Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

«Я отчаянно буду бороться за твое сердце.» © M.A.S

      ***Хелен

     Я провела ладонью по зеркалу, запотевшему от горячего пара. Моя рука оставила влажный след, и сквозь эту мутную пелену на меня смотрела измотанная женщина.

     Уставшая, и такая пустая. Я почти не узнаю собственное отражение.

     Под глазами темные круги. Такие глубокие, будто мне вкололи чернила под кожу. Лицо осунулось, скулы заострились так, что кажется, будто кожу натянули на череп. Никогда в жизни у меня не было таких огромных синяков под глазами. Даже во время самых тяжёлых сессий в университете.

     За эти два месяца я очень похудела.

     Мой вес всегда был пятьдесят — пятьдесят два килограмма. При моём росте метр семьдесят три я всегда была худой, но это была здоровая худоба. Девушка-тростинка, которую можно обнять и не бояться сломать.

     Но сейчас я понимаю, что это уже опасно. Я опускаю глаза на свой живот.

     По моему худому телу даже не скажешь, что внутри меня сейчас живёт новая жизнь. Ни округлости. Ни намёка. Только впалый живот, торчащие рёбра и кожа, обтягивающая кости. Хоть до определенного месяца мой живот и не должно быть видно, но и таким моё тело не должно быть.. 

     Я подвергаю своего малыша опасности.

     Своим стрессом, истощением,  бессонными ночами. Своими слезами, которые льются каждый день, как открытая рана.

     Моя рука осторожно легла на живот. Тёплая ладонь на холодной коже. Я закрыла глаза.

     — Почему ты выбрал меня, малыш? — шепчу я, гладя живот. — Из всех женщин… почему именно я?  Я даже себя не могу спасти, как я спасу тебя?

     Мысль о том, что я ношу под сердцем нашего с Илькером малыша, разрывает меня пополам.

     Одна моя половина счастливая. Та, которая мечтала об этом моменте. Та, которая осознанное, что в ней живёт жизнь любимого человека.

     Вторая же половина несчастная. Та, которая знает, в каком аду я живу. Та, которая боится, что не сможет защитить это крошечное сердце.

      Несколько месяцев назад.

     «— Хелен.

     Я оборачиваюсь. Илькер обнимает меня за талию сзади, прижимается грудью к моей спине, утыкается носом в макушку. Я чувствую его тепло через одежду, чувствую, как бьётся его сердце где-то между моих лопаток.

     — Слушаю, любимый?

     Он молчит секунду. Потом его голос звучит неуверенно, почти робко:

     — Ты хочешь малыша?

     Я резко разворачиваюсь в его объятиях. Смотрю вопросительно.

     — Нет-нет, — он краснеет, почесывает затылок. — Не думай, что я сейчас говорю завести его. Просто интересно.

     Его взгляд ускользает куда-то за мою спину. Я оборачиваюсь.

     Неподалёку, на лавочке в парке, сидит молодая пара. У них на руках малыш, который смеётся, играя с какой-то игрушкой. Они смотрят на него так, будто он центр вселенной. Женщина смеётся, мужчина целует её в висок.

     Я улыбаюсь.

     — Будем мы когда-нибудь такими? — тихо спрашивает Илькер.

     Я беру его руку. Сплетаю наши пальцы.

     — А кого ты хочешь? — я слегка поворачиваюсь к нему, заглядываю в глаза.

     — Неважно, — он пожимает плечами. Но в его красивых глазах столько нежности, что у меня перехватывает дыхание. — Пусть только будет здоровым. Мне достаточно, чтобы он был похож на тебя.

     Он прижимается щекой к моему виску. Я чувствую его дыхание, и закрываю глаза.

     — Если у нас будет малыш, как ты хочешь его назвать? — спрашиваю я.

     — Атлас, — говорит он вдруг.

     Я улыбаюсь. Имя отзывается во мне тёплой волной.

     — Атлас, — повторяю я, пробуя на вкус. — Красивое имя. А если девочка будет?

     — Если девочка — выбираешь ты.

     — Румейса, — говорю я.

     Илькер замирает.

     — Румейса? — повторяет он. Голос дрожит.

     Я киваю.

     — Имя твоей мамы. Оно такое красивое. И очень подойдёт нашей дочери.

     — Нашей дочери, — выдыхает он.

     А потом его руки смыкаются вокруг меня так крепко, что я смеюсь в его объятиях. Он кружит меня, а я смеюсь.

     — Однажды у нас будет и сын, и дочка, — шепчет он мне в волосы, когда ставит на землю. — Вот увидишь. Обещаю, Хелен…»

     Настоящее время.

     Эхо его голоса затихает в голове.

     Я открываю глаза и понимаю, что снова плачу. Мокрые дорожки на щеках, и солёный привкус на губах. Гормоны сделали меня такой плаксивой, но дело не только в них. Дело в том, что каждое воспоминание об Илькере теперь отзывается болью.

     Мои слёзы не высыхают, как бы я ни старалась. Но сейчас впервые за долгое время сквозь слёзы я улыбаюсь.

     — У нас будет малыш, Илькер, — тихо шепчу я своему отражению. — У нас будет сын или дочка. Атлас или Румейса.

     Я глажу живот. Медленно, круговыми движениями, как гладят самое дорогое, что есть в жизни.

     Я только утром узнала, что беременна, что ношу в себе ещё одну жизнь, но он стал мне дороже собственной жизни. После того, как мы с Ясемин сделали все шестнадцать тестов. После того, как я рыдала у неё на плече. После того, как она собирала эти тесты в пакет, чтобы увезти и выбросить подальше от чужих глаз.

     Один тест я оставила себе.

     Он лежит сейчас в шкатулке, спрятанный под старыми фотографиями. Маленькая белая полоска пластика с двумя красными линиями. Доказательство того, что я не сошла с ума. Доказательство того, что внутри меня бьётся сердце.

     Я немного поспала после ухода Ясемин. Всего пару часов, но это были первые часы за долгое время без кошмаров. А потом встала, приняла душ и теперь стою перед зеркалом, пытаясь найти в себе силы.

     — Мама найдёт выход для нас, малыш, — шепчу я, снова гладя живот. — Я обещаю тебе. Я найду выход. Мы выберемся из этого ада.

     Я вздыхаю полной грудью.

     — Мы воссоединимся с твоим папой, — мои пальцы рисуют круги на влажной коже. — Слышишь? Я обещаю. Мы будем семьёй. Настоящей семьёй.

     Слёзы капают на живот, смешиваясь с каплями воды.

     — Только подожди немного, маленький. Или маленькая. — я улыбаюсь сквозь слёзы. — Мы справимся. Ради тебя. Ради него. Ради нас.

     Я смотрю в зеркало. Измученная женщина смотрит на меня. Но в её глазах впервые за два месяца появляется свет.
    
     Я укуталась в махровый халат и вышла из ванной. Пар от горячей воды ещё клубился за спиной, щипал глаза, но стоило мне сделать шаг в комнату, всё внутри оборвалось.

     Тень.

     У моей постели стоял кто-то. Тёмный силуэт на фоне панорамного окна, за которым ночной Измир мерцал огнями.

     — О Господи, — выдохнула я и вцепилась в ручку двери.

     Пальцы побелели. Сердце подскочило к горлу, забилось где-то в глотке дикой птицей. Перед глазами на секунду потемнело от страха.

     Тень шагнула в свет.

     Ильяс.

     — Ты напугал меня, — мой голос дрожал. Рука сама потянулась к медальону на шее, я сжала его так крепко, что металл впился в ладонь.

     — Прошу прощения, что напугал тебя, — тихо сказал Ильяс и присел на край моей кровати.

     Его движения были медленными, плавными. Слишком спокойными для человека, который вломился в комнату жены посреди ночи.

     Я осторожно вышла из ванной, прикрыв за собой дверь. Ноги дрожали, но я заставила себя идти ровно.

     — Что ты тут делаешь в такой час? — я подошла к туалетному столику и села на пуфик.

     Халат слегка распахнулся, оголив ноги. Я тут же одёрнула ткань, прикрылась. Но Ильяс уже заметил. Он смотрел на меня внимательно. Как хищник за добычей.

     — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Слуги сказали, ты сегодня вообще не выходила из комнаты.

     — Твои слуги шпионят за мной?

     — Они не шпионят. — Он говорил спокойно, будто это было в порядке вещей. — Это их работа — следить за твоим здоровьем.

     Я закатила глаза. Еле сдержалась, чтобы не фыркнуть.

     — Ясемин приходила сегодня? — сменил он тему.

     Я кивнула.

     — Надеюсь, тебе стало лучше. — Ильяс внимательно смотрел на меня. В упор, без капли стеснения. — Хелен, я хочу, чтобы ты была в порядке. И для этого готов сделать всё.

     Это мой шанс.

     Холодным, расчётливым умом, который вдруг включился где-то в глубине затравленного сознания, я осознала.

     Нужно это использовать.

     — Если хочешь, чтобы мне стало лучше, — я сделала паузу, подбирая слова, — можешь позволить мне несколько дней остаться у Ясемин.

     Ильяс нахмурился. Его взгляд стал тяжелее.

     — Откуда это ещё взялось?

     — Просто так, — я пожала плечами, стараясь выглядеть естественно. — Мне нужно отдохнуть. В этом доме я не чувствую себя в комфорте. В Измире у меня нет ни знакомых, ни семьи. Единственный кто есть это Яс, и она переехала сюда только ради меня. Я не прошу отпускать меня в Анкару. Всего лишь несколько дней у подруги.

     Ильяс молчал.

     Секунда. Две. Три.

     Я затаила дыхание.

     — Хорошо, — сказал он наконец. — Но с условием.

     — Каким?

     — Моя охрана будет тебя сопровождать.

     — Нет. — Я встала на ноги так резко, что пуфик качнулся. — У меня есть моя охрана. Эрен. Он защищал меня все эти годы и будет дальше. Я больше никому не доверяю.

     — А я не доверяю Эрену, — Ильяс тоже встал.

     Мы оказались лицом к лицу. Слишком близко. Я чувствовала его запах дорогой парфюм, смешанный с чем-то тяжёлым.

     — Послушай, Ильяс. — Я заставила себя не отшатнуться. Посмотрела ему прямо в глаза. — Ты сказал, что хочешь, чтобы мы стали семьёй.

     Он кивнул.

     — Отношения прежде всего строятся на доверии. — Мой голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Я хочу дать тебе шанс. Но мне нужно время. Чтобы забыть Илькера. Чтобы привыкнуть к тебе.

     Ильяс прищурился. Его взгляд впился в моё лицо, сканируя, изучая, ища подвох.

     — Ты это сейчас серьёзно? — спросил он тихо.

     — Да. — Я взяла его за руку. Его ладонь была горячей и грубой. Моя ледяной и дрожащей. Я заставила себя улыбнуться. — Раз я отказалась от своей прежней жизни, нужно строить новую. Я же не могу всю жизнь быть несчастной. Я думаю… дать тебе и нашему браку шанс.

     Его пальцы дрогнули.

     — Но для этого ты должен доверять мне. А я — тебе.

     Ильяс смотрел на меня долго. Очень долго. Будто пытался залезть мне в голову, прочитать мысли, разгадать план.

     Я не отводила взгляд. Улыбалась. Сжимала его руку.

     И вдруг он сказал:

     — Хорошо. Будь по-твоему, Хелен.

     Я выдохнула, незаметно. Только внутри.

     — Я выберу верить тебе. — Он поднял свободную руку и осторожно положил мне на щеку. Ладонь была тёплой, но меня пробрала дрожь. — Своей жене.

     Он наклонился. Поцеловал меня в щеку. Губы задержались на секунду дольше, чем нужно. Я чувствовала его дыхание, его близость, и боролась с желанием отшатнуться, вытереть это место, закричать.

     — Спокойной ночи, Хелен, — сказал он, отстраняясь.

     — Спокойной ночи, Ильяс, — ответила я. С улыбкой, ласковой и тёплой.

     Он направился к двери. На пороге обернулся. Улыбнулся мне. Я улыбнулась в ответ.

     Дверь закрылась за ним.

     Тишина.

     Я стояла посреди комнаты и смотрела на дверь. Улыбка сползла с моего лица, как маска, которую срывают после спектакля.

     Медленно, с отвращением, я подняла руку и вытерла щеку. Там, где его губы касались моей кожи. Тёрла так сильно, что кожа покраснела. Но всё равно казалось, что этот след не смыть.

     — Раз ты решил играть с моей жизнью грязно, — прошептала я в пустоту, — я тоже буду играть грязно, Ильяс.

     Моя рука опустилась на живот. На то место, где под халатом, под кожей, под рёбрами билось маленькое сердце.

     — Ты использовал меня. — Голос стал твёрже. Холоднее. — Теперь я буду манипулировать тобой. Пока мне это выгодно.

     Я погладила живот. Круговыми движениями.

     — Я всё сделаю ради твоей защиты, малыш. — Шёпот стал мягче, но в нём звенела сталь. — Если придётся стать таким же монстром, как они — я стану. Если придётся врать, притворяться, играть — я буду играть. Лучше всех.

     Я подошла к окну. Ночной Измир лежал у моих ног.

     — Ради тебя. — Я снова коснулась живота. — Ради твоего отца. Ради нас.

     В отражении стекла я увидела себя. Худую, бледную, с огромными глазами на истощённом лице. Но в этих глазах больше не было только боли.

     В них горел огонь.

     Раз моя жизнь стала разменной монетой в руках других, значит, мне нужно самой себя спасти. Чтобы защитить то, что мне дорого.

     Моего Илькера.

     И нашего малыша.

     Я сжала медальон на шее. Внутри его фотография. Этот медальон и наш малыш все, что осталось от него мне, всё, что осталось от нас.

     — Я вытащу нас из этого ада, — пообещала я темноте. — Чего бы мне это ни стоило, я вернусь к тебе, Илькер…

     ***Хелен

     Я разложила вещи в комнате, которую Яс выделила для меня. Маленькая и очень уютная, с окнами во двор. Это не спальня в особняке Ильяса с панорамными окнами на море, где я все два месяца провела в слезах. Здесь я впервые за два месяца выдохнула.

     — Как ты вообще уговорила это чудовище? — спросила Яс, наблюдая, как я разбираю сумку.

    — Он сам дал мне эту возможность, — ответила я, аккуратно складывая вещи. — Сказал, что хочет, чтобы я была в порядке, и готов сделать всё ради этого. Я воспользовалась моментом.

    — Сам разрушил и превратил твою жизнь в этот ад, ещё и героя из себя строит? — Яс скривилась так, будто лимон съела. — Артист.

    Я улыбнулась.

    — Ильяс думает, что я буду забиваться в угол и страдать, пока он вытворяет что ему вздумается. — Я закрыла пустую сумку. — Но он глубоко ошибается.

    Яс подняла бровь, ожидая продолжения.

    — Я не сдамся так легко, Яс. — Мой голос стал твёрже. — Я буду делать всё, что необходимо, чтобы спасти своего малыша.

    Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с синими прожилками вен, с тонким браслетами. Руки женщины, которая перестала есть, спать и жить.

    — Если будет нужно, — я подняла глаза на подругу, — убью его, пока он спит в собственной постели.

    Яс замерла на секунду. А потом её лицо расплылось в улыбке.

    — О, тебя нужно бояться, подруга. — Она покачала головой, но в глазах горело уважение. — Опасная ты женщина, Хелен.

    Я пожала плечами.

    — Когда у тебя за спиной нет никого, кто мог бы тебя защитить, ты учишься защищать себя сама.

    Я прекрасно знаю, что у меня есть защита в лице моей семьи и Илькера. Если я только попрошу их, они без раздумий помогут мне, но риск был так велик. Если сделаю, что-то не так, может начаться самая настоящая война, в которой пострадают все мои любимые люди.

    — И того, кто важнее, — тихо добавила Яс, кивнув на мой живот.

    Я опустила взгляд. Рука сама легла на ещё плоский живот. Никто бы не заметил. Только я чувствую, что там, внутри, больше не пустота.

    — Сейчас самое главное, мне нужно на осмотр, Яс, — сказала я, переходя к главному. — Я беременна, но моя беременность проходит в таком стрессе… Я не знаю, что с малышом. Это беспокоит.

    Я села на кровать, обхватив себя руками. Яс села рядом.

    — Я не знаю, навредила ли я ему своими слезами, бессонницей, или своим голодом. — Мой голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Мне нужна хорошая клиника и врач, который ни в коем случае не будет контактировать с Ильясом. Эта не Анкара. В этом городе я никому не доверяю.

    Яс молчала. Я уже открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но она вдруг подмигнула.

    — Не переживай, вопрос с клиникой и врачом я уже решила.

    Я замерла.

    — Но как?

    — Перед тобой агент разведки, — Яс театрально поправила очки.

    Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло.

    — Яс, я говорила, что ты самая лучшая подруга на свете? — спросила я.

    — Говорила, — она кивнула с деланной серьёзностью. — Но повторить можешь.

    Я рассмеялась и обняла ее. Яс положила руку мне на живот.

    — Самое главное, чтобы ты и мой племянник были в порядке, — сказала она. — Со всем остальным я разберусь.

    Я накрыла её руку своей.

    — А если племянница? — спросила я тихо.

    — Тогда племянница, — улыбнулась Яс. — Но я почему-то чувствую, что там мальчик.

    — Почему?

    — Потому что он уже такой же упрямый, как его отец. — Она подмигнула. — И такая же боевая, как его мать.

    Я погладила живот. Внутри было тихо. Мне так не хватает Илькера. Сейчас он мне была нужен больше всего, но знаю, что это был мой выбор.

    — Ты не представляешь, как я боюсь, — призналась я шёпотом. — Вдруг, я что-то уже сделала с ним своим отчаянием.

    — Хелен, ты сделала всё, что могла, — твёрдо сказала Яс. — Ты выжила. Ты не сломалась, и нашла в себе силы бороться. И теперь ты будешь есть, будешь спать, будешь пить витамины. Я прослежу.

    — Ты уже составила график? — усмехнулась я.

    — Разумеется. — Яс достала из кармана сложенный листок. — Завтрак, обед, ужин, перекусы, прогулки, приём витаминов. И сон. Обязательно сон.

    Я взяла листок. Аккуратный, разборчивый почерк. Час за часом. День за днём.

    — Ты серьёзно?

    — Я всегда серьезна, когда речь идёт о тебе. — Она взяла меня за руку. — Слушай, Хелен. Я прекрасно знаю, через, что тебе пришлось пройти. Я знаю, что ты носишь в себе боль, которая способна убить человека. Но теперь ты не одна. Понимаешь? В тебе жизнь Илькера.

    Я сжала её руку.

    — Спасибо, Ясемин, — прошептала я. — За всё.

    — За что спасибо? — фыркнула Яс. — Я ещё ничего не сделала.

    — Ты сделала главное, — сказала я. — Ты напомнила мне, почему мне нужно сражаться.

     Мы сидели с Ясемин на диване, держась за руки, и я впервые за долгое время чувствовала, спокойствие.

    — Яс, — позвала я тихо.

    — М?

    — Ты пойдёшь со мной на осмотр?

    Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнула нежность.

    — Конечно, дурочка. Я же теперь тётя. Тёти должны присутствовать на всех важных мероприятиях.

    Я улыбнулась.

    — Даже на УЗИ?

    — Особенно на УЗИ. — Она снова поправила свои очки. — Кто, если не я, будет первым говорить комплименты его носику и пальчикам?

    Я положила голову ей на плечо.

    — Ты правда думаешь, что у меня всё получится?

    Яс обняла меня за плечи.

    — Я не думаю, Хелен. Я знаю. Потому что ты самая сильная женщина, которую я когда-либо встречала. И этот малыш самый везучий на свете, потому что у него такая мать.

    Я закрыла глаза.

    — Ты сможешь, Хелен. Я буду рядом.

     Я справлюсь.

     ***Хелен

     Я ждала три дня.

     Три дня я притворялась, что хожу в университет. Три дня я врала Ильясу, что у меня восстановились занятия, что мне нужно ездить в Измирский университет, чтобы подготовить документы. Я знаю: даже если он согласился только на мою охрану, он всё равно поставил своего человека следить за мной. Это в его нарциссической натуре — пытаться контролировать ситуацию, даже когда он не рядом.

     Поэтому мне пришлось пойти на хитрости.

     Пока его шпионы и он сам думали, что я в университете, я тайком сбежала. Оставила Эрена как приманку, на которую они клюнули, уверенные, что я под надёжным присмотром.

     И вот, спустя долгих три дня, я всё-таки попала на приём. Сделала все необходимые анализы. И сейчас ждала.

     Кабинет был маленьким, но очень чистым. Пахло спиртом и чем-то сладковатым, кажется, дезинфектором. Я сидела на кушетке, покрытой бумажной простынёй, и сжимала в руках медицинскую карту, которую заполняла сама. Вымышленное имя, адрес, все данные. Даже если всё проверят, я всё равно никому не доверяю.

     Врач — женщина лет пятидесяти, с зелёными глазами и седыми прядями в тёмных волосах, смотрела на меня поверх очков, задавая очевидные вопросы о женском здоровье.

     — Хорошо, раздевайтесь до пояса, ложитесь, госпожа Налан. Сделаем УЗИ. Проверим состояние малыша.

     Налан Акын. Так я заполнила свою карту.

     Я послушалась. Легла на кушетку, задрала кофту. Врач смазала мой живот гелем, он был холодным, и я вздрогнула. Датчик скользнул по коже, и на экране появилось серо-чёрное месиво, в котором я, будущий акушер-гинеколог, уже умела различать картинку лучше любой другой пациентки.

     Я сразу увидела матку. Увидела плодное яйцо. И крошечную точку, которая должна была ритмично пульсировать.

     Сердцебиение.

     Моё сердце замерло. Я ждала этого. Я всматривалась в экран так, что заболели глаза.

     Врач молчала слишком долго.

     — Где сердцебиение? — спросила я. Голос прозвучал резко, почти грубо. — Почему вы молчите? Я вижу плод, но не вижу ЧСС.

     Женщина посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло удивление, пациентка, которая разбирается в УЗИ лучше, чем положено.

     — Вы медик? — спросила она тихо.

     — Будущий акушер-гинеколог. Четвёртый курс, — ответила я, не отрывая глаз от экрана. — Что с моим ребёнком? Почему сердце не видно?

     Она вздохнула. Отложила датчик. Вытерла гель с моего живота салфеткой.

     — Одевайтесь, Налан. Нам нужно поговорить.

     Я оделась за тридцать секунд. Села напротив неё. Руки сцепила в замок так, что побелели костяшки.

     — Говорите.

     Врач сняла очки. Потерла переносицу. Потом посмотрела на меня, и я увидела в её глазах что-то, от чего моё сердце сжалось.

     — Срок у вас небольшой. Десять — одиннадцать недель, по размерам плода подтверждаю. Но…

     — Что «но»?

     — Развитие идёт медленнее, чем должно. Значительно медленнее. Плод меньше нормы на две недели.

     Я моргнула. Слова не укладывались в голове.

     — Меньше? — переспросила я. — Но у меня был точный день зачатия. Я знаю дату. Не могло быть ошибки. У меня десять недель.

     — Десять недель по сроку, — кивнула врач. — Но развитие соответствует восьми. Понимаете разницу? Ребёнок есть. Он жив. Но он отстаёт.

     В ушах зазвенело. Её голос доносился будто издалека.

     — Почему? — спросила я шёпотом. — Что не так?

     Врач откинулась на спинку кресла. Её взгляд стал мягче, но от этого не легче.

     — Налан, я вижу, в каком вы состоянии. Вы истощены. Ваш вес значительно меньше нормы.

     — Я в порядке, — машинально сказала я.

     — Нет. — Она покачала головой. — Не в порядке. Вы похудели катастрофически. Под глазами синева. Кожа серая. Руки трясутся. Выглядите так, будто не спали месяц и не ели две недели. Я права?

     Я промолчала. Горло сжалось так, что стало трудно дышать.

     — Ваш организм в стрессе, Налан. В хроническом, тяжелейшем стрессе. Кортизол зашкаливает. Питательных веществ нет — вы не едите, вы худеете, а ребёнок растёт за ваш счёт. Только вам самой нечем делиться. Вы пустая. Вы донор, у которого забрали всю кровь.

     — Я… я стараюсь есть, — прошептала я. — Правда, стараюсь.

     — Этого недостаточно. — Её голос был мягким, но беспощадным. — Ваш организм в режиме выживания. И ребёнок в режиме выживания вместе с вами. Только он слабее. Он не может бороться. Он просто пытается не умереть.

     Слёзы защипали глаза. Я запретила себе плакать. Сжала зубы до скрежета.

     — Что мне делать? — спросила я. — Госпожа доктор, я буду есть. Я буду спать. Я всё буду делать. Только скажите, как помочь ему.

     Врач помолчала. Опустила глаза. И в этом молчании я поняла всё раньше, чем она открыла рот.

     — Налан… — тихо сказала она. — Я не могу вам обещать, что это поможет.

     Воздух кончился.

     — Что?

     — Отставание в развитии на таком сроке — это очень опасно. Сердце плода бьётся, но слабо. Я еле его увидела. Оно замедленное. Если так пойдёт дальше…

     — Что? — мой голос сорвался на крик. — Что?!

     — Оно может остановиться в любой момент. — Врач смотрела мне прямо в глаза. Не отводила взгляд. — Либо у вас случится выкидыш. Организм может не выдержать. Вы слишком слабы, чтобы выносить его.

     Я перестала дышать.

     Оно может остановиться в любой момент.

     Выкидыш.

     Ты слишком слаба.

     Я убиваю его.

     Я убиваю ребёнка Илькера.

     Того самого, который остался у меня от него. Единственное, что у меня есть. Единственное, что ещё держит меня на этой земле.

     — Нет… — выдохнула я. Голос ломался, превращаясь в хрип. — Нет, пожалуйста. Нет. Я не могу… я не переживу это.

     — Успокойтесь. — Врач наклонилась вперёд, взяла меня за руку. — Я не говорю, что всё кончено. Я говорю, что вы в критической точке. Сейчас решается, выживет он или нет. И это зависит только от вас.

     — Я сделаю всё, — зашептала я. Слёзы всё-таки потекли. — Я буду есть. Я буду спать. Я перестану плакать. Я…

     — Вы не можете просто «перестать плакать», — мягко перебила она. — Вы это знаете. Стресс не заканчивается по щелчку. Но вы можете начать лечиться. Не только телом, но и душой. Вам нужна поддержка. Вам нужно, чтобы кто-то был рядом. Кто-то, кто заставит вас есть, когда вы не хотите. Кто-то, кто обнимет, когда вам это будет необходимо.

     Я закрыла глаза.

     Ясемин.
     Мама.
     Только они.

     Но я знала, кто на самом деле должен быть рядом. Кто должен сидеть сейчас в этом кабинете, держать меня за руку и смотреть на экран, где бьётся сердце нашего ребёнка.

     Илькер.

     — Я справлюсь, — сказала я вслух. Голос дрожал, но в нём появилась уверенность. — Я не дам ему умереть. Я не дам сердцу Илькера остановиться.

     Врач сжала мою руку.

     — Тогда начните прямо сейчас. Сегодня. Выйдете отсюда и поешьте. Не важно что. Суп, кашу, хоть кусок хлеба. Заставьте себя. А потом лягте и спите. И завтра снова. Каждый день. Потому что каждый день для вас теперь — это борьба за его жизнь.

     — Я сделаю всё, что вы скажете.

     — Я выпишу вам препараты. Прогестерон, витамины, лёгкие успокоительные, которые можно при беременности. Приходите через две недели. Если… если дотянете до них.

     Если дотянете.

     Я вышла из кабинета на ватных ногах. Коридор плыл перед глазами, стены то сужались, то расширялись. Каждый шаг давался с трудом.

     В коридоре сидела Ясемин. Увидела моё лицо и вскочила. Она сегодня опознала из-за отца, поэтому мне пришлось прийти на осмотр одна.

     — Хелен? Что? Что случилось?

     Я посмотрела на неё. Открыла рот. И вместо слов из горла вырвался хриплый, надрывный всхлип. Я рухнула в её объятия.

     — Яс… — завыла я в её плечо. — Я убиваю его. Я убиваю ребёнка Илькера. Я своими слезами, своим голодом и своим отчаянием… я убиваю его сердце. Оно слабое. Оно может остановиться. Яс, я не переживу, если он умрёт. Я не переживу.

     Ясемин прижала меня к себе так сильно, что затрещали рёбра.

     — Всё, всё, тише. Все хорошо. Он не умрет, — прошептала она. — Слышишь? Не умрёт. Малыш будет в порядке, потому что мы будем бороться. Всё будет хорошо. Ты меня поняла?

     Я кивнула, размазывая слёзы по её куртке.

     — Я поняла.

     — Перестань плакать. Идём, — Она взяла меня за руку. — Сначала поесть. Потом спать. А потом драться за этого ребёнка.

     Я шла за ней, держась за её руку, и в голове билась одна мысль. Только одна.

     Я не дам твоему сердцу остановиться, малыш.

     Ты будешь жить.

     Мы вышли на улицу. Солнце светило в глаза, и я зажмурилась. Слезы всё ещё текли по щекам, я поднесла свободную руку к животу.

     — Мы справимся, — сказала я вслух. Тихо, но твёрдо.

     Яс сжала мою ладонь.

     — Справимся, — повторила она.

       ***Хелен
      Две недели спустя

     Ясемин превратила мою жизнь в казарму.

— Ешь.
   — Пей.
— Спи.
— Не смей плакать.

     После того, как я вернулась в дом Ильяса, она приезжала ко мне каждый день. Каждое утро, ровно в восемь она входила в мою комнату с пакетом продуктов. Она сама готовила мне завтрак и сидела напротив, пока я не съедала всё до последней ложки.

— Ещё кусочек.

— Я не могу.

    — Можешь. Ты ешь не за себя. Ты ешь за него. За его сердце.

     Я ела.

     Я ненавидела каждый кусок, который проваливался в пустой желудок. Меня тошнило. Меня выворачивало. Но я зажимала рот рукой, глотала слюну и говорила себе:

     Это ради него. Ради его сердца.

     Я пила витамины. Прогестерон. Лёгкие успокоительные, которые выписала врач. Я ставила будильник на каждые шесть часов и пила, пила, пила.

     Я спала.

     Впервые за два месяца я заставляла себя ложиться в одиннадцать. Я не сидела у окна до рассвета. Я не смотрела в одну точку. Я закрывала глаза и приказывала себе:

     Спи. Твой сон — его жизнь. И я засыпала.

     Просыпалась в три ночи от кошмаров, и снова засыпала. Просыпалась в шесть и лежала, глядя в потолок, пока не приходила Ясемин.

     И я перестала плакать.

     Не потому, что моя боль прошла. Боль никуда не делась. Она жила во мне, в каждой клетке, в каждом вздохе, в каждом биение моего сердца. Но я перестала давать ей волю. Я закупорила её глубоко внутри, запечатала бетоном и сказала:

     Ты выйдешь наружу только тогда, когда он родится. Если он родится. А пока молчи. И моё сердце молча страдал по Илькеру…

     Я выхожу из ванной, и тут же встаю на весы. Цифры прыгают, останавливаются.

     48.650

     Улыбка появляется на моём лице сама собой. Я смотрю на эти цифры и чувствую, как внутри разливается тепло. Два килограмма. Я поправилась. Всего два килограмма за две недели, для кого-то это мелочь, которую можно набрать за ужин. Но для меня… для нас с малышом это маленькая победа.

     Я подхожу к зеркалу в полный рост. Поднимаю подол пижамы, обнажая живот. Он всё ещё плоский, ну или почти плоский. Никто со стороны не заметит разницы. Но я вижу. Там, внутри  живёт он.

— Фасолинка моя, — шепчу я и провожу ладонью по животу. Круговыми движениями, медленно, нежно. — Два килограмма, малыш. Это мы с тобой. Вместе.

     Фасолинка. Я начала так его называть, потому что ещё не знаю пол. На УЗИ рано, да и врач сказала подождать, когда окрепнет. Но мне нравится это имя. Такое маленькое, хрупкое, но уже живое.

     Я заметила, что теперь, кроме мамы, Яс и Пойраза, моя Фасолинка это тот человечек, с которым я разговариваю чаще всего. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую ночь, когда просыпаюсь и не могу уснуть.

     — Малыш, что ты сегодня хочешь? — я улыбаюсь своему отражению. — Может, клубнику?

     Я чуть слюной не подавилась. Серьёзно. Просто от одного слова «клубника» во рту стало так влажно, что я едва сглотнула. Токсикоз усиливался с каждым днём, но вместе с ним приходили и эти внезапные, неконтролируемые желания. Иногда я просыпалась в три ночи с чётким пониманием: хочу солёные огурцы с мёдом. Или шоколад с сыром. Или клубнику. Очень много клубники.

     В этом была своя прелесть. После месяцев пустоты и отвращения к еде вдруг снова хотеть. Желать. Мечтать о чём-то вкусном.

     Я кружусь перед зеркалом, разглядывая себя. Кожа больше не серая. Синева под глазами уходит. Щёки округлились. Я больше не похожа на скелет в махровом халате. Я похожа на женщину. На будущую маму.

     — Мамин… — выдыхаю я, поглаживая живот.

     Дверь в мою комнату открылась. Я резко убираю руку с живота, одёргиваю подол пижамы, разворачиваюсь. Сердце ухает вниз, потом взлетает к горлу.

     На пороге Ильяс. Он стоит, прислонившись к дверному косяку, и смотрит на меня. Внимательно. Слишком внимательно. Его взгляд скользит по моему лицу, опускается ниже, туда, где секунду назад была моя рука.

     Он что-то видел?

     Я заставляю себя дышать ровно. Не паниковать. Может, он только вошёл и ничего не заметил.

     — Ильяс? — мой голос звучит удивлённо, но спокойно. Надеюсь, спокойно.

     — Хелен? — он переступает порог, входит в комнату. — Ты уже проснулась.

     — Почему ты всегда врываешься без стука? — спрашиваю я, заправляя прядь волос за ухо. Руки не дрожат. Хорошо.

     — Потому что мне не нужно разрешение, чтобы войти в спальню моей собственной жены, жизнь моя. — Он подходит ближе. Останавливается в шаге. Оглядывает меня с ног до головы. Медленно, и так внимательно.

     Я чувствую его взгляд на себе и внутренне сжимаюсь. Но внешне я спокойная, расслабленная, немного сонная.

     — Что такое? Почему так смотришь?

     — Потому что ты у меня очень красивая. — Он улыбается. Такая уверенная, собственническая улыбка. Наклоняется, целует меня в щеку. Губы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

     Я улыбаюсь в ответ.

     — Спасибо. Что ты хотел?

     — Хотел попрощаться. — Он проводит пальцами по моей щеке, заправляя за ухо ту самую прядь, которую я уже заправила. — Мне нужно на работу.

     Я киваю.

     — Хорошей дороги. Береги себя, а я буду отдыхать.

     — Отдыхай. — Он смотрит на меня ещё секунду. — Я вернусь поздно. Позвоню.

     — Хорошо, — повторяю я.

     Он наклоняется, целует меня в лоб. Нежно, а потом разворачивается и выходит.

     Дверь закрывается. Я стою посреди комнаты и не двигаюсь.

     Секунда. Две. Три. Только когда его шаги стихают в коридоре, я выдыхаю.

     Сгибаюсь пополам, опираясь руками на колени. Сердце колотится где-то в горле, пульс стучит в висках.

     — Чёрт, — шепчу я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

     Я была слишком расслаблена. Слишком увлеклась разговором с Фасолинкой, слишком долго стояла перед зеркалом. Я уже выучила его шаги, научилась слышать его за секунду до того, как он появляется. Но сегодня… сегодня я ничего не слышала.

     Я выпрямляюсь. Смотрю на закрытую дверь.

     Он видел?

     Я прокручиваю в голове момент. Я стояла к двери спиной. Моя рука была на животе. Я говорила «мамин»… Но дверь открылась, и я сразу отдёрнула руку. Может, он не заметил. Может, он только вошёл и ничего не понял.

     А может, он заметил всё.

     Я подхожу к кровати, сажусь на край. Рука сама тянется к животу, я отдёргиваю её, потом снова кладу. Здесь, в закрытой комнате, я могу позволить себе это.

     — Мы чуть не попались, Фасолинка, — шепчу я. — Мама слишком расслабилась. Но теперь я буду осторожнее. Обещаю.

     Я ложусь на бок, подтягиваю колени к животу, обхватываю себя руками.

     — Он не должен узнать, — говорю я в подушку. — Не сейчас. Я не позволю ему использовать тебя, как использовал меня. Ты мой. Наше с папой.

     Я закрываю глаза.

     — Клубнику сегодня обязательно купим, — улыбаюсь я сквозь остатки тревоги. — И ещё что-нибудь вкусное. Для нас двоих.

     Я провожу рукой по животу. Медленно. Успокаивающе.

     — Мы справимся, моя Фасолинка. Мы сильные. Мы — команда.

     ***Хелен

Я сидела на диване в гостиной с книгой по эмбриологии, прикрытой обложкой романа. На всякий случай. Мой муж достаточно умен, чтобы различать мои учебники от книг для молодых мамочек, и я не собиралась давать ему лишний повод для вопросов.

Солнце падало из панорамных окон, заливая комнату золотым светом. Я пила травяной чай, который Яс научила меня заваривать — от тошноты и для укрепления организма.

Сейчас было так спокойно. Может, это из-за воздействия лекарств, которые я принимала, или гормонов, но иногда мне было хорошо. Хоть на несколько минут. Я позволяла себе расслабиться, чувствовать, как внутри меня растёт новая жизнь, и просто дышать.

Я услышала шаги за секунду до того, как Ильяс вошёл в гостиную. Я уже научилась чувствовать его приближение — заранее убирать руку с живота, менять выражение лица, надевать маску. После того, как этим утром чуть не попалась, я стала ещё осторожнее.

— Я дома, жизнь моя, — он остановился в проёме.

— Добро пожаловать, — я подняла глаза от книги, улыбнулась. Маска села идеально.

Он вошёл, сел в кресло напротив.

— Ты сегодня рано вернулся, — заметила я, откладывая книгу. — Сказал же, что задержишься.

— Дела закончились пораньше. — Он не сводил с меня глаз. — Хотел вернуться домой.

— Ты ешь хорошо? Я вижу, на кухне теперь отдельные заказы для тебя.

— Да. — Я взяла чашку с чаем, сделала глоток. — Недавно я была у врача. Он сказал, что у меня анемия и истощение на почве стресса. Нужно набирать вес.

Это была не совсем ложь. Просто та часть правды, которую ему необходимо знать.

— Я рад, что ты заботишься о себе, — сказал Ильяс. Его голос звучал ровно, но взгляд сканировал меня, как рентген.

Я ненавидела этот его взгляд. Будто он смотрит не на меня, а внутрь меня.

— Ты же хотел, чтобы я была в порядке, — напомнила я. — Вот я и привела себя в порядок.

Он кивнул. Молчал несколько секунд. Потом сказал:

— Ты стала совсем другой.

— В каком смысле?

— Не знаю. — Он наклонил голову, разглядывая меня. — Твоё лицо изменилось. Не такое бледное. Глаза… живые. Раньше они были пустые. Как у куклы.

Я внутренне напряглась, но не подала виду.

— Я уже говорила. Я отдохнула у Ясемин. И начала есть как нормальный человек.

— Дело не только в этом. — Ильяс встал. Подошёл ближе, вторгаясь в моё личное пространство. — Что-то в тебе изменилось. Твои глаза… они светятся. Ещё ты так осторожно ходишь.

Моё сердце пропустило удар.

— Я просто ещё не набрала форму, — ответила я, стараясь говорить легко. — После такого истощения нельзя сразу бегать и прыгать.

Он нахмурился. Не поверил? Или просто не понял?

— И ты перестала плакать, — сказал он вдруг.

Я замерла.

— Что?

— Ты перестала плакать, — повторил он. — Раньше твои глаза всегда были красными. Ты выглядела так, будто каждую ночь умираешь заново. А сейчас… сейчас ты спокойна рядом со мной. Слишком спокойна.

— Разве это плохо? — Я подняла на него глаза. — Ты хотел, чтобы я страдала вечно?

— Конечно, нет. — Его голос стал тише. — Я хочу понять, что изменилось.

— Я тебе уже сказала. — Мой голос стал твёрже. — Я решила дать шанс этому браку. Дать шанс тебе, нам. Ты же сам просил.

Он смотрел на меня долго. Я не отводила взгляд — это было бы подозрительно. Я держала маску. Спокойную, открытую, немного уставшую.

— Ты что-то скрываешь, Хелен, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Утверждение.

Моё сердце забилось быстрее, но лицо не дрогнуло.

— Каждый человек имеет право на свои маленькие секреты, Ильяс. — Я улыбнулась. Холодно. — Даже жена от своего мужа.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила — это было бы слабостью. Он остановился в полуметре, наклонившись, нависая надо мной.

— Я не люблю, когда от меня что-то скрывают. Особенно моя жена.

— А я не люблю, когда мной торгуют, как вещью, — ответила я, глядя ему в глаза. — Особенно мой муж. Но мы оба вынуждены мириться с тем, что не любим. Не так ли, муженёк?

В его глазах мелькнуло что-то. Удивление? Злость? Уважение? Я не разобрала.

— Ты изменилась, — повторил он, и в голосе появилось что-то новое. — Раньше ты бы разорвала меня. Не позволяла касаться себя. Даже не хотела меня видеть.

— Раньше я переживала свою боль, — сказала я. — А теперь я решила, что раз уж я здесь, то буду жить. На своих условиях.

Он усмехнулся.

— И какие же у тебя условия?

— Никаких шпионов за мной. Никакой охраны, которая докладывает о каждом моём шаге. Я — твоя жена, а не твоя пленница. Если ты хочешь доверия — начни с доверия.

Он молчал. Я чувствовала, как он сверлит меня взглядом, пытается найти трещину в маске.

— И это всё? — спросил он.

— Пока да. — Я пожала плечами. — Может, потом я придумаю что-то ещё. Но сейчас я хочу свою свободу.

Он неожиданно рассмеялся. Коротко, но впервые за долгое время — искренне.

— Ты всё больше и больше удивляешь меня, Хелен.

— Я умею удивлять, — ответила я.

Он посмотрел на меня ещё раз оценивающе, а потом сел рядом со мной на диван. Близко. Слишком близко.

— Хорошо. Я уберу охрану. Но Эрен пусть остаётся. Ты ему доверяешь — значит, я потерплю его рядом.

— Спасибо, — сказала я без иронии.

— Что ты сейчас читаешь? — кивнул он на книгу, что лежала с моей другой стороны.

— Просто любовный роман. Тебе не понравится, — с улыбкой сказала я.

— Откуда знаешь? Может, у нас вкусы одинаковые? — ухмыльнулся мой муж.

А потом положил голову мне на плечо. Его рука легла на мой живот. Я затаила дыхание, замерла. Каждое его прикосновение к этому месту теперь было испытанием.

— Как думаешь, у нас всё могло бы быть иначе, если бы наша история началась по-другому? — вдруг тихо спросил Ильяс.

— О чём именно ты?

Он слегка поднял голову и взглянул на меня.

— Если бы я появился в твоей жизни раньше, чем Илькер… ты бы влюбилась в меня?

Мне показалось, что за всё время, что мы знакомы, Ильяс впервые что-то начал показывать мне. Но я не была уверена — правда это или игра.

— Зачем тебе моя любовь? — спросила я в ответ.

— Ответь просто на мой вопрос. У нас что-то могло получиться, если бы мы встретились раньше? Ты бы дала мне шанс?

От его вопроса в моей голове возник образ Илькера. Наша первая встреча. Его глаза, его улыбка, тот момент, когда я поняла, что падаю. Сердце сжалось.

— Человек не выбирает, в кого ему влюбляться, Ильяс. — Мой голос был тихим, но твёрдым. — Но если бы у меня был выбор… я бы тысячу раз выбрала Илькера.

Ильяс ухмыльнулся. Криво. Больно.

— Почему Илькер? — Он убрал голову с моего плеча. — Почему ты всегда выбираешь его?

— Я отвечу, если ты ответишь на мой вопрос, — сказала я и, наклонившись к его лицу, прошептала: — Почему ты всегда хочешь то, что принадлежит ему? Почему ты хочешь быть Илькером, Ильяс?

Мне это всегда было интересно. Потому что я чувствовала: у Ильяса есть какая-то навязчивая идея получить всё, что имеет Илькер. Нет, не так. Он хотел быть Илькером.

Ильяс молчал. Его лицо окаменело. А потом он улыбнулся. Криво. Жестоко.

— С чего вдруг ты так решила?

— С того, что ты пытаешься сделать моим то, что принадлежит ему. Ты хочешь владеть женщиной, которая тебе не принадлежит. Ты хочешь его любовь.

— Я не хочу владеть тобой, — Ильяс приблизился к моему лицу. Замер у моих губ. Я зажмурилась. — Ты уже принадлежишь мне, Хелен. Ты моя законная жена. Моя женщина. И мать моего будущего наследника.

Его рука снова легла на мой живот. Сжалась. Не больно, но ощутимо.

— Рано или поздно этот день настанет. Ты родишь мне моего сына. — Его голос стал тихим, почти ласковым, но от этого ещё более страшным. — Ты — Хелен Атахан. Не Ильгаз. Ты — жена Ильяса Атахан, а не Илькера. Смирись уже.

Он встал на ноги. Я не двигалась. Не дышала.

— Готовься. Завтра вечером мы едем в Анкару на званый ужин министра, — сказал он и направился к двери.

Но на пороге остановился.

— Хелен.

— Да? — мой голос прозвучал чужим.

— Там будет Илькер. — Он не оборачивался. — Я не хочу, чтобы ты подходила к нему. Держись подальше.

Секунда молчания.

— Спокойной ночи, — сказал наконец и вышел.

Я сидела неподвижно, пока его шаги не стихли в коридоре.

Илькер будет там.

Сердце колотилось где-то в горле. Слишком быстро. Слишком громко.

Мы увидимся спустя семьдесят семь дней. После той ночи в больнице. После того, как я разбила ему сердце. После того, как я поняла, что ношу под сердцем его ребёнка.

Как я выдержу эту встречу? Как выдержу и не расскажу? Как посмотрю в его глаза и, не скажу: "Я ношу твоего ребёнка, Илькер. Нашего ребёнка"?

Внутри всё сжалось. А потом резкая боль в области живота.

Я замерла.

— Что… — прошептала я, опуская глаза на живот. — Малыш, ты в порядке?… — выдохнула я, прижимая обе ладони к животу.

Я сижу несколько минут так, но боли больше нет, я опускаю голову и вздыхаю.

— Господи как я выдержу?...

Я сползла с дивана на пол, села на ковёр, обхватив себя руками. Слёзы текли по щекам.

— Ты знаешь, что завтра мы увидим папу? — шептала я малышу.

Моя рука гладила живот. Медленно. Круговыми движениями.

— Я не знаю, как выдержу завтрашний вечер, Фасолинка. Я не знаю, как посмотрю на него и не расскажу о тебе.

Я откинула голову назад, прислонившись к дивану.

Семьдесят семь дней ада. Семьдесят семь дней боли, слёз, отчаяния. И после мы увидимся с ним…

— Мы увидим его завтра, — прошептала я в темноту. — Мы увидим папу. Он пока не узнает о тебе. Но когда-нибудь узнает. Я обещаю. Когда-нибудь мы будем вместе. Все трое.

Я закрыла глаза. Рука осталась на животе.

— Всевышний, дай мне сил это вынести и не сойти с ума…

     ***Хелен
Званый ужин — Анкара

Званый ужин у министра был в самом разгаре. Здесь, как всегда, собрались самые влиятельные и богатые люди страны. Но двух семей пока не было моей семьи и семьи Ильгаз.

Мой отец задерживался из-за собрания. Мама сказала, что они скоро будут. Я не знала, как папа будет реагировать на меня. Впервые в жизни моя семья злилась на меня. Впервые в жизни отец не хотел со мной говорить. И это так расстраивало меня.

Ещё и Илькер…

Его тоже нет. Как я услышала из разговоров среди женщин, он был в отъезде уже два месяца. Его никто не видел, и его присутствие на этом вечере будет первым за несколько месяцев.

Я не знала, как выдержу эту встречу. Но я хотела его каждой клеточкой тела. Я скучала по нему. Я не видела его уже семьдесят восемь дней. А гормоны сделали мою тоску по нему ещё хуже.

— Хелен, — Ясемин погладила мою руку.

Я посмотрела на неё и улыбнулась. Кажется, на моём лице уже было написано, насколько мне было плохо.

— Ты сегодня такая красивая, — тихо шепнула она. — Ради него.

Я ухмыльнулась. Хоть она была права.

Я надела сегодня длинное платье изумрудного цвета, которое подчеркнуло мою фигуру так, чтобы люди не поняли, насколько я похудела. Хоть лицо сейчас было другим. Но я старалась скрыть все недостатки макияжем. Ильяс был доволен.

Волосы я распустила, чтобы не было видно, как торчат кости в области ключицы. Сейчас они не такие соблазнительные, как были раньше. И я сама сейчас уже не такая красивая, как была…

— Все смотрят на тебя, знаешь, — тихо сказала Яс.

Я оглядела всех безразличным взглядом.

— Ты же знаешь, это не из-за моей неотразимой красоты. А из-за того, что теперь все знают, чья я жена. Дочь политика вышла замуж за наследника мафии. Вот что они говорят, — сказала я, глядя в свой бокал.

— Не слушай их.

— У меня такое ощущение, будто весь мир встал против меня. Моя семья, Илькер, мои друзья и близкие. Все. Я одна, — тихо сказала я.

— Ты не одна. Я есть, — Яс толкнула меня плечом, а потом подмигнула. — И Фасолинка есть.

Я рассмеялась.

А потом в груди что-то ёкнуло.

Я резко выпрямилась, прижала руку к грудной клетке, где под платьем висел мой медальон. Сердце забилось быстрее. Где-то глубоко, в самом нутре, что-то дрогнуло.

— Что такое? — обеспокоенно спросила Яс.

Я резко обернулась.

— Илькер здесь, — тихо шепнула я, ища его глазами, но не могла найти. А сердце тянулось, тянулось… Я хотела сделать шаг, но Яс взяла мою руку.

— Куда ты, Хелен?

— Ясемин, Илькер здесь, — повторила я.

— Где? Откуда ты знаешь?

— Чувствую…

Я обернулась и увидела его.

Он входил со своей семьёй.

Как странно. Я чувствовала его приближение по вибрации пола. Ощутила лёгкое дуновение от его шагов ещё до того, как увидела. Я почувствовала его присутствие, его запах ещё до того, как он вошёл в этот зал.

Они с дядей Тахсином говорили с министром. А потом его взгляд вдруг остановился на мне.

Моё сердце замерло.

Он заметил меня. Как в тот день, в нашу первую встречу. Как тогда, в саду. Как тогда, в больнице. Будто между нами не было семидесяти восьми дней. Будто мы всё ещё те двое, которые смотрели друг на друга и не могли насмотреться.

Он отвёл взгляд. Что-то сказал отцу. А потом пошёл в мою сторону.

— Хелен, он идёт к тебе… — прошептала Яс.

— Знаю, — с улыбкой сказала я.

И сделала шаг.

Ещё один.

И ещё один.

Нас разделяли несколько шагов. Он шёл. Я стояла, не дыша, пытаясь понять, сон это или нет. Его серые глаза острыми иглами врезались в мою голову, и я чувствовала их присутствие в висках, в затылке, в каждой клетке тела.

Когда Илькер почти был рядом, я сделала шаг и улыбнулась:

— Илькер…

Я хотела сделать ещё шаг. Хотела обнять его. Хотела упасть в его объятия и никогда не выходить из них.

Но чья-то рука на талии остановила меня.

У меня засосало под ложечкой. Я замерла на месте. Илькер тоже замер. Я закрыла глаза.

Только не он. Пожалуйста. Пусть это будет не он.

Я молилась. А потом мой взгляд упал на крепкую ладонь, лежащую на моём животе. Медленно, с ужасом, я подняла глаза и посмотрела на обладателя руки.

Ильяс.

— Ильяс… — еле слышно произнесла я.

Он улыбнулся мне.

— Я искал тебя, жизнь моя, — сказал он.

Я сглотнула. Перевела взгляд с мужа на любимого. Мои глаза встретились с его глазами, и сердце внезапно ёкнуло в груди.

Господи, лучше бы я умерла, но не видела этого взгляда.

— Давно не виделись, Хелен… — вдруг раздался его голос. Баритон. Низкий. Родной.

У меня перехватило дыхание.

Илькер подошёл ближе. Теперь между нами был только Ильяс. И эта рука на моём животе.

— Ты уже вернулся, Илькер, — сказал Ильяс. — Мы с тобой за почти три месяца только встретились. Ты не пришёл ни увидеть меня в больнице, ни поздравил нас со свадьбой.

— У меня были дела поважнее, Ильяс, — сдержанно ответил он.

— Сейчас не хочешь поздравить нас? — Ильяс сжал мою талию.

Этот вопрос заставил сердце сжаться в комок.

— Поздравляю вас. — Илькер посмотрел на Ильяса, потом снова на меня. — Мой лучший друг женился на моей подруге.

Его глаза обратились ко мне. Я невольно сжала кулаки. Сердце забилось чаще.

— Ты же счастлива, Хелен?

От того, как мягко в его устах прозвучало моё имя, у меня засосало под ложечкой. Я смотрела в его глаза и не могла ответить. Не могла солгать ему. Не могла сказать правду.

— Илькер, ты уже приехал?

Сивель.

Я неосознанно сжала руку Ильяса. Он посмотрел на меня, но я смотрела на Илькера.

Сивель подошла к нему, и они поцеловались в щёку. Привычно. Как пара.

— Да, только приземлился.

— Хорошо, ты успел вовремя. — Сивель взяла его под руку. — Скоро уже объявят о помолвке.

Моё сердце замерло.

Помолвке.

Слова ударили в живот. Буквально.

Резкая боль пронзила низ живота. Короткая. Острая.

— Аа… — я сжала руку Ильяса, вцепилась в неё, как в спасательный круг.

— Хелен? — он тут же наклонился, взял меня за плечи.

Я замерла, когда моя рука потянулась к животу.

Нельзя.

Я одёрнула себя. Заставила руку опуститься.

— Милая, ты в порядке? — голос Ильяса звучал обеспокоенно.

Я выпрямилась. Илькер смотрел прямо на меня. И этот взгляд убивал меня. В нём были те же чувства. То же беспокойство. Та же боль.

— Да, каблук сжал ногу, — с улыбкой сказала я.

Мой взгляд остановился на руке Сивель, лежащей на плече Илькера. В то время как его взгляд был на руке Ильяса, лежащей на моём животе.

Мы застыли так на несколько секунд. Я смотрела на её руку на его плече. Он смотрел на его руку на моём животе. Четыре человека в одной точке. Но только двое из нас знали, что происходит на самом деле.

Во что мы с тобой влезли, Илькер?

Почему, когда мы не можем вынести прикосновений других к друг другу, мы сейчас в разлуке?

Почему жизнь решила, что мы не будем вместе, когда у меня под сердцем бьётся твоя жизнь?

Моя рука потянулась к животу.

Я не смогла остановить себя. Не смогла.

Взгляд Илькера скользнул с руки Ильяса на мою руку ту, что лежала на моём животе. А потом он поднял глаза и посмотрел на меня.

В его взгляде мелькнуло что-то. Вопрос? Понимание? Догадка?

Я не могла разобрать. Но я знала одно.

Даже если мы расстанемся на всю жизнь, у нас будут связаны не только сердца, Илькер. У нас с тобой будет ещё одна связь, которую даже смерть не может разорвать.

Я провела ладонью по животу. Медленно. Круговыми движениями. Там, под тканью платья, под кожей, под рёбрами, билось маленькое сердце.

Наша связь — это наш малыш.

— Хелен, ты побледнела, — голос Ильяса вырвал меня из транса. — Может, присядешь?

— Да, — кивнула я, не отрывая взгляда от Илькера. — Наверное, стоит.

Ильяс повёл меня к столу. Я шла, чувствуя на себе его взгляд. Жгучий. Тяжёлый.

Я не обернулась. Не могла. Потому что если бы я обернулась, я бы бросилась к нему. Я бы упала в его объятия. Я бы сказала всё.

— Что случилось? — тихо спросил Ильяс, усаживая меня на стул.

— Голова закружилась, — ответила я. — Всё хорошо.

Он не поверил. Я видела по его глазам. Но он кивнул и сел рядом.

Я сидела, глядя в пустоту, и чувствовала, всё сжимается.

— Ты дрожишь, — сказал Ильяс, накрывая мою руку своей.

— Просто холодно, — солгала я.

Он сжал мои пальцы. Я позволила. Потому что мне нужно было на что-то опереться, иначе я упаду.

Я подняла глаза.

Илькер стоял там же, где я его оставила. Сивель что-то говорила ему, улыбалась, касалась его руки. Но он смотрел на меня.

Он смотрел на меня.

И я поняла: он знает.

Не всё. Не про ребёнка. Но он знает, что я страдаю. Он знает, что я не счастлива.

Я улыбнулась. Ему. Только ему. Он не улыбнулся в ответ. Но его глаза стали мягче.

— Идём, — сказал Ильяс, поднимаясь. — Пора за стол.

Я встала. Оглянулась. Илькер уже не смотрел на меня. Он что-то говорил Сивель, и она смеялась.

Я отвернулась.

— Всё будет хорошо, Фасолинка, — прошептала я, положив руку на живот. — Мама обещает.