Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

«Прости, что не уберегла твою маленькую жизнь...» © M.A.S

     ***Хелен

Мы сели за стол, и случилось то, чего я боялась больше всего: Илыгазов и Атаханов усадили за один стол. Теперь в этом тесном, пропитанном ядом кругу сидели я, Ильяс, его отец с мачехой, дядя Тахсин, Илькер и его тётя с дядей. Атмосфера была такой напряжённой, что, мне была трудно дышать.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Ильяс, наклонившись ко мне так близко, что я почувствовала запах его одеколона.

Мне хотелось ответить грубо, как всегда, но я заставила себя улыбнуться. Сейчас я играю роль не только для чужих глаз, но и для него. Для всех. Даже для самой себя.

— Намного лучше, спасибо, — едва слышно ответила я и перевела взгляд на Илькера.

Он смотрел на нас. И я слишком хорошо знала этот взгляд: мышцы его лица напряжены до предела, глаза стали почти чёрными, а сам взгляд убийственным. Он ревнует. Ему больно. Мне так захотелось отодвинуться, убрать руку Ильяса со своего плеча, вырваться из этого фальшивого объятия, но я не могу. Чёрт бы всё побрал!

— Хелен, как тебе замужняя жизнь? — неожиданно спросила тётя Илькера, Джулиде.

Красивая, ухоженная женщина с идеальными чертами лица. Мы никогда не были близки, и я удивилась, что она вообще заговорила со мной, да ещё на такую тему.

— Ты выглядишь не очень счастливой для женщины, которая только недавно вышла замуж, — заметила она, и в её голосе мне почудилось что-то похожее на насмешку.

— Спасибо, всё хорошо, — тихо ответила я и сделала глоток воды, чтобы хоть как-то унять дрожь в руках.

Я не думала, что будет настолько трудно притворяться счастливой женой. Каждая улыбка даётся мне как удар.

— Но ты не выглядишь хорошо. Надеюсь, ты в порядке? — женщина не унималась. Я сжала руки под столом так, что ногти впились в ладони.

— Тётя, оставь её в покое, — тихо, но твёрдо сказал Илькер.

Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. Моё сердце сжалось от боли — в его глазах было столько боли и отчаяния, что мне захотелось закричать. Или расплакаться. Или просто взять его за руку и сказать, что всё это неправда.

— Благодарю вас, госпожа Джулиде, за беспокойство о моей супруге, — ледяным тоном произнёс Ильяс и, словно собственник, обнял меня за плечи. — Мы очень счастливы. Более того, в ближайшее время мы планируем ребёнка.

Я резко повернула голову и уставилась на него. Что он сказал? Зачем? За столом повисла тишина. Все смотрели на нас.

— Хелен, ты что, беременна? — вдруг спросила Мейра, мачеха Ильяса.

Я боялась посмотреть в сторону Илькера. Боялась увидеть его лицо.

— Можем уже поздравлять с пополнением? — с лёгкой, почти снисходительной улыбкой спросил отец Ильяса.

— Пока ещё рано, — едва выдавила я, опустив голову. Господи, почему эти люди лезут в то, что их совершенно не касается? Моя матка — не тема для светской беседы.

— Думаю, тебе нужно побыстрее забеременеть. Ильясу нужен наследник, — снова вставила Джулиде.

Я почувствовала, как во мне закипает холодная, вязкая злость.

— Госпожа Джулиде, позвольте мне самой решать, когда становиться матерью, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Но мне было плевать. — Я женщина, а не инкубатор для наследников. И только я решаю — рожать или нет. Не Ильяс. Никто.

За столом повисла неловкая, почти осязаемая тишина. Я чувствовала, как на меня смотрят, но мне было всё равно. Внутри всё кипело.

— С вашего позволения, мне нужно в дамскую комнату, — я встала.

И замерла.

В зал входила моя семья. Папа под руку с мамой, за ними Эмир и Пойраз. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Папа… — прошептала я и схватилась за спинку стула, потому что ноги вдруг стали ватными.

Я так скучала по ним. По папе особенно. По его теплу, по его защите, которая всегда была рядом. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой несчастной и такой виноватой одновременно.

— Можешь подойти к ним, — вдруг сказал дядя Тахсин. — Думаю, твой отец тоже скучает по тебе.

Глаза защипало. Я подняла подол платья и быстро пошла к ним, не замечая никого вокруг.

Мама увидела меня первой. На её лице появилась улыбка — та самая, от которой у меня всегда становилось тепло на душе. Я бросилась к ней, и она обняла меня так крепко, как будто хотела защитить меня от всего света.

— Мамочка, — я уткнулась в её плечо и вдохнула родной запах. Запах дома.

— Моя крошка, — мама гладила меня по спине, и от этого мне хотелось разрыдаться прямо здесь, перед всеми. Но нельзя. Не сейчас. — Как ты, мой ягнёнок?

Она отстранилась и посмотрела на меня. Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё разрывалось от боли.

— Я очень соскучилась по тебе, — сказала я, и мой голос дрогнул.

Мама держала лицо, как всегда, но её глаза… они были разбитыми. Я никогда не видела маму такой.

— Ох, моя малышка, — она сжала мои руки.

Я вдруг остро, до физической боли, поняла, как скучаю по тому, чтобы засыпать в её объятиях. Как не хватает этого тепла сейчас, когда внутри меня растёт новая жизнь, а вокруг — одни враги.

Я перевела взгляд на папу. Он смотрел на меня холодно, пусто, будто перед ним чужая. Мои внутренности скрутило в тугой узел.

— Папа?.. — я сделала шаг вперёд, надеясь, что он хотя бы посмотрит на меня по-человечески.

— Если ты закончила, идём, Ренгин, — сказал он и прошёл мимо, даже не взглянув на меня. Будто меня не существует. За ним — Эмир, мой старший брат, с таким же каменным лицом.

— Я потом найду тебя, хорошо, малышка? — быстро шепнула мама и поспешила за ними.

Я смотрела им вслед, и моё сердце разрывалось на мелкие кусочки. Но я не винила их. Это только моя вина. Это я заставила их пережить этот позор. Этим браком, ложью. И этой жертвой.

— Как ты, моя принцесса? — Пойраз подошёл ко мне, и когда я увидела его — живого, улыбающегося, здорового — я вспомнила, почему сделала это. И поняла, что сделала бы снова. Ради него. Ради его жизни.

— Братик, — я обняла его, и впервые за долгое время мне стало чуть легче.

Пойраз не знал правды. Думал, что этот брак — моё решение. И я молилась, чтобы он никогда не узнал. Потому что он не простил бы себя. А я не пережила бы его вины.

— Всё будет хорошо, — Пойраз поцеловал мою руку, как в детстве. — Дай им время. Ты же знаешь, какие они оба. И дедушки тоже, — он усмехнулся, и я кивнула, хотя в душе не была уверена.

— Главное, чтобы они были в порядке. С остальным я разберусь, — сказала я и взяла себя в руки. — Ты сам как? Как себя чувствуешь?

— Я в порядке. Врачи говорят, организм восстанавливается.

Тяжёлый камень упал с моих плеч. Он жив. Он здоров. Это самое главное. Всё остальное — переживу.

— Ты сама как, Хелен? — Пойраз провёл рукой по моей щеке, и его глаза стали серьёзными. — Ты очень бледная. Ты в порядке? Ты счастлива?

Я посмотрела на него, и защита, которую я так долго строила, дала трещину.

— Я не в порядке, Пойраз, — тихо сказала я. Его лицо мгновенно изменилось.

— Что случилось? Что этот Ильяс сделал тебе?

— Он ничего не сделал, — я опустила глаза, потому что не могла смотреть на брата и врать. — Сейчас я чувствую себя очень одинокой из-за того, что папа, дедушка и брат не хотят меня видеть. Но… — я подняла голову и улыбнулась, на этот раз чуть искреннее, — у меня всё равно есть причина улыбаться.

Я подумала о своём малыше. О крошечной жизни внутри меня. О моём солнышке. Моей надежде. Единственном луче света в этой тьме.

— Что я могу сделать для тебя, сестрёнка? — нежно спросил Пойраз.

— Только будь в порядке, — ответила я. — Если ты будешь жив и здоров — я буду счастлива. Хорошо?

Он кивнул.

— Ты иди к остальным. Мне нужно в уборную.

— Мне проводить тебя?

— Нет, — я покачала головой.

— Если что, я здесь.

Пойраз ушёл, а я поднялась на второй этаж, где была тишина и пустота. Как только дверь уборной закрылась за мной, я дала волю слезам.

Они лились без остановки. Мне было так плохо, что хотелось упасть на пол и не вставать. Я старалась не плакать ради малыша, но это было невозможно, когда весь мир против тебя. Когда даже те, кого ты любишь, отворачиваются.

— Прости меня, малыш, — прошептала я, положив дрожащую руку на живот. — Прости, что у тебя такая слабая мама.

Я провела ладонью по животу, прижимаясь спиной к двери, плакала.

Прошло больше двадцати минут с тех пор, как я заперлась в уборной. Честно говоря, мне не хотелось выходить отсюда и возвращаться на этот проклятый вечер. Но, к сожалению, здесь я была не Хелен. Я была женой Ильяса. А значит, моя обязанность — сидеть рядом с ним, улыбаться и притворяться счастливой. Ради безопасности моего малыша я не могла сейчас идти против Ильяса. Хотя бы до тех пор, пока не найду выход из этой западни, в которую сама себя загнала.

Я умылась, поправила макияж, глубоко вздохнула и открыла дверь.

Но не прошла я и десяти шагов, как увидела его.

Илькер стоял в конце коридора, облокотившись о стену. Как только он заметил меня, он выпрямился и за несколько широких шагов оказался рядом, остановился всего в метре. Его взгляд скользнул по моему лицу, по плечам, будто проверяя, цела ли я.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

— Ты ждал меня? — ответила я вопросом на вопрос.

— Тебя не было больше двадцати минут.

Он заметил. В отличие от моего «мужа», мой любимый человек всегда замечал, когда меня нет рядом. Он всегда видел, когда мне плохо. Ильяс ещё спрашивает, почему я всегда выбирала Илькера. Вот она — первая причина. Для Илькера я была всем. А для Ильяса — лишь инструментом.

— Так ты в порядке? — снова спросил он.

Я посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Слабо, через силу.

— А ты хочешь, чтобы я была в порядке? — тихо спросила я.

Илькер тяжело вздохнул, и в этом выдохе было столько боли, что у меня сжалось горло.

— Я всегда хочу, чтобы ты была в порядке, Хелен. Какие бы обстоятельства и отношения между нами ни были.

Моё сердце сжалось от того, как он произнёс моё имя. Я так скучала по этому. По тому, как оно звучит в его голосе. Глаза мгновенно наполнились слезами. Я никогда не была слишком эмоциональной, но гормоны… или просто моя разбитая жизнь — сделали меня другой.

— Это правда? — едва слышно спросила я.

Илькер посмотрел с недоумением.

— Что правда?

— Ты действительно женишься на ней?

Моё дыхание прервалось. Я сама не ожидала, что спрошу это вслух. Собственный голос показался мне чужим, таким хрупким и отчаянным.

Илькер ухмыльнулся. Но в этой ухмылке не было злобы. Только боль.

— Почему тебя это волнует? — спросил он вдруг, и его голос дрогнул. — Неужели ты не хочешь, чтобы я женился?

Я замерла. В голове пронеслось: скажи что-нибудь колкое. Скажи то, что оттолкнёт его. Не дай ему надежды. Не делай ему больнее, чем уже сделала.

Но моё глупое, отчаявшееся сердце выдало совсем другое.

— Да, — прошептала я, и одна слеза всё-таки скатилась по щеке. — Я не хочу, чтобы ты женился.

Илькер замер. Он смотрел на меня так, будто увидел призрака.

— Почему? — спросил он глухо. — Ты же сама вышла замуж, Хелен.

Я кивнула, чувствуя, как каждое слово впивается в меня иглой.

— Вышла. Я вышла за другого мужчины.

Он сжал челюсть и отвернулся. Ему было больно это слышать. Если бы он только знал, насколько мне отвратительно это произносить.

— Но при этом ты не хочешь, чтобы я женился на другой, — сказал он, не глядя на меня. — Сама будучи женой моего друга.

— Прости, — едва выдавила я.

— Ты не хочешь, чтобы я женился на другой, — его голос дрогнул, и он сам поморщился от собственных слов. — Но ты сама замужем за Ильясом. Вы ещё и малыша планируете.

— Илькер…

— Я ненавижу осознавать, что… — он запнулся, будто каждое слово приходилось вырывать из себя с кровью. — Ты его жена. Ты носишь его кольцо.

Он посмотрел на мою руку. Я быстро убрала её за спину, спрятала от его взгляда. Потому что не могла вынести боли в его глазах.

— Ты носишь его фамилию, — продолжал он, и голос его становился всё тише, но от этого только страшнее. — Спишь в его постели…

Я сморщилась, словно он ударил меня. Это слово — «постель» — прозвучало как пощёчина.

— Хочешь носить его ребёнка.

Моя рука сама собой легла на живот. Я никогда, слышишь, никогда не хотела носить чужого ребёнка. Только твоего. Всегда только нашего.

Господи, во что я превратила наши жизни?

Этот человек любил меня больше собственной жизни. Делал всё, о чём бы я ни попросила. Был готов весь мир положить к моим ногам, лишь бы я улыбнулась. А в обмен я разбила его мечты. Разрушила его жизнь. Растоптала его сердце.

И самое ужасное — я понимала, что он всё ещё пытается меня защитить. Любой другой мужчина на его месте сейчас бы оскорблял меня. Называл бы шлюхой. Предательницей. После того, что я сказала ему про измену — он имел полное право ненавидеть меня. Но он игнорировал это. Потому что прежде всего думал обо мне. О моём здоровье. О том, как я себя чувствую.

Он замечал мельчайшие детали, которые не видел никто другой. И он беспокоился.

И самое ужасное — мне это нравилось.

Мне нравилось знать, что я всё ещё дорога ему. Что он не вырвал меня из своего сердца, как я, наверное, заслуживала. Я не хотела, чтобы он забывал меня. Не хотела, чтобы отпускал. Потому что я никогда не хотела предавать его. Никогда не хотела отпускать его руку. Я была вынуждена. Только вынуждена.

И мне было так жаль, что пришлось разбить сердце самому любимому человеку на свете.

— А ты? — тихо спросила я, чувствуя, как горло сдавливает боль. — Ты тоже хочешь жениться и завести ребёнка с другой?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А потом усмехнулся — горько, безнадёжно, так, что у меня всё внутри оборвалось.

— Если я когда-нибудь женюсь, — сказал он медленно, — то знай: это будет только ради будущего моей семьи и влияния. Ничего больше я уже не хочу. Я понял, что любовь — не для меня. У неё слишком жестокий побочный эффект для таких, как я.

Он сделал паузу, и я перестала дышать.

— Я был создан не для того, чтобы меня любили, Хелен. Ты научила меня этому уроку.

Каждое его слово врезалось в меня, как нож в сердце. Я чувствовала, как по щекам текут слёзы, но не вытирала их. Не имела права.

Мы замолчали. Тишина длилась целую вечность — пять минут, которые растянулись в бесконечность. Но я не чувствовала дискомфорта. Мне было достаточно просто смотреть на него. Потому что я безумно, до боли в груди, скучала по нему.

Из-за гормонов мои чувства к отцу моего ребёнка стали только сильнее. Острее. Безумнее. Мой малыш… если бы Илькер только знал, что сейчас я ношу под сердцем его ребёнка — он бы ни за что не позволил мне оставаться женой Ильяса. Ни секунды. Даже если бы не было малыша, если бы я просто сказала ему, что всё это — ложь, он бы сделал всё, чтобы спасти меня. Но это могло погубить его. А я не могла рисковать им. Не могла.

— Хелен, — вдруг произнёс он, и его голос дрогнул.

Я посмотрела на него.

— Скажи мне правду, ты счастлива?

Его глазах я увидела такое отчаянное желание… но чего? Чтобы я была счастлива? Или чтобы я была несчастна и пожалела о своём выборе?

— А ты хочешь, чтобы я была счастлива? — тихо спросила я.

Он улыбнулся.

— Всегда хотел.

Я выдержала паузу, собирая себя по кусочкам. А потом улыбнулась.

— Тогда да, Илькер. Я счастлива. Очень счастлива. Можешь не переживать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. А потом кивнул, будто принял что-то для себя.

— Будь счастлива, — сказал он. — Будь очень счастлива. Чтобы у меня не возникало желания разрушить твой брак и забрать тебя.

Он развернулся и пошёл к лестнице, которая вела вниз, к ней. Каждый его шаг отдавался у меня в сердце.

— Илькер, — вырвалось у меня.

Он остановился. Обернулся.

— Ты ошибаешься, — прошептала я, хотя голос почти не слушался. — Ты заслуживаешь любви. Ты всегда заслуживал.

— Тогда почему ты не дала мне её? — спросил он тихо, без злости. Только с бесконечной усталостью.

Я открыла рот — и не нашла слов. Потому что не могла сказать правду. Не сейчас. Не здесь. Не имея права.

— Не жениться на ней, — мой голос дрожал, горло сдавило болью. — Я не хочу, чтобы твоя жизнь разрушилась из-за меня. Ты должен жениться только по любви. Ты же всегда этого хотел.

Я улыбнулась сквозь слёзы, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои губы.

А он улыбнулся в ответ. Такой горькой, грустной улыбкой.

— Я хотел жениться не по любви, Хелен, — тихо сказал он. — Я хотел жениться только на любимой женщине. И это была ты. А теперь, когда ты стала женой другого, похоронив мою любовь и все мои мечты… какая разница, на ком я женюсь? После тебя уже ничего не имеет смысла. Никогда не будет иметь смысла без тебя.

Он смотрел на меня ещё секунду, потом развернулся и ушёл.

Я осталась стоять, прижимая руку к животу, и чувствовала, как внутри меня разрывается что-то очень важное. То, что уже никогда не склеить.. Просто развернулся и ушёл, оставив меня одну в пустом коридоре.

Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась. Господи, эти гормоны когда-нибудь убьют меня. Или эта боль. Что мне делать? Как мне справиться?

Если он сейчас женится, этот брак не будет фальшивым, как у меня. Он будет настоящим. Он будет делить постель с другой женщиной. Он будет смотреть на неё. Возможно, со временем полюбить.

Я не выдержу этого. Я не смогу делить его с другой.

Мне нужно что-то сделать. Остановить всё это. Не позволить ему жениться на другой.

Я опустила руки и посмотрела на свой живот.

— Что мне делать, малыш? — прошептала я. — Как мне спасти твоего отца, если я — причина всей его боли?

Мне нужно было остановить его любой ценой.

Я подхватила подол платья и поспешила к лестнице. Спустилась на несколько ступенек — и замерла.

Внизу, друг напротив друга, стояли Илькер и Ильяс. Они о чём-то говорили. И по лицу Ильяса — этого вечно сдержанного человека, который привык контролировать всё и всех, — я поняла: разговор был не из приятных. Впрочем, от их прежней дружбы уже ничего не осталось. И за это я была почти благодарна Ильясу. Он разрушил всё сам. Я не хотела, чтобы рядом с Илькером был такой человек, как он. Тот, кто без тени сомнения вонзит нож в спину снова и снова, лишь бы получить свою выгоду.

Я знала: рано или поздно я найду слабое место этого человека. И буду бить по нему, пока он не сломается так же, как сломала меня. У каждого есть слабое место. И у Ильяса — тоже. Мне просто нужно его найти. Чтобы спасти себя. Чтобы спасти Илькера.

Даже если для этого придётся рассказать всё.

Ильяс развернулся и ушёл куда-то в зал. Честно говоря, мне было плевать, куда. Надеюсь, найдёт себе любовницу и отстанет от меня.

Я положила ладонь на живот и погладила его — едва заметно, бережно, словно прося защиты у того, кто ещё даже не родился.

— Мы не позволим папе совершить ошибку, правда, малыш? — прошептала я. — Мама спасёт его. Любой ценой.

Я сделала шаг. Второй.

И в тот же миг мир перевернулся.

Я не успела понять, что произошло. Резкий толчок между лопаток — чья-то рука, ладонь, может быть, даже локтевой сустав. Кто-то стоял прямо за мной. Я не видела лица. Не успела обернуться. Только почувствовала, как теряю равновесие, как нога соскальзывает с гладкой мраморной ступени, и меня швыряет вперёд, в пустоту.

Я покатилась вниз по длинной лестнице.

Каждый удар о мрамор отдавался в моём теле, но хуже всего было то, как каждый новый переворот — каждый толчок — бил по животу. По нему. По моему малышу. Я пыталась прикрыть его руками, инстинктивно, отчаянно, но тело не слушалось. Болевой шок накрывал с головой.

— Хелен! — крик. Чей-то крик. Мужской. Илькер? Ильяс? Я уже не понимала.

Где-то наверху, в зале, резко оборвалась музыка. Кто-то завизжал. Я слышала всё как сквозь воду — приглушённо, нереально.

А потом — удар.

Последний. Самый страшный.

Я упала на мраморный пол лицом вниз, и на секунду мне показалось, что мир просто перестал существовать. Боль была повсюду. В рёбрах. В позвоночнике. В затылке. Но сильнее всего — внизу живота. Острая, тянущая, нечеловеческая.

Кто-то осторожно приподнял мою голову. Я попыталась открыть глаза — веки были тяжёлыми, словно их налили свинцом. Всё плыло. Сквозь пелену я видела чьи-то лица, тени, огни люстры, которая кружилась надо мной, как безумный карусель.

— Хелен! Хелен, ты меня слышишь? — Голос. Родной. Единственный. — Любимая, прошу тебя, посмотри на меня!

Илькер. Это Илькер держит меня. Я узнала бы его голос среди тысячи. Он трясся. У него никогда не дрожал голос.

— Илькер… — выдохнула я. Губы не слушались. Язык казался ватным. Я с трудом приоткрыла глаза и увидела его лицо — бледное, перекошенное от ужаса, с глазами, полными такого страха, какого я никогда в них не видела.

— Пожалуйста, — умолял он, — только не закрывай глаза. Не смей, слышишь? Не смей терять сознание. Хелен! Дыши! Смотри на меня!

Я не чувствовала ног. Я почти не чувствовала тела. Только низ живота — он горел. Горел так, будто внутри меня разгорался пожар.

Моя рука сама собой потянулась к животу. Дрожащая, слабая, но я положила её туда, где должен был быть мой малыш. Где была моя надежда.

— Мой малыш… — прошептала я, задыхаясь. — Спаси… спаси моего малыша…

Я увидела, как он замер.

Как его взгляд остановился на моей руке, лежащей на животе.

Как лицо его побледнело ещё сильнее, если это вообще было возможно.

— Малыш? — повторил он. Голос сорвался. — Хелен… какой малыш?

Я хотела ответить. Хотела сказать ему всё. Что он будет отцом. Что это его ребёнок. Что я никогда не хотела этого брака. Что я люблю его. Что я врала каждую секунду, притворяясь счастливой.

Но вместо этого мир вокруг меня начал темнеть. Края зрения почернели. Голос Илькера становился всё тише, будто он звал меня из глубокого колодца.

— Хелен? Хелен!

Я почувствовала, как его руки сжали меня крепче. Как он что-то кричит кому-то — врача, скорую, помогите, ради бога, помогите.

Но я уже проваливалась.

В темноту.

В тишину.

Последнее, что я успела подумать перед тем, как сознание покинуло меня: «Прости меня, малыш. Мама не уберегла тебя».