Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

       «Душа моей души. Частичка тебя» © M.A.S

      ***Хелен

       Резкая боль в запястье — это первое, что я осознаю, когда Илькер тащит меня за собой, его пальцы сжимают мою руку так, будто я могу раствориться в воздухе, если он отпустит. Я спотыкаюсь на каблуках, из-за длины платья. Взгляды прохожих врезаются в спину острыми осколками, но я вижу только его напряженную спину. Я ничего не могу сказать, слова застряли где-то в горле колючим комком, тело онемело. Я просто плыву за ним, как бумажный кораблик в бушующем потоке.    

     Щелчок замка возвращает меня к реальности. Мы в какой-то пустой палате. Илькер запирает дверь и замирает, не оборачиваясь. Я слышу его прерывистое, хриплое дыхание, он дышит так, словно только что пробежал марафон, или словно ему не хватает воздуха от боли, которую он еще не осознал.

     Моя рука тянется, чтобы дотянуться до него, но я заставляю себя остановиться.

     — Илькер? — мой голос звучит чужим, даже для моих собственных ушей.

     Он резко разворачивается, и я вздрагиваю, опускаю руку. В его глазах не просто гнев, а смесь страха, непонимания и той отчаянной надежды, которая разрывает сердце больнее любой жестокости.

     — Хелен… Что происходит?... — его голос низкий, вибрирующий от напряжения. Мое сердце пропускает удар. Я отвожу взгляд, не в силах выносить этот взгляд.

     Он делает шаг, другой, останавливаясь в опасной близости. Я чувствую жар его тела. Его взгляд медленно скользит по мне, по моим волосам, по белой ткани, залитой кровью. Он смотрит так, будто видит призрака.

     — Это… — его голос срывается. — Почему ты одета так, Хелен? Почему на тебе это платье? Свадебное платье?...

     Я качаю головой, кусая губу до крови. Металлический привкус на языке. Как сказать человеку, который вчера надел мне на палец кольцо своей матери, что сегодня утром я стала женой другого? Как признаться в том, от чего сама задыхаюсь?

     — Хелен! — взрывается он, хватая меня за плечи. Меня приподнимает над полом от резкости движения, дыхание перехватывает. — Что это, черт возьми?! Почему ты в этом платье? Что ты делала рядом с Ильясом? Почему твоя одежда в его крови?! Отвечай!

     Боль в его пальцах, сжимающих мои плечи, единственное, что удерживает меня от падения в обморок. Я с трудом поднимаю на него глаза, полные слез.

     — Ответ, черт возьми! Почему ты молчишь? Хелен?

     — Я… я вышла замуж, Илькер, — выдыхаю я. Слова падают в тишину, как камни в бездонный колодец.

     Илькер застывает. Время будто останавливается вокруг нас. Его хватка слабеет, но руки все еще на мне, словно он пытается удержать меня в реальности, которая только что рухнула. Его глаза опускаются на мою руку. На кольцо Ильяса, тускло блеснувшее на безымянном пальце. То самое место, где прошлой ночью блистало его кольцо, обещание нашего счастья.

     — Это шутка какая-то? — он издаёт смешок.

     — Это правда. Я вышла замуж…

    Он не мог и подумать, что когда этой ночью надел мне на палец кольцо своей матери и заснул с мыслью, что однажды я стану его женой, на утром мы оба проснёмся в кошмаре.

     Я — жена другого мужчины.
     А он — чужой человек для меня

     — Это невозможно..

     Сначала он качает головой медленно, отрицая, потом все быстрее, словно пытаясь стряхнуть наваждение.

     — Нет… Нет, этого не может быть, — голос срывается в хрип. — Ты не могла… Ты не могла так со мной… с нами…

     — Могла, — шепчу я, и этот шепот звучит громче пощечины. — Сегодня утром я стала женой Ильяса.

    Я закусываю щеку изнутри, чтобы не закричать от собственной лжи, которая разрывает нас обоих.

     — Ты не могла! Это какая-то ошибка… — он все твердит свое, как молитву. — Скажи, что это неправда, Хелен! Умоляю, скажи, что ты шутишь…

     В этот момент я ненавижу себя так, как не ненавидела никого в жизни. Я вижу, как крошится его сердце, которое я клялась беречь.

     Я ненавижу себя…

     За то, что собственными руками разорвала сердце человека, которого так отчаянно любила.

     — Хелен, не молчи! — почти прохрипел он. — Ответь, чёрт возьми! Скажи, что ты этого не делала… Скажи, что не вонзила мне нож в спину…

     Его голос ломался. Из жёсткого он стал хриплым, почти беззащитным.

     — Умоляю… скажи, что ты врёшь… пожалуйста… моя Хелен…

     Он осторожно коснулся моей щеки, будто боялся причинить боль. Его глаза налились кровью. В них было столько отчаяния, что мне стало нечем дышать.

     — Любимая… скажи, что это неправда. Умоляю тебя… принцесса… Ты же этого не делала? Ты не могла меня передать…

     — Сделала, — выдыхаю я, слеза, которую я так отчаянно сдерживала, сорвалась и покатилась по щеке. — Я стала женой другого. Женой Ильяса. Мы поженились…

     Тишина взрывается его рыком, полным животной боли:

     — Я убью его! Клянусь, я сделаю то, что не успели его враги!

     Сердце пускается в бешеный пляс. Мне плевать на Ильяса. Но если Илькер убьет его, начнется война кланов, в которой он первым пострадает.

     — Этот ублюдок знал, что ты моя, и всё равно положил глаз на мою женщину! Я своими руками его убью! — он рвется к двери, но я, повинуясь инстинкту, выхватываю пистолет из его поясной кобуры.

     Илькер замирает. Медленно оборачивается. Смотрит на оружие в моих руках, направленное на него.

     — Убьешь меня? Ради Ильяса? — горькая, страшная улыбка искривляет его губы.

     Во мне что-то ломается окончательно. Я улыбаюсь в ответ безумно, обреченно.

     — Ты его не тронешь, — шепчу я.

     — Ты из-за него направила на меня ствол? На меня, Хелен? — он не узнает меня. — Неужели он этого стоит?

     — Да! — кричу я, и этот крик обжигает горло. — Потому что я люблю его!

     Илькер дергается, словно пуля все-таки вошла в сердце.

     — Ты врешь! — кричит он, и в этом крике уже не гнев, а мольба. — Ты любишь меня!

     — Больше нет, Илькер. То, что было детская забава, — слова выходят механически, яд, который я вливаю в нас обоих.

     Он смеется, и этот смех страшнее рыданий.

    — Я не верю тебе. Как ты могла разлюбить меня за одну ночь? После вчерашнего? После того, как ты клялась мне в любви?

     Он замирает на несколько секунд, будто о чем-то думает.

     — Нет, — Илькер снова покачал головой. — Я не верю тебе. Есть что-то другое, да?

     Его глаза загорелись надеждой. Он улыбнулся.

    — Хелен, единственная моя… любимая. Что-то случилось, пока меня не было? Что-то случилось. Я знаю тебя. Ты не способна на предательство. Моя Хелен не способна на предательство. Ты бы никогда этого не сделала со мной.

     Господи… почему так больно?

     Почему моё сердце так протестует? Оно хочет, чтобы я рассказала ему правду.

     Моё бедное сердце так отчаянно пытается выдать правду и не хочет отпускать его.

     Почему мне никто не сказал, что причинять боль своему любимому человеку так невыносимо больно?

     — Скажи мне, что случилось? — тихо сказал он. — Что подтолкнуло тебя выйти замуж за него? Он угрожал тебе? Он что-то сделал против твоей воли?

     Илькер смотрел на меня так, словно пытался прочитать каждую мысль.

     — Скажи мне. Клянусь, я всё сделаю. Просто скажи мне правду. Что происходит?

     Моё сердце так отчаянно билось от его слов. Оно разрывалось внутри. Я хотела всё ему рассказать. Хотела признаться. Хотела сказать, что всё это ложь. Что я не хочу носить это платье. Не хочу носить это кольцо на своём пальце.

     Я так хотела признаться ему, что он был единственным человеком, которого я любила и буду любить до конца жизни.

     Что если бы я тысячу раз рождалась, я бы тысячу раз выбирала его. Но мой язык онемел. На кону было не только наше счастье. На кону была и его жизнь, и жизнь моего брата.

     — Ничего нет, — сказала я тихо, сжимаю в руках пистолет. — Не придумывай себе того, чего нет. Я действительно это сделала. Я выбрала Ильяса. Ты мне больше не нужен.

     На последнем слове мой голос дрогнул. Илькер лишь качал головой.

     — Это невозможно. Я этому не верю. Я не могу в это поверить. Всё не могло измениться за одну ночь. Ничего не могло измениться за одну ночь.

     — Всё изменилось не за одну ночь, — сказала я с трудом. — Ильяс был рядом со мной, когда я нуждалась в тебе.

     Каждое слово будто резало горло.

     — Я нуждалась в тебе… но тебя не было. Как и всегда. Он поддержал меня. Он был рядом. Он помог мне.

     Я заставила себя продолжить.

     — И я поняла, что хочу рядом с собой мужчину, который выбирает меня, а не свою семью и клан. Я хотела быть приоритетом… и стала его приоритетом.

     Я подняла глаза и посмотрела прямо на него.

     — И я выбрала его. Мы с Ильясом вместе уже несколько месяцев, — говорю я, и каждое слово отдается горечью на языке.

     — Что?

     — Да. Все те ночи, когда тебя не было, я была с ним. Он был рядом! В отличие от тебя, которому всегда была важнее твоя власть! На меня тебе было плевать!

     — Как ты можешь? — шепчет он, раздавленный.

     — Это правда! Только с ним я узнала, что значит быть любимой!

     — Ты… ты спала с ним? Изменяла мне? — с трудом выдавливает он.

     — Да. — мой голос эхом отзывается в мои ушах. — Я изменяла тебе. А вчера я просто хотела убедиться, что к тебе ничего не осталось. И убедилась. Все кончено.

     Илькер переводит взгляд с моего лица на кольцо на моей руке, потом на кольцо, которое я подарила ему, на его пальце.

     — Смотри на меня. Смотри мне в глаза, Хелен, — сказал он тихо, делая медленный шаг ко мне.

    Его взгляд был разбитым. В нём была боль, растерянность… и отчаянная надежда.   

    — Я задам тебе только один вопрос. И ты будешь смотреть мне в глаза, когда будешь отвечать.

    Я сжала зубы так сильно, что заболела челюсть, и сглотнула.

    — Ты… никогда меня не любила?

    Моё сердце замерло. Мир вокруг будто исчез.

    — Что?.. — вырвалось у меня почти беззвучно.

    Сердце бешено колотилось в груди от страха.

    — Никогда? — тихо повторил он, делая ещё шаг.

    Пистолет в моей руке слегка покачнулся. Рука дрожала так сильно, что я боялась уронить его.

    — Ты никогда не могла меня любить?

    Я не могла ничего сказать. Мой язык стал моим собственным врагом. А сердце так отчаянно билось внутри, будто хотело вырваться из груди… и упасть прямо в его ладони.

    — Неужели я заслужил это? — сказал он. Его голос дрогнул.

    Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть боль, но это не помогло.

    — Я рисковал всем ради тебя. Я рисковал своей жизнью ради тебя. Я никогда не возражал против твоих слов. Я делал всё, чтобы ты была счастлива.

    — Илькер… не делай этого, пожалуйста… — прошептала я.

    Слёзы хлынули по моим щекам.

    — Я свою жизнь положил у твоих ног, — продолжил он глухо. — Я доверил тебе своё сердце, Хелен.

    — Не делай этого! Хватит! Молчи! — всхлипнула я. — Замолчи…

    Каждое его слово резало меня изнутри.

    — Неужели я не заслуживал хотя бы твоей честности? — спросил он тихо.

    Он смотрел на меня так, будто искал хоть один намёк на ложь.

    — Насколько ты меня ненавидела, что так поступила? Ещё и с моим лучшим другом… Хелен?

    — Прости… — прошептала я. — Илькер, прости меня…

    Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом вдруг рассмеялся. Этот смех был пустым. Сломанным.

    — Прости? — повторил он хрипло. — Ты убила меня. Разорвала моё сердце и растоптала нашу любовь. И просто говоришь «прости»?

    Мы замолчали. Тишина между нами стала тяжёлой, удушающей. Илькер смотрел на меня, не моргая. Потом его взгляд медленно опустился на кольцо на моей руке. Его челюсть сжалась.

    — Или ты убьёшь меня… — сказал он тихо. — или я убью его.

    Он развернулся и пошёл к двери.

    — Илькер!

    Он остановился. Щелчок предохранителя прозвучал в тишине слишком громко. Он медленно выдохнул.

    — Хочешь убить меня — стреляй, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты и так уже убила меня, Хелен.

    Он повернулся и застыл.

    — Хелен?.. — его голос сорвался. — Что ты делаешь?

    Дуло пистолета упирается мне в грудь, прямо в то место, где бешено колотится сердце.

    — Убей его… и убьёшь меня.

    Кровь отхлынула от его лица.

     — Каждая твоя пуля, выпущенная в него, попадет в меня, Илькер, — говорю я, с трудом ворочая языком. — Убьешь его — убьешь меня. Если ты выйдешь за эту дверь, я выстрелю в себя.

     Я вижу, как меняется его лицо. Тень прошлого накрывает его. Я знала, какие воспоминания это вызывает у него. Его мать убила себя у него на глазах именно так. И я ненавидела себя за то, что использую это против него.

    — Хелен… — его голос дрогнул. — Не глупи…

    Он сделал осторожный шаг вперёд.

    — Хелен, умоляю, опусти пистолет, — его голос дрожит, в нем больше нет командира, есть только испуганный мальчик. — Прошу тебя, не надо… Отпусти пистолет… Умоляю тебя, не делай этого мне…

    — Пообещай, что не тронешь его! — сквозь слезы кричу я. — Пообещай!

     — Твоя жизнь стоит того, чтобы ты вот так играла с ней? — шепчет он, делая шаг ко мне. — Ты готова убить себя у меня на глазах? Ради него? После всего, что я тебе рассказывал, ты мне и это сделаешь?

     — Я умру, если ты его убьешь! — рыдаю я в голос, падая на колени. Пистолет дрожит в моих руках. — Я умру, если с ним что-то случится…

     Илькер смотрит на меня. Долго, не мигая. В его глазах пустота. Абсолютная, выжженная пустота. Губы плотно сжаты в одну линию.

    — Ты ради него угрожала мне своей жизнью, знай, что я пережил, — Илькер кивнул. — Хорошо, — голос его мертв. — Будь по-твоему, Хелен.

     Он подходит, осторожно, как к раненому зверю, забирает пистолет из моих рук и, глядя мне в глаза, разряжает его, выщелкивая обойму. Патроны со звоном падают на пол.

     — Я не трону его. Обещаю.

     Я плачу навзрыд, икота сдавливает горло. Он протягивает руку она дрожит. Осторожно, кончиками пальцев, стирает слезы с моих щек. Мой взгляд падает на его руку. На кольцо, на его безымянном пальце, которое я подарила. Оно все еще на нем.

     — Не плачь… Если это твой выбор… если ты любишь его… — он говорит тихо, с трудом, — я смирюсь, Хелен. — Он криво, отчаянно улыбается. — Надеюсь, ты не пожалеешь.

     Он наклоняется и целует меня в лоб. Губы горячие и сухие.

     — Будь счастлива, Принцесса. Прощай.

     Он встает, прячет пистолет и уходит, не оборачиваясь. Щелчок замка становится последним гвоздем в крышку моего гроба.

     Я падаю лицом в холодный пол, и вой, вырывающийся из моей груди, больше похож на вой раненого зверя. Я рыдаю так, что кажется, легкие сейчас лопнут, а сердце остановится от этой невыносимой, чудовищной боли.

     Будь я проклята. Проклята за то, что своими руками разбила сердце единственного любимого человека. Проклят этот брак. И будь трижды проклят Ильяс Атахан, который стал причиной всего этого ада.

     — Прости меня, Илькер, — моя рука тянется к моему медальону, я сжимаю его в ладони. — Прошу тебя, прости меня, любимый. Умоляю тебя, прости меня, мой Илькер…

     ***Илькер

     — Привет, мам…

     Я сажусь рядом с могилой своей матери и осторожно провожу рукой по холодному могильному камню.

     — Мама… — голос срывается на шёпот.

     Я долго смотрю на её имя, выгравированное на камне, будто пытаюсь найти в этих буквах хоть немного тепла.

     — Сегодня… твой сын впервые понял, каково это — гореть заживо. Но не от огня… изнутри. От того, что разъедает сердце, как кислота.

     Я ложусь на землю и прижимаюсь щекой к сырой земле, не чувствуя ни холода, ни грязи, ни боли в теле.

     Только пустоту.
     Только тишину.

     — Мама… сегодня была свадьба моей любимой женщины… — я выдыхаю, будто это признание разрывает меня на части. — Свадьба моей Хелен… твоей невестки. Женщины, которую я полюбил.

     Я закрываю глаза.

     — Она больше не моя. Она стала женой другого человека… мама. Женой моего лучшего друга.

     Мои пальцы вцепляются в землю с такой яростью, будто я пытаюсь вырвать эту боль из самого себя.

     — Я потерял её… — голос снова ломается. — Потерял так же, как когда-то потерял тебя.

     Грудь сдавливает. Я задыхаюсь. Не от нехватки воздуха, а от тоски. От воспоминаний. От невозможности что-либо изменить.

     — Мама… мне так больно… Я дышать не могу… Сердце будто стало для меня тяжёлым камнем… Мам, у меня душа горит.

     Я заплакал. Не тихо и сдержанно. Я выл в холодную землю этой могилы, сжимая её руками, будто моя мама могла услышать.

     — Почему?.. Почему ты ушла? Почему она ушла? Почему всё, что я люблю, уходит от меня?

     Мир стал для меня чужим. Осталась только холодная земля… и боль в груди, такая огромная, что я чувствовал себя ничем рядом с ней.

     — Я всё потерял, мам… Твой сын потерял своё сердце и свою душу. Я остался ни с чем… мама. Ни с чем.

     Я тяжело вздохнул.

     — Как мне теперь жить? Как мне дышать, зная, что она стала женой другого? Как жить с осознанием, что Ильяс стал её мужем… что он станет отцом её детей…

     Горло сжалось.

     — Все мои мечты… сбываются у него.

     Я раскрыл ладонь и посмотрел на свою руку. На моём пальце было кольцо, которое мне надела Хелен. Сейчас оно будто сжигало мне кожу.

     Я медленно снял его с пальца.

     — Она выбрала его… — прошептал я.

     Я закопал кольцо в землю у могилы, а потом поднял взгляд к небу.

     — Как мне отказаться от тебя, Хелен? Как забыть? Чёрт возьми… я же даже дышать без тебя не могу. Как мне жить, если я перестану любить тебя? Как?..

     Я настолько был влюблён, что даже не заметил, как сделал её центром всей своей жизни. Она была всем, чем я жил. Всем, чем я дышал. А сейчас меня будто оставили без дыхания… и без души. Я жил во снах. И реальность ворвалась в мою жизнь как кошмар — быстро, жестоко и неожиданно. Так, что я потерял всё.

     И прежде всего… самого себя.

      ***Хелен

      Голос отца пробил тишину больничного коридора, как удар хлыста.

      — Ты головой вообще думаешь? — закричал он так, что эхо заметалось по кафельным стенам. — Как ты вообще могла выйти замуж за такого типа, как он?

      Я стояла в луче холодного неонового света, и каждый мускул моего тела был напряжен до предела. Это платье стала как камнем на моей шее. Подол пропитался кровью Ильяса до тяжелого, бурого цвета, и ткань противно липла к ногам, холодная и влажная. Я чувствовала, как кровь на моих руках высыхает, стягивая кожу.

      Семья Атахан и Ильгазы стояли напротив. Дядя Тахсин пытался сохранять спокойствие, господин Йыгит сжал кулаки, а женщины позади них испуганно переглядывались. Но я смотрела только на свою семью. На отца, чье лицо побагровело от гнева. На деда, который сверлил меня ледяным взглядом.

      — Ты разведешься! — рявкнул дед, ткнув в мою сторону пальцем. Его голос, всегда спокойный и властный, сейчас звенел от ярости. — Поняла меня, Хелен? Этому браку не быть!

      Где-то глубоко внутри меня что-то сломалось. Маленькая трещина, которая появилась, когда я солгала Илькеру, когда разбила его сердце, сейчас начала расходиться в разные стороны.

      — Пусть сначала Ильяс выйдет из операционной, потом мы поговорим об этом, — вмешался господин Йыгит, отец Ильяса. Его голос звучал жестко, но в нем чувствовалась попытка сохранить остатки приличия.

      — О чем будем говорить? — отец шагнул к нему, сокращая расстояние. — Здесь не о чем говорить. Этому браку не бывать! Я даже свою собаку вам не отдам, не то что свою единственную дочь!

      — Мехмет, за языком следи. — Господин Йыгит говорил тихо, но в этой тишине его слова звучали слишком громко. — Ты не со своими слугами говоришь.

      — Что ты несёшь? — отец резко подался вперед, и через секунду они уже стояли грудь в грудь. Воздух между ними накалился до предела.

      — Мы в больнице! — дядя Тахсин вклинился между ними, раскинув руки. — Успокойтесь, ради бога!

      — Нам не о чем говорить и нечего обсуждать! — отец не унимался. Он трясся от гнева. — Хелен разведется с этим отродьем! Я ее даже сыну Малика не отдал, думаешь, отдам ублюдку Атаханов?

      — Ты кого ублюдком назвал? — закричал господин Йыгит, и в его глазах вспыхнуло такое бешенство, что мне стало страшно. Он рванулся вперед, и в следующую секунду они вцепились друг в друга.

      Я смотрела на это, и мир вокруг начал расплываться. Их крики, топот ног, испуганные возгласы женщин, всё смешалось в один невыносимый гул, который бил по вискам с каждым ударом сердца. И вдруг внутри меня что-то оборвалось.

      — Хватит! — закричала я.

      Я не узнала свой голос. Он был не моим. Это был крик раненого зверя, который загнали в угол. Он эхом прокатился по коридору, и все замерли. Даже отец и господин Йыгит, стоявшие в шаге друг от друга, застыли и уставились на меня.

      И в этой внезапной, гробовой тишине меня накрыло.

      Сначала просто перестало хватать воздуха. Я попыталась вдохнуть, но легкие будто сжались в кулак. Сердце пропустило удар, один, второй, а потом сорвалось в бешеный, неконтролируемый галоп. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках онемевших пальцев. Каждый удар отдавался острой болью, разгоняя по венам ледяную кровь.

      — Сколько можно? — мой голос сорвался на хрип. Я хватала воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, но он проходил только до середины груди и застревал там, не давая легким раскрыться. — Я горю заживо от боли! Дышать не могу!

      Перед глазами поплыли темные пятна. Коридор сузился до тоннеля, в конце которого маячили размытые фигуры отца, деда, господина Йыгита. Мне казалось, что я падаю в глубокий колодец, а они остаются наверху и продолжают кричать.

      — Мне уже достало! — закричала я, и слезы хлынули из глаз, обжигая ледяные щеки. — Ваша вечная война и ваши проблемы! Вы не видите?! Люди вокруг вас умирают! Ваши дети несчастны и страдают, а всё, что вас интересует, это ваша фамилия и имя?!

      Грудную клетку сдавило стальным обручем. Я чувствовала, как пульс бешено стучит в ушах, заглушая всё. Воздуха не было. Совсем. Я задыхалась.

      — Хватит уже! Я задыхаюсь из-за вас! — прохрипела я, и последние слова дались с таким трудом, будто я выталкивала их из легких сквозь вату. — Нас чуть не убили, но вас интересует только этот проклятый брак!

      Я судорожно втянула воздух, но он обжег горло и не пошел дальше. Тело перестало слушаться. Ноги подкосились, и я начала оседать, вцепившись руками в липкую ткань окровавленного платья, чтобы хоть за что-то удержаться. Мир вокруг превратился в размытое пятно, где были только голоса, боль и удушье.

      — Хелен?! Дочка? — мамин голос прорвался сквозь пелену. Ее руки подхватили меня, не давая упасть, прижали к себе. Я почувствовала тепло ее тела и запах ее духов — единственное, что еще было реальным в этом аду.

      — Мама... — выдохнула я, уткнувшись лицом ей в шею. Говорить было невозможно. Каждое слово резало горло. — Я дышать не могу... Мам, мне так больно...

      Слезы текли сами, смешиваясь с соплями, с привкусом крови и отчаяния во рту.

      — Я хочу умереть...

      — Не говори так, малышка, — мамин голос дрожал, но рука уверенно гладила меня по спине, пытаясь унять эту дрожь, эту судорогу, которая сотрясала все мое тело.

      — Я разбила ему сердце... — прошептала я одними губами, так тихо, чтобы слышала только она. Слова утонули в ее шее, в мокрой от моих слез ткани.

      Мама замерла. Ее рука на мгновение перестала гладить меня по спине, а потом она слегка отстранилась, чтобы заглянуть мне в глаза. В ее расширенных зрачках я увидела отражение своего ужаса.

      — Хелен? — выдохнула она. — Только не говори...

      — Я хочу умереть, мам, — тихо расплакалась я, снова пряча лицо. Тело сотрясала крупная дрожь, дыхание вырывалось короткими, болезненными всхлипами.

      — Что ты сделала, глупенькая моя? — прошептала мама и крепко прижала меня к себе, закрывая своим телом от всех этих людей, от их злых взглядов, от их проклятой войны. Она покачивала меня, как в детстве, когда я просыпалась от кошмара.

      Господи, мое сердце так отчаянно болит. Оно разрывается от боли, которую я причинила Илькеру. Я чувствую, как она разъедает меня изнутри, смешиваясь с нехваткой воздуха, с удушьем, с липким страхом смерти.

      Все здесь думают, что мое состояние из-за мужа, который сейчас под ножом хирурга. Они смотрят на мое окровавленное платье и видят только жену, переживающую за жизнь супруга. Но только мама догадалась.

      Только она знает, что я умираю не от страха за Ильяса.

      Я умираю оттого, что сделала с Илькером.

      И, кажется, впервые в жизни я действительно хочу, чтобы это сердце остановилось навсегда.

      Металлический звук открывающейся двери прозвучал как выстрел в абсолютной тишине.

     Врач вышел в коридор, и в ту же секунду все, кто ещё минуту назад был готов разорвать друг друга, сорвались с мест и бросились к нему. Толпа поглотила хирурга. Вопросы сыпались со всех сторон, сталкиваясь в воздухе и теряя смысл.

     Мама держала меня мёртвой хваткой. Её руки впились в мои плечи, удерживая вертикально, потому что мои ноги всё ещё напоминали вату, а тело била мелкая дрожь, которая никак не хотела проходить.

     — Что с моим сыном? — голос господина Йыгита перекрыл общий гул.

     Хирург медленно, почти устало, стянул маску с лица. На лбу блестели капли пота, глаза были красными от напряжения. Он обвёл взглядом присутствующих и вдруг спросил то, чего никто не ожидал:

     — Кто остановил кровотечение и оказал первую помощь?

     Тишина. Все переглянулись. Я сглотнула ком в горле и, сделав шаг вперёд, отделилась от мамы. Мои пальцы всё ещё дрожали, но я заставила себя говорить ровно.

     — Я оказала первую помощь. — мой голос прозвучал хрипло, почти чужое. — Что-то не так?

     Врач посмотрел на меня. В его уставших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

     — Нет. Вы спасли ему жизнь. — он говорил чётко, чтобы слышали все. — Если бы он потерял ещё немного крови, спасти его было бы невозможно. Благодаря вам он выжил. Операция прошла успешно. Состояние стабильное.

     Воздух вокруг взорвался выдохами облегчения. Кто-то заплакал. Кто-то начал благодарить Аллаха. Господин Йыгит схватился за сердце и опёрся о стену. Дядя Тахсин хлопал кого-то по плечу.

     А я стояла в центре этого шума и чувствовала, как внутри меня разверзается бездна.

     Я спасла жизнь Ильяса.

     И убила Илькера.

     Эти две фразы пульсировали в голове в такт больному сердцу. Я смотрела на свои руки — на них всё ещё были следы запёкшейся крови. Кровь человека, которого я ненавижу. Этими же руками я разбила сердце тому, кого люблю.

     Я спасла жизнь человека, которого ненавижу.

     И погубила жизнь своего любимого человека.

     Гул голосов стих, превратился в далёкий шум воды. Я смотрела на дверь операционной и думала только об одном: там, за этой дверью, лежит человек, который втянул меня в этот ад. А Илькер... Илькер сейчас где-то там, за стенами этой больницы, истекает кровью внутри, как истекал кровью Ильяс снаружи. Только его рану не зашьёт ни один хирург.

     — Хелен? — голос господина Йыгита вырвал меня из оцепенения. Я моргнула, возвращаясь в реальность. Он смотрел на меня с теплотой, даже с благодарностью. — Хочешь зайти к нему?

     Я растерянно смотрела на него, не понимая смысла слов. Каждое из них приходилось процеживать через вату в голове.

     — Что... простите?

     — Хочешь пойти к своему мужу? — с мягкой, почти нежной улыбкой повторил он.

     Муж.

     Это слово ударило под дых. Меня передёрнуло так, будто к коже приложили раскалённое железо. Перед глазами на секунду потемнело.

     — Нет. — мой собственный отказ прозвучал раньше, чем я успела подумать. Голова мотнулась из стороны в сторону, отрицая само существование этого слова — «муж». — Нет.

     Все замерли. Я увидела удивлённые взгляды, перешёптывания. Господин Йыгит растерянно моргнул.

     — Мне нехорошо. — выдохнула я, хватая ртом воздух, который снова начал застревать в груди. — Зайдите вы. Мне нужно... привести себя в порядок.

     Последние слова дались с трудом. Я чувствовала, как горло сдавливает спазм, как глаза наполняются влагой, которую нельзя показывать.

     Мама шагнула ко мне, обняла за плечи, прижимая к себе. Её тепло — единственное, что удерживало меня от падения.

     — Идём, моя единственная, — тихо сказала она и повела меня прочь от этих людей, от этой двери, от этого кошмара.

     Каждый шаг давался с трудом. Коридор качался перед глазами, стены то сужались, то расширялись. Мамина рука на моей талии единственный якорь в этом шторме.

     Когда дверь палаты закрылась за нашими спинами, отрезая нас от всего мира, мама развернула меня к себе. Её глаза впились в мои, и я увидела в них то, чего никогда не видела раньше настоящий, животный страх.

     — Хелен, — голос мамы дрожал, срывался. — Прошу тебя, скажи мне, что ты не вышла замуж за Ильяса, любя Илькера.

     Воздух в лёгких закончился.

     — Умоляю тебя, малышка. — по её щекам уже текли слёзы, но она не замечала. — Скажи, что ты не могла так поступить с собой. С ним. С нами.

     Я смотрела в её заплаканные глаза и чувствовала, как земля уходит из-под ног окончательно. Горло сдавило так, что невозможно было произнести ни звука. Только слезы. Они хлынули сами, обжигая ледяные щёки, заливая рот солёной горечью.

     — Мама... — выдохнула я, и это слово прозвучало как последний вздох утопающей.

     Мама покачала головой. Она не хотела верить. Она отказывалась принимать то, что уже поняла.

     — Нет. Ты не могла. — её голос ломался, превращался в умоляющий шёпот. — Хелен, скажи мне, что ты не разрушала свою жизнь. Прошу, доченька... — слёзы градом катились по её лицу, падали на халат, на мои руки.

     Я смотрела на неё и понимала: я убиваю не только себя. Я убиваю и её.

     — Мама, — я схватила её руки, сжала изо всех сил, будто она могла удержать меня над пропастью. — Мам, я задыхаюсь...

     Колени подкосились. Я рухнула перед ней на холодный кафельный пол, но её руки не выпустила. Вцепилась в них, как в последнюю надежду на спасение. Слёзы душили, смешивались с соплями, с хрипами, с судорожными попытками вдохнуть.

     — Мамочка... — завыла я, глядя на неё снизу вверх. — Твоя дочь умирает... Мам...

     Мама рухнула рядом. В секунду. Её колени ударились о пол, и она обхватила меня, прижала к себе так сильно, будто хотела защитить от всего мира. Мы сидели на холодном полу больничной палаты, две женщины, обнявшись, и плакали навзрыд.

     — Хелен... Хелен... — шептала она сквозь слёзы, гладя меня по голове, по спине, по дрожащим плечам.

     — Мама, как я это выдержу? — мой голос превратился в хриплый, надрывный шёпот. Я уткнулась лицом в её плечо, вдыхая родной запах, смешанный с запахом больницы и слёз. — Как я справлюсь с этой болью? Мам, у меня душа горит...

     В груди действительно жгло. Огнём. Каждое воспоминание о глазах Илькера, о том моменте, когда я сказала ему эту чудовищную ложь, — всё это горело внутри, выжигало лёгкие, сердце, память.

     — Малышка моя... малышка... — мама плакала вместе со мной, её слёзы падали мне на макушку, смешивались с моими. Она качала меня, как в детстве, когда я просыпалась от кошмаров. Только теперь кошмар был реальностью. — Что же ты наделала... Что же ты с собой сделала...

     Я сидела на холодном полу, в окровавленном платье, в руках матери, и чувствовала, как боль разрывает меня на куски. Никогда в жизни я не думала, что такая боль существует.

     Никогда не думала, что человек может умереть, всё ещё дыша.

     Но я умирала. Каждую секунду. Каждым ударом разбитого сердца.

     За стеной, в операционной, лежал человек, которому я подарила жизнь. А где-то там, в мире, который рухнул сегодня ночью, умирал человек, которому я подарила смерть. Своими руками. Своей ложью.

     И самое страшное я знала, что даже если сердце продолжит биться, эта боль не уйдёт никогда.

      Хелен
2 месяца спустя

Я сидела на диване у огромных панорамных окон своей спальни и смотрела, как за стеклом умирает день. Солнце медленно падало в море, окрашивая небо в оранжево-розовые тона, но для меня этот закат был просто напоминанием о том, что ещё один день закончился. Ещё один день, который нужно было пережить.

Прошло два месяца. Шестьдесят два дня. За эти шестьдесят два дня моя жизнь изменилась так, как не менялась за всю мою жизнь.

Счастье. Спокойствие. Краски.

Эти слова исчезли из моей реальности так будто их никогда и не было. Будто я выдумала их себе когда-то в счастливом сне, а теперь проснулась в сером, безжизненном мире.

Вместо них моя жизнь превратилась в театр. Каждое утро я надевала маску, выходила на сцену и играла роль влюбленной жены и очень счастливой женщины. Я улыбалась свекрови, когда она приезжала в гости. Я кивала, когда слуги обсуждали, какая заботливая у Ильяса жена. Я держала его под руку, когда мы выходили в свет, и чувствовала, как кожа покрывается мурашками отвращения.

Но настоящий ад начинался, когда зрители исчезали.

Тогда на мою жизнь опускалась темная туча. Густая, липкая, беспросветная. Она окутывала меня с головой, проникала в лёгкие, затрудняя дыхание, застилала глаза пеленой, в которой не было ни единого лучика света. И в этой туче я просто существовала. Сидела у окна. Смотрела в одну точку. Ждала, когда закончится этот день, чтобы начался следующий, точно такой же.

Уже шестьдесят два дня я не улыбалась по-настоящему. Все эти дни я нормально не спала.

Сон приходил обрывками. Час здесь, полчаса там. Я просыпалась от каждого шороха, от каждого вздоха ветра за окном, и первое, что я видела в темноте — его глаза. Глаза Илькера. В них не было злости, не было ненависти. Только боль. Та самая боль, которую я вонзила в него своими руками.

Это привело к истощению организма. К такому истощению, что сейчас я была больше похожа на скелет, обтянутый кожей, а не на новоиспеченную жену. Щёки впали, глаза потухли, кожа приобрела землистый оттенок. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала ту девушку, которая когда-то смеялась, бегала по парку, верила в любовь.

Что касалось нашего брака... это был ад. Чистый, концентрированный ад.

Когда нам впервые пришлось спать в одной постели — просто лечь рядом — у меня случилась паническая атака. Она накрыла меня внезапно, как цунами. Сердце заколотилось так, что рёбра затрещали. Воздух кончился. Лёгкие сжались. Я задыхалась, хватала ртом пустоту, а перед глазами плыли чёрные круги. Ильяс вызвал скорую. Та ночь закончилась в больнице, под капельницей, с успокоительным в вене.

После этого, когда мы переехали в наш дом в Измире, он, слава богу, разделил наши комнаты. Отдельная спальня для меня стала моим убежищем. Единственным местом, где я могла снять маску и просто упасть лицом в подушку и молчать. Или плакать. Чаще — плакать.

Но я знала: это временно. Он четко дал мне понять, что я его жена и этот брак должен стать настоящим. Как и положено. Пока что моё состояние было не лучшим, и он не хотел рисковать после той ночи. Но сколько это продлится? Неделя? Месяц?

Я не знаю, что на меня тогда нашло. Но однажды, когда я услышала разговор между слугами...

Я спускалась по лестнице и замерла. Их голоса доносились из кухни, приглушённые, но отчётливые.

— Слышала? Сын Илыгазов женится. На дочери министра. Свадьба говорят уже скоро.

— Да что ты? Красивая пара будет. Ему же наследники нужны, время идёт.

Я вцепилась в перила так, что побелели костяшки. Мир рухнул. Не покачнулся, не дал трещину — просто исчез из-под ног, и я полетела в бездну.

Илькер женится.

Илькер женится на Сивель.

Я не помню, как добралась до ванной. Очнулась только тогда, когда почувствовала под пальцами холодный металл. Лезвие. Я сидела на полу, прижимая его к запястью, и смотрела на тонкую голубую линию вены. Одно движение. Одно маленькое движение — и вся эта боль закончится.

Ильяс нашёл меня там. Он выбил лезвие из моих рук, прижал меня к груди, что-то кричал, тряс за плечи. Я успела сделать только неглубокий порез — тонкую красную линию, которая оставила небольшой шрам. В тот день он подумал, что это случилось из-за его утренних слов о том, что наш брак должен стать настоящим.

Я не стала его переубеждать. Пусть думает что хочет. Это был хороший повод держаться от него подальше.

Но слухи о браке Илькера становились всё громче. Они преследовали меня везде: в новостях, в разговорах, в моей голове. Я знала, что это неизбежно. Ему нужны наследники. Ему нужна семья. И после того, что я сделала, я тоже стану свидетельницей его свадьбы. Как он стал свидетелем моей.

Только я не была уверена, что переживу это так же, как он.

С Илькером мы больше не виделись с того момента, как он ушел из больницы. Мы переехали в Измир, и сейчас вся моя жизнь была здесь. В Анкару я не возвращалась. На это были две причины: мой страх увидеть Илькера и моя семья.

Только Пойраз и мама говорили со мной. Остальные — отец, дед, родственники — всё ещё были злы. Они считали, что я предала их. Что я выбрала этот брак, оставила всё в Анкаре и перечеркнула нашу семью.

Только два человека знали правду о моём браке: Мама и Ясемин. И я была им бесконечно благодарна за ту поддержку, которую они давали мне. За их голоса в телефоне. За их "ты справишься". За их молчаливое присутствие, когда слов было недостаточно.

— Ты снова как зомби сидишь у окна и ничего не ешь, Хелен?

Голос Ильяса ворвался в мои мысли, и я вздрогнула так сильно, что чуть не свалилась с дивана. Резко обернулась.

Он стоял за моей спиной. У дивана. И судя по всему, наблюдал за мной уже давно. В его глазах было что-то странное — смесь беспокойства и раздражения.

— Ты сегодня что-нибудь ела? — он сел рядом со мной. Расстояние между нами сократилось до опасного. Я вжалась в подушку.

— У меня нет аппетита, — прошептала тихо и снова отвернулась к окну. Пусть смотрит на мою спину. Так легче.

— Хелен? — его пальцы коснулись моей щеки.

Я еле сдержалась. Всё внутри сжалось в тугой узел, мышцы напряглись, приготовившись к бегству. Не отталкивать. Не показывать. Терпеть.

— Ты так заболеешь. В последнее время ты выглядишь слишком слабой и бледной, — сказал он.

— Я в порядке.

— Так не пойдет. Либо ты будешь есть как нормальный человек, либо...

— Либо что? Заставишь меня? — я всё-таки посмотрела на него. В моём голосе не было вызова. Только усталость.

— Заставлю. Если это будет значить, что ты будешь в порядке.

— Почему ты это делаешь? — спросила я тихо.

— Что именно?

— Пытаешься заботиться обо мне?

— Ты моя жена, Хелен. — Ильяс осторожно убрал прядь волос с моего лица. Его пальцы задержались у виска, и я замерла, боясь дышать. — Я не хочу, чтобы ты болела.

— Это не сделает нас семьёй, Ильяс.

— Но мы можем попробовать. — Он взял мою руку. Поднёс к губам. Поцеловал. Я чувствовала тепло его губ на своей коже и боролась с желанием вытереть это место. — Дай нам шанс. Может, из нас выйдет семья? Может, ты полюбишь меня?

Я смотрела в его глаза. По сравнению с глазами Илькера они были тёмными. Почти чёрными. Без глубины. Без того света, который заставлял моё сердце биться чаще.

Это не те глаза.

Это не те руки.

Это не тот запах...

Это не то тепло...

Это не он.

Одна слеза скатилась по щеке. Предательница. Я быстро убрала её свободной рукой, но было поздно. Он видел.

— Не плачь, — Ильяс вытер мою другую щеку. Я дёрнулась. Резко. Инстинктивно.

Он заметил. Его рука замерла в воздухе, а потом опустилась. В глазах мелькнуло что-то похожее на горечь.

— Я настолько тебе противен?

Я резко посмотрела на него.

— Что?

— Ты с трудом можешь вынести моё присутствие. Не то что уже мои прикосновения. — Он усмехнулся. Криво. Больно. — И всё лишь потому, что я не он?

— Ты не он, Ильяс. — Мой голос был тихим, но твёрдым. Я выдернула руку. — И никогда не станешь им.

— Таким поведением ты лишь сделаешь нашу жизнь невыносимой.

Я улыбнулась. Странно. Впервые за долгое время на моих губах появилась улыбка. Только радости в ней не было. Ни капли.

— Ты не видишь? Или не хочешь видеть, Ильяс? — я развела руки в стороны, предлагая ему рассмотреть меня. — Я таю на твоих глазах. Как снежинка. Посмотри на меня. Что от той Хелен осталось? Ничего. Кожа да кости. Моя жизнь без него — ад. Хуже не будет.

— Но может стать лучше. — Он посмотрел на моё кольцо. На тонкий ободок на безымянном пальце, который душил меня каждый день. — Ты моя жена, и я уважаю тебя. И лишь из-за своего уважения я не беру то, что мне принадлежит по праву. Ты сама согласилась выйти замуж за меня, Хелен. Это был твой выбор. Ты его сделала. Так что научись жить с ним. Либо этот брак станет твоим спасением, либо адом. Выбор всегда за тобой, жёнушка.

Он наклонился. Поцеловал меня в макушку. Встал. Вышел.

Как только дверь закрылась, к горлу подкатила тошнота. Резкая, удушающая волна. Я вскочила и побежала в ванную. Меня вырвало. Желчью, потому что в желудке ничего не было. Я сидела на холодном кафельном полу, обхватив унитаз, и тряслась.

А потом пришли слёзы.

Я никогда не была из тех девушек, которые плачут часто. Но эти два месяца... Не было ни одного дня, чтобы мои слёзы высохли. Они стали моими постоянными спутниками. Моей тенью. Моим наказанием.

Я сползла на пол. Села, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку. Мысли ворочались тяжело, как камни.

И вдруг — удар.

Месячные.

Когда они были в последний раз?

Я резко вскочила. Голова закружилась, пришлось ухватиться за раковину. Переждав, я вышла из ванной, подошла к комоду, выдвинула ящик. Руки тряслись, когда я доставала ежедневник.

Листаю. Листаю. Чёртовы страницы мелькают перед глазами.

Стоп.

Я смотрю на дату последней отметки и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Больше двух месяцев.

— Это невозможно... — шепчу я в пустоту комнаты.

Прокручиваю в голове последние недели. Утренняя тошнота, которую я списывала на нервное истощение. Постоянная сонливость, когда я засыпала сидя. Чувствительная грудь, которую я игнорировала.

О, Боже.

— Ясемин? — я схватила телефон. Руки дрожали так, что я дважды промахнулась пальцем по экрану.

Подруга ответила после первого гудка. Будто ждала.

— Что случилось?

— У меня задержка.

Тишина. А потом крик:

— Что?! Ты уверена?

— Нет. — мой голос срывался. — Купи, пожалуйста, тесты и приходи ко мне. Я не могу выйти в аптеку. Ильяс сразу догадается.

— Так, успокойся. — В голосе Ясемин появились стальные нотки. — Я сейчас буду у тебя. Сиди и не паникуй.

Легко сказать.

Час ожидания растянулся в вечность. Я ходила по комнате кругами, садилась, вставала, подходила к окну, смотрела на дорогу, возвращалась обратно. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли разбегались, сталкивались, превращались в кашу.

Когда Яс наконец влетела в комнату, в руках у неё был пакет. Целый пакет тестов.

— На всякий случай, — выдохнула она, запыхавшись. — Я купила все, что были в аптеке.

Я смотрела на пакет и не могла пошевелиться.

— Хелен, — Яс подошла, взяла меня за плечи. — Иди делай. Я здесь. С тобой.

Я зашла в ванную. Сделала первый тест. Второй. Третий. Руки не слушались, моча проливалась мимо, тесты падали в раковину. Яс помогала, успокаивала, собирала.

Пять тестов лежали на столешнице. Мы сели на край ванны и смотрели на них.

— Что будет, если будет положительный результат? — прошептала я. Глаза снова наполнились слезами.

— Никаких слёз! — Яс сжала мою руку. — Если будет положительный — значит, я стану тётей!

Она попыталась пошутить. Вышло ужасно.

— Хелен, не плачь. — она обняла меня. — Ты уже извела себя за эти два месяца. Что бы ни случилось, мы справимся.

— Мне страшно... — я уткнулась лицом в её плечо. — Я не хочу быть беременной... Что я буду делать, если я всё же...

— Тише. — Яс гладила меня по спине. — Всё будет хорошо. Я у тебя есть. Мы справимся. Слышишь? Вместе.

Пятнадцать минут. Самых долгих в моей жизни.

Я встала. Подошла к столешнице. Протянула руку и замерла. Пальцы дрожали так сильно, что я не могла взять тест.

— Ну что там? — Яс встала рядом.

Я взяла тест. Поднесла к глазам.

Две полоски.

Воздух кончился. Я не дышала. Не моргала. Смотрела на эти две красные линии и чувствовала, как мир останавливается.

— Ясемин... — выдохнула я.

— Давай ещё сделаем. — она выхватила у меня тест. — Вдруг это ошибка?

Мы сделали все шестнадцать.

Шестнадцать тестов. Шестнадцать раз одна и та же процедура. Шестнадцать раз ожидание. Шестнадцать раз результат.

Все положительные.

Я сидела на полу ванной, окружённая разбросанными тестами, и смотрела на них пустыми глазами. Яс присела рядом на корточки.

— Хелен. — она взяла моё лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. — Кажется, ты действительно станешь мамой.

Мама.

Это слово эхом разнеслось в пустоте внутри меня.

Я стану мамой?

Моя рука медленно, будто не слушаясь, опустилась на живот. Там, под тонкой тканью платья, под кожей, под рёбрами... Там билось сердце. Маленькое. Ещё одно. Которое принадлежит ему.

— У нас будет малыш?.. — прошептала я, и слеза скатилась по щеке.

Илькер.

Он даже не знает.

Он даже не знает, что отдал мне частичку себя. Что в ту нашу последнюю ночь, когда мы были по-настоящему счастливым, когда я с ним прощалась, в ту ночь зародилась новая жизнь.

Наша жизнь.

Я прижала ладонь к животу и впервые за два месяца почувствовала что-то кроме боли. Страх. Огромный, всепоглощающий страх. И рядом с ним крошечный росток чего-то другого. Тёплого. Нежного.

— Что теперь будет? — спросила я вслух. — Как мне с этим справиться? Как защитить его?

Яс обняла меня. Крепко. Так крепко, как только могла.

— Вместе, Хелен. Мы будем защищать его вместе.

Я смотрела на своё отражение в зеркале. На бледное, измождённое лицо. На впалые щёки. На потухшие глаза.

А потом опустила взгляд туда, где под сердцем билось маленькое сердце Илькера.

И впервые за долгое время во мне затеплилась жизнь.