8. Власть дыхания
После их столкновения кухня казалась выжженной землёй.
Стены всё ещё дрожали от их ярости, но теперь осталась только тишина — хрупкая, как стекло.
Михаил не сводил с меня глаз.
— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он.
Я не ответила. Слова застряли в горле.
Его взгляд дрогнул, и в нём впервые мелькнула боль — настоящая, не прикрытая злостью. Он отступил. Резко, словно отрезал часть самого себя.
— Тогда будь с ним. Посмотрим, сколько ты выдержишь.
И он ушёл. Дверь захлопнулась так, что по полу прошла дрожь.
Я осталась с Марковым.
Он шагнул ближе, его рука коснулась моей щеки.
— Вот и всё. Тишина. Только мы.
Я должна была оттолкнуть его. Но вместо этого я закрыла глаза, и тишина поглотила меня. Даже дождь за окном будто отступил, уступая место чему-то большему. Тишина оказалась не пустотой, а стеной, и каждый мой вдох в ней звучал слишком громко.
Марков закрыл за Михаилом дверь, и в этот звук захлопывания словно спряталась точка невозврата.
Он повернулся ко мне. В его взгляде не было ни ярости, ни мягкости. Только спокойная, пугающая уверенность.
— Ты думаешь, что выбор можно отложить, — произнёс он тихо, подходя ближе. Его шаги звучали в коридоре так, словно дом принадлежал ему. — Но ты уже сделала его.
Он остановился так близко, что мне пришлось поднять голову, чтобы встретить его взгляд. Его рука коснулась моей щеки, медленно, без давления, как будто проверяла, как я отреагирую.
Кожа загорелась под его пальцами, хотя сама ладонь была прохладной.
Я попыталась сказать что-то, но слова сломались. Воздух застрял в горле. Лицо Маркова оказалось в опасной близости: я видела каждую каплю дождя, оставшуюся на его волосах, чувствовала лёгкий запах табака и терпкого парфюма.
Мгновение казалось, что он наклонится ближе. Что между нами не останется ни воздуха, ни пространства. Сердце билось так сильно, что я знала — он его слышит.
Но он вдруг отстранился на шаг, и угол его губ дрогнул.
Он смотрел внимательно, будто каждое моё движение имело значение. Потом протянул стакан воды. Его пальцы скользнули по моим, и это прикосновение было дольше, чем следовало.
Я вздрогнула и дёрнула руку, но он уже уловил реакцию.
— Ты дрожишь, — сказал он негромко. — От холода? Или от меня?
Я откинулась на спинку стула, стараясь сохранить спокойствие. Но он встал и подошёл ближе. Его тень легла на меня, а дождь за окном стал казаться ещё громче, будто мир хотел перекричать это напряжение.
Он поймал мои запястья, легко, но так, что сопротивление стало невозможным. Его пальцы двигались неторопливо, исследующе, и я чувствовала, как кровь ускоряется под его хваткой.
— Скажи, что не хочешь, чтобы я продолжал.
Я открыла рот, но слова не пришли. Тишина сама дала ответ.
Он усмехнулся, склонился ниже и коснулся губами моего виска. Почти невинно, почти осторожно. Но от этого едва ощутимого касания по коже пробежал жар, сильнее любого поцелуя.
Он задержался рядом, дыхание обжигало, а я не могла пошевелиться.
И вдруг понялa: тишина между нами громче любого крика.
Я подошла к окну, глядя на улицу, и сердце замерло.
Там, в свете фонаря, стоял Михаил. Его силуэт был слишком знакомым, слишком реальным, чтобы быть лишь игрой воображения.
Я прижала ладонь к холодному стеклу. В груди всё сжалось. Он смотрел вверх, прямо на меня. И мне казалось, что если я открою окно, услышу его голос.
Шаг за спиной заставил меня вздрогнуть.
Марков.
— Не смей, — его голос разрезал воздух, холодный и твёрдый. Он встал рядом, и его рука легла поверх моей, всё ещё прижатой к стеклу. Его ладонь была горячей, и я почувствовала, как моё сердце предало меня — оно выбрало его тепло.
— Смотри только на меня, — приказал он.
Я хотела возразить, но он резко развернул меня к себе. Мир качнулся. Его лицо оказалось так близко, что дыхание смешалось с моим. Его глаза прожигали меня насквозь, губы почти касались кожи.
Он медленно наклонился, и на мгновение мне показалось, что поцелуй неизбежен. Его губы коснулись моего виска, скользнули по щеке, задержались у самой линии рта.
Сердце вырвалось из ритма.
Но он остановился.
Прошептал у самых губ:
— Теперь ты моя.
И ушёл на полшага назад, оставив меня гореть в этом почти-поцелуе.
А я поняла: опасность была не в том, что кто-то следил за мной снаружи. Опасность была в том, как близко он держал меня внутри себя.