Единственное, что работало, — это слух. Где-то вдали, за барьером наркоза и собственного паралича, доносился глухой, вибрирующий гул двигателя и звук колёс, катящихся по асфальту. Они увозили меня. И этот звук...

Он был доказательством.

Это не сон.

Обрывки фраз, как проклятые прокрустовы плёнки, зазвучали в оглушённом сознании, обретая теперь зловещий, пророческий смысл. «Будь осторожна там... Всё-таки страна незнакомая... Не Москва...» — это был голос Максима, грубый, но с непривычной тревогой. И сквозь него, словно из-под воды, доносился голос мамы, полный слёз: «Мы с папой не выдержим, если с тобой что-то случится...»

Мама... Папа...

Мысленное обращение к ним вырвалось из самой глубины души, из того места, где живёт испуганный ребёнок. И этот ребёнок сейчас понимал самое страшное.

Со мной что-то сейчас сделают. Меня украли. Увозят...

Осознание, холодное и тошнотворное, накрыло с головой, окончательно вытесняя остатки надежды. Это не сон. Это не паралич. Это похищение. Я в руках у незнакомцев, в чёрном фургоне, который увозит меня в неизвестном направлении. И я абсолютно беспомощна.

Мне страшно...

Страх, который сковал сильнее любого наркоза. Он заполнял всё тело, сжимал горло беззвучным криком, заставлял сердце биться в бешеной, животной панике. Слёзы, которые не могли вытечь, жгли изнутри. Я была всего лишь вещью, грузом, который куда-то везут. И от этого становилось так страшно, что хотелось, чтобы тьма снова поглотила всё, лишь бы не чувствовать.