4. Тонкая грань
Кухня встретила меня тишиной, но в этой тишине было что-то опасное. Она уже не принадлежала дому — она принадлежала ему. Каждая деталь говорила о чужом присутствии: капли с его пальто стекали на линолеум, отражаясь в слабом свете лампы, а запах табака и дождя витал в воздухе, вытесняя мой собственный мир.
Я сжала пальцы на краю стола, будто этот деревянный край мог стать спасением. Но руки дрожали.
Марков вошёл так, будто был здесь хозяином. Его шаги звучали глухо, но уверенно. Он не спешил, и именно в этой неспешности было самое страшное: он точно знал, что никуда я не денусь.
— Ты молчишь, — сказал он, не глядя прямо на меня. Он будто изучал стены, пол, простые кухонные предметы. Но я знала — это игра. Всё его внимание было на мне. — Странно. Обычно люди задают вопросы.
Я заставила себя заговорить:
— Я не хочу знать.
Его взгляд вернулся ко мне. Уголки губ чуть дрогнули.
— Ложь. Ты хочешь знать всё обо мне. Так же, как я хочу знать всё о тебе.
Я попыталась отвернуться, но он оказался ближе, чем я ожидала. Резко. Словно расстояние между нами исчезло. Его рука легла на моё запястье. Сначала легко, почти мягко. Но стоило мне дёрнуться, и хватка стала железной.
— Отпусти. — Голос сорвался.
— Ты просишь? — его голос стал ниже, глубже. — Или приказываешь?
Я не ответила.
Его пальцы начали движение — медленно скользнули вверх, по руке, к локтю. Потом вернулись вниз, снова обхватив запястье. Он делал это нарочно, будто рисовал невидимый круг, в котором я застряла.
— Ты дрожишь, — сказал он, не отрывая взгляда.
— Холодно.
Он усмехнулся, и усмешка прозвучала как насмешка:
— Нет. Ты дрожишь от меня.
Я снова попыталась вырваться, но тщетно. Его хватка была крепкой, но он не ломал. Это была не сила ради силы — это был контроль. И в этом было хуже всего.
Я поймала своё отражение в стекле окна. За стеклом — дождь, мутная вода и ночь. В отражении — я, чужая, растерянная. И его силуэт за спиной, будто часть этой тьмы.
Он склонился ближе, и я почувствовала его дыхание у виска.
— Между страхом и желанием всегда тонкая грань.
Я зажмурилась. И в этот миг — вспышка.
...Тот же дождь. Только в другом месте, много лет назад. Коридор. Мужчина с грубым голосом. Его ладонь прижимает меня к стене, холодное железо ножа у горла. «Молчи». Я молчу. Всегда молчу. И только сердце тогда стучало так же, как сейчас. Слишком громко. Слишком предательски.
Я вдохнула резко, пытаясь вернуться. Но воспоминание ещё жило во мне.
Марков заметил это. Его рука поднялась выше — к моей шее. Большой палец коснулся кожи в том месте, где пульс бился чаще всего. Его прикосновение было лёгким, почти ласковым, но именно поэтому я едва не задохнулась.
— Здесь. — Он слегка надавил. — Вот где твой страх.
— Это не страх, — выдохнула я, стараясь держаться. — Это...
— Желание? — его усмешка стала острее. — Вот и я думаю то же самое.
Я резко дёрнулась, но он не отстранился. Его другая рука скользнула по моему подбородку, заставив поднять взгляд.
— Смотри на меня, — приказал он.
Я смотрела. И в его глазах не было ни капли жалости. Там была только тьма. Но эта тьма манила, как пропасть.
Дождь за окном усилился. Его стук по стеклу сливался с моим дыханием. Казалось, весь дом стал частью этой игры.
Я знала: он проверяет меня. Сколько шагов я сделаю сама. Сколько границ позволю пересечь.
И в этот миг я поняла — он не отпустит. Даже если я упаду.
Я вырвала руку, наконец, и отскочила к стене. Запястья горели красными следами — метки его пальцев.
Он посмотрел на них и сказал спокойно:
— Я оставил их специально. Чтобы ты помнила.
Я прижала ладони к груди, пытаясь отдышаться. Но сердце всё равно билось слишком быстро.
Страх и желание переплелись так тесно, что я уже не знала, где одно заканчивается, а другое начинается.