Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

     «Эта земля была залита кровью невинных жертв...» © M.A.S.

     ***Илькер 

     Я лежал на левом боку, подпирая голову ладонью, и смотрел на Хелен, спящую рядом. Её жемчужные волосы рассыпались по подушке, фарфоровая кожа казалась такой идеальной в утреннем свете, пробивающемся через иллюминатор. На её красивом лице, только умиротворение и покой. Такая хрупкая. Такая моя.

     «Я люблю тебя, Илькер» — эхо её слов звучало у меня в голове, и я не мог сдержать улыбку. Этот день был лучшим в моей жизни. Я узнал о её чувствах, а она… стала моей. Совершенно. Мысль о том, что я для неё первый и единственный, заставляла моё чёртово сердце сжиматься от непривычной нежности и дикого, первобытного удовлетворения.

     Я был влюблён в неё до беспамятства. Она стала моей навязчивой идеей, единственной причиной, по которой я снова захотел жить. После смерти матери именно она, сама того не ведая, вытащила меня из тьмы. Стала тем самым лучом, благодаря которому я снова стал собой. Прежним Илькером. А теперь она спала в моих объятиях, так доверчиво и беззащитно, что сердце замирало от её красоты и той бездны ответственности, что я перед ней чувствовал.

     Хелен любит меня. Так же, как и я её. Мои чувства взаимны. Что ещё можно пожелать от жизни?

     Мой телефон снова завибрировал на тумбочке. Я уже игнорировал несколько звонков, жалея этот один день только для нас двоих. Обернувшись, я взглянул на экран. Сообщение от правой руки отца, Догана.

     «Подними трубку. СРОЧНО.»

     Лёд пробежал по спине. Я тут же схватил телефон и набрал номер, тихо поднявшись с кровати, чтобы не разбудить её.

     — Наконец-то, – голос Догана был сдавленным, без обычной собранности.

     — Где ты? Ты же должен быть на границе, – сказал я, выходя в коридор каюты и прикрывая за собой дверь.

    — Илькер… – он просто произнёс моё имя. И этого было достаточно. Холод сковал всё тело, сжав внутренности в ледяной ком.

     — Где мой отец? – спросил я, и сердце замерло в ожидании.

     Молчание в трубке было оглушительным. Оно длилось вечность, и с каждой секундой этот ледяной ком внутри рос, сжимаясь всё болезненнее.

     — Доган! Отвечай! Где папа? Что с ним?!

     — На кортеж напали по дороге назад. Господин Тахсин ранен. Всё… всё серьёзно, Илькер.

     Мир накренился. Я прислонился лбом к холодной металлической стене, зажмурился. Перед глазами поплыли образы: мама, её похороны, и теперь… отец. Мысль о том, что я могу потерять и его, сводила с ума.

     — Я еду, – отрезал я и бросил трубку.

     Вернувшись в каюту, я остановился у кровати. Хелен спала так мирно, её губы были слегка приоткрыты. Разбудить её, рассказать… а потом сказать, что мчусь на границу, где меня самого могут подстрелить, — это было бы слишком жестоко. Не хочу, чтобы она мучилась, гадая, жив ли я, каждую секунду, пока меня не будет. Лучше действовать как обычно. Оградить её от этой грязной, кровавой стороны моей жизни, пока это возможно.

     Я быстро оделся в чёрное тактическое обмундирование, не отрывая от неё взгляда. Подошёл к кровати, наклонился и коснулся губами её лба.

     — Прости, что приходится тебя оставить, принцесса, – прошептал я, проводя рукой по её шелковистым волосам. Хелен улыбнулась во сне, и моё собственное сердце сжалось от боли.  — Ты будешь в ярости на меня. Но я обещаю, что вернусь. Очень скоро. И искуплю свою вину. – Я мягко поцеловал её в губы, ещё тёплые и сладкие от нашего сна. — Я люблю тебя, любовь моя.

     Я укрыл её одеялом повыше и вышел из каюты, щёлкнув замком.

     На пирсе, у кормовой платформы, уже ждали трое: мой правая рука Синан, Муса и её личный телохранитель, Эрен. Их лица были напряжены, они уже знали.

     — Муса, ты остаёшься здесь. Твоя задача — её безопасность. Круглосуточно. Эрен, – я повернулся к высокому, невозмутимому мужчине с каменным лицом.  — Позаботься о ней. Хорошо?

     — Вам не нужно об этом просить, господин, – ответил он без единой эмоции. — Благополучие госпожи Хелен — моя главная задача.

     — Если она будет спрашивать обо мне… скажите, что у меня срочные дела и я скоро вернусь. Синан, – я встретился взглядом со своим самым верным человеком.

     — Что делать?

     — Свяжись с кланом Азизоглу. И приготовь всё. Мы летим в Диярбакыр. Прямо сейчас.

     ***Илькер.
     Город Диярбакыр, аэропорт.

     Когда мой частный самолёт коснулся посадочной полосы, на перроне уже ждал не один, а целых три чёрных бронированных джипа. Возле них стояли люди и наши, и представители клана Азизоглу, наших давних союзников в регионе.

     — Добро пожаловать, господин Илькер, – сделал шаг вперёд седой, суровый мужчина, представитель Азизоглу. Я лишь кивнул, проходя мимо, не замедляя шага.

     — Я хочу видеть своего отца. Сейчас.

     Мне тут же открыли дверь центрального джипа. Я нырнул внутрь, Синан сел рядом. Двери захлопнулись, и кортеж с рёвом выдвинулся из аэропорта, взяв курс на юг. В Мардин.

     За окном мелькали суровые, пыльные пейзажи юго-востока. Я сжал кулаки, глядя вперёд. Каждая минута пути отдаляла меня от неё от её тепла, света, мира и приближала к хаосу, крови и возможной потере. Но выбора не было.

     Отец ждал. И тот, кто это сделал, уже должен был молиться, чтобы смерть настигла его раньше, чем я найду его.

     Когда мы вошли в Мардин, мир изменился. Мы словно переступили невидимую грань, за которой начиналось другое государство. Юго-Восток Турции был полностью под властью клана Азизоглу, но Мардин был особенным. У каждого клана есть свой город, откуда исходит их сила: у Эмирханов — Стамбул, у нас, Илыгазов — Анкара, у Атаханов — Измир. У Азизоглу же сердце билось здесь, в Мардине. Это была не просто территория. Это была цитадель.

     Всё здесь кричало об их владычестве. Фамилия «Азизоглу» и их родовой знак стилизованная голова степного волка — встречались повсюду: на вывесках солидных контор, на стенах старых каменных домов, даже на небольших лавках. Каждый булыжник мостовой, каждый здесь знал, кому принадлежит этот город и их жизни. Если три других клана тяготели к современности и глобальному лоску, то Азизоглу были плотью от плоти традиций. Они дышали обычаями, пропитались ими до мозга костей. Их мир, даже внутри одной общей структуры, был иным, древним, суровым, незыблемым. Азизоглу — это старая гвардия, хранители устава, написанного кровью, а не чернилами.

     Джип остановился перед массивным трёхэтажным зданием из тёмного камня. Я вышел. Холодный ветер с плато ударил в лицо. Прежде чем войти, мой взгляд намертво зацепился за вывеску:

     «Клиника имени Зияна Азизоглу»

     Основатель рода Азизоглу. А ниже тот самый знак. Волк. Смотрел прямо на меня.

     Внутри пахло антисептиком и тем самым запахом, которые я ненавидел больше всего. Смерть. Меня, не задавая вопросов, немедленно проводили в глубь здания, к залу реанимации. Стеклянная стена отделяла мир живых от того, где боролись за жизнь. За ней, на больничной койке, под мерцанием мониторов, лежал он. Мой отец. Тахсин Ильгаз. Лицо, обычно такое твёрдое и непроницаемое, сейчас было серым и беззащитным под прозрачной кислородной маской. От него отходила паутина трубок и проводов, жалкие нити, удерживающие титана в этом мире.

     — Ты приехал, — за спиной раздался голос Догана.

     — Как это случилось? — мой голос прозвучал глухо. — Почему охрана была такой слабой? Почему маршрут не был зачищен?

     — Нас настигли в «Чёрной Долине», на обратном пути. Атака была молниеносной, с флангов. Мы прикрыли его собой, но пуля прошла навылет. Задела печень.

     — Его текущее состояние?

     — Критическое. Давление падает. Во время операции началось внутреннее кровотечение, были осложнения. Врачи делают всё возможное.

     — Кто? — одно слово, налитое свинцом.

     — Пока выясняем. Следы ведут в никуда. Это могло быть сирийский вооружённые группировкой. Или ещё хуже это могла быть ловушка для Босса.

     — Где сам Надир Азизоглу и его Мансур? Почему они не здесь, когда моего отца чуть не убили на их территории?

     — Надир только что уехал, Мансур уже в Чёрной Долине. Он лично ведёт расследования. Клянётся, что поднимет на ноги весь регион.

     Конечно, будет. Покушение на гостя, да ещё и такого, на их земле несмываемое пятно на чести клана. За это здесь платят десятикратно. Но мне мало. Если мой отец умрет на этих землях, то это будет стоить им слишком многое.

     Я медленно повернулся от стекла и впервые за этот разговор действительно посмотрел на Догана.

     — Молись, Доган, — сказал я тихо, и в тишине коридора эти слова прозвучали страшнее крика. — Молись Богу, или дьяволу которых знаешь, чтобы он выжил. Потому что если мой отец умрёт, то вслед за ним умрёте все вы. Каждый, кто был в том кортеже. И начну я с тебя.

     Я снова посмотрел на отца через стекло. Любой другой сын на моём месте, возможно, ждал бы этого часа. Час, когда трон освободится, и можно будет занять место во главе стола. Но я не был готов. Не сейчас. Оставалось слишком много незаконченных дел, слишком много уроков, которые он должен был мне дать. Слишком много слов, которые мы так и не сказали. Я не был готов отпустить своего отца. Он мне был нужен как никогда.

     — Поехали, Синан, — бросил я, разворачиваясь и шагая обратно к выходу. Мои шаги гулко отдавались в стерильном коридоре.

     — Илькер, куда? — голос Догана настиг меня уже у дверей.

     — В Чёрную Долину. Хочу увидеть всё своими глазами. И встретиться с Мансуром лично.

     ***ИЛЬКЕР.
     «Чёрная Долина»

     Машина катилась по ухабистой грунтовке, поднимая за собой шлейф удушливой, белесой пыли. За окном мелькал выжженный пейзаж, холмы, похожие на складки старой кожи, редкие, корявые кусты полыни. Небо нависло низко и тяжело, свинцовое, будто впитавшее всю копоть и горечь этого края.

     Сама долина открылась внезапно, просто впадина меж двух гряд скал, ни шире, ни живописнее других. Разве что земля была темнее, почти графитового оттенка. «Нефтеносные сланцы», — машинально отметил я про себя. Слева от дороги чернела лужа с радужной, маслянистой плёнкой естественные выходы сырца на поверхность.

     Я снизил скорость, въезжая в самое узкое место, где скалы сходились почти вплотную, образуя идеальную для засады теснину. В центре долины, у подножия одинокой, голой скалы, виднелся источник. Даже издалека была видна неестественная, молочная муть воды. «Глаз Али», — пронеслось в голове старинное название. Легенды гласили, что когда-то вода здесь была целебной. Теперь же источник походил на гноящуюся, открытую рану земли.

     Я заглушил двигатель. Тишина, навалившаяся после рёва мотора, была гнетущей. Ни птиц, ни цикад. Только ветер гулял меж камней, завывая в пустых глазницах брошенного караван-сарая на отроге.

     — Это здесь, — холодно констатировал я, глядя на чёрную, потрескавшуюся землю под ногами.

     Именно здесь, уже больше полувека, режут друг друга Азизоглу и Адабейли. Два клана, чьи корни уходят в глубь веков, а власть простирается на тысячи жизней. Пятьдесят лет назад, когда влияние Азизоглу достигло пика и они подчинили почти весь юго-восток, лишь Шанлыурфа осталась неприступной крепостью рода Адабейли. И эта проклятая долина с её единственной дорогой, горькой водой и чёрной, нефтяной жилой, бьющей прямо под ногами, стала яблоком раздора. Предметом спора, который за пятьдесят лет так и не решили, лишь удобряя эту землю костями своих лучших бойцов.

     Я знал историю этой вражды. Это была хроника бессмыслицы, вмороженная в саму географию: северный склон контролировали одни, южный — другие, а между ними лежала эта мёртвая полоса «ничья земля», которую оба клана поливали кровью с завидным постоянством.

     И именно на этой самой «ничьей земле», в двух километрах отсюда, стоял кортеж моего отца. Я швырнул окурок под колёса, раздавил его каблуком ботинка. Медленно оседающая пыль легла на лакированную кожу серым, позорным налётом.

     — Илькер.

     Я обернулся. Ко мне, неспешно ступая по щебню, подходил Мансур.

     Старший наследник и бесспорный преемник клана Азизоглу. Высокий, с широкими плечами, он двигался с врождённой, хищной грацией. Его лицо, со смуглой кожей и тёмными глазами, было лишено сейчас обычной насмешливой уверенности. В нём читалась та же ярость, что клокотала во мне, ярость от осквернения территории.

     — Мне жаль, что это произошло с твоим отцом, — сказал он, положив тяжёлую руку мне на плечо. Я взглянул на его пальцы, потом медленно поднял глаза на него. Он уловил мой взгляд и, после секундной паузы, убрал руку.

     — Мне тоже, Мансур. И, учитывая, что это случилось на вашей земле… чтобы избежать дальнейшей путаницы, мне нужны эти люди. Не хочу, чтобы наши деловые отношения оказались под угрозой из-за чьей-то некомпетентности, — мои слова были чёткими и холодными.

     Я видел, как под его смуглой кожей напряглась массивная челюсть. Но он сдержался. Держал удар, как и положено главарю.

     — Я понимаю твою позицию. И клянусь, мы найдём их. Уже подняли на ноги всех.

     — Не сомневаюсь, — я отвернулся, снова окидывая взглядом долину. — Есть предположения?

     — Несколько, — отчеканил он. — Сирийская группировка, которая мешает нам уже очень долго. Кто-то изнутри… — он сделал паузу, и воздух между нами сгустился.

     — И?

     — Адабейли, — имя их кровного врага он произнёс беззвучным выдохом, полным старой ненависти.

     — Зачем им покушаться на моего отца? — спросил я. — Чтобы разжечь войну между нашими кланами?

     — Чтобы подставить нас. Сделать врагами. Или чтобы просто посеять хаос, в котором они всегда как рыба в воде, — сказал Мансур.

     Я задумался на несколько секунд, ветер трепал полы моего пальто.

     — Если это они, — тихо сказал я, — то Шанлыурфа станет не их крепостью, а общей могилой для всего их рода.

     — Если это они, — голос Мансура стал низким и звенящим, — я сам лично перережу горло каждому Адабейли, которого найду. От мала до велика.

     Мы ещё несколько минут обсуждали детали, выстраивая логические цепочки. Но внутри меня росло иное, более мрачное подозрение. С каждым годом дела в клане становились всё темнее, линии лояльности размытее. Кто-то внутри что-то замышлял. Я это чувствовал, но доказательств, как всегда, не было. Только  интуиции, которая меня ещё никогда не позволило.

     — Тебе нужно отдохнуть. Ты выглядишь уставшим, — сказал Мансур, когда я по привычке провёл рукой по глазам.

     — Я заеду в отель.

     — Отель сейчас небезопасное место для тебя, Илькер. Твой отец под охраной, но тебе лучше остаться в нашем доме. Пока ты здесь, твоя безопасность — моя ответственность, — его тон не допускал возражений.

     Я усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

     — Боишься, что и по мне могут выстрелить?

     — Пока мы не знаем, кто сделал и зачем. В этом городе наша усадьба самое безопасное место. Если, конечно, ты не против, — он смотрел на меня прямо.

     — Хорошо, — я кивнул. — Поехали. Заодно навещу твоего отца. Нужно обсудить текущую ситуацию.

     ***Илькер

     Огромные ворота особняка медленно распахнулись с тяжёлым, протяжным скрипом. Мансур переступил порог первым, я — следом, и мир снаружи остался за спиной. По обеим сторонам внутреннего двора, от ворот до самого дома, стояли охранники. При нашем приближении каждый склонял голову в почтительном, но не рабском поклоне. Мы прошли метров десять от главных ворот, и передо мной открылся главный двор особняка.

     Особняк поднимался ввысь массивной глыбой из того самого мардинского камня — высокий, широкий, четырёхэтажный. Каждый последующий этаж нависал над предыдущим, образуя глубокие тенистые террасы, с которых весь Мардин внизу казался игрушечным и беззащитным.

     Азизоглу Касры. «Дворец Азизоглу». Местные звали его проще — «Каменный дворец». И это было самое точное название. Это была не резиденция, а цитадель, нависающая над городом, немое и вечное напоминание о том, чья здесь воля закон. Чужаки сюда почти не попадали. Это был мир, запертый за высокими стенами и вековыми традициями.

     Родовая крепость клана Азизоглу не уступала в мощи нашим владениям или особнякам Атаханов в Измире. Хоть и уступала в масштабах и величестве Каденциям. С резиденцией Эмирханов в современном мире уже никто не мог соперничать. Но здесь была другая сила.

     Каср был построен полностью в арабском стиле, что резко отличало его от всего, что мне доводилось видеть. Широкие, стрельчатые арки, похожие на застывшие порталы в иной мир. Второй этаж открывался на мир длинными балконами и галереями, чьи каменные перила были покрыты арабской резьбой бесконечными, гипнотическими геометрическими узорами, вплетёнными в саму плоть дома.

     Третий этаж казался отстранённее, благороднее. Арки здесь были выше и изящнее, орнаменты сложнее, камень — светлее, будто дом очищался от земной тяжести с каждым уровнем.

     Я поднял взгляд на последний, четвёртый этаж — венец Касры.

     Он был полностью открыт ветру и небу. Террасы выходили прямо к краю обрыва, и с этой высоты город лежал внизу, как расстеленная старинная шёлковая карта. Я бывал здесь несколько раз, но это место до сих пор поражало меня своей архитектурой и немой волей, застывшей в камне.

     Я остановился, услышав за спиной снова скрип ворот, а затем знакомый моему слуху цокот копыт по каменной мостовой. Как я и предполагал, через несколько секунд во внутренний двор ворвался вихрь — ослепительно белый арабский скакун, который, завидев нас, встал на дыбы, испуская фырканье.

     — Яман! — резко окликнул Мансур, делая шаг назад от взметнувшихся в воздухе копыт.

     — Тихо, Кара Кыз, спокойно, — раздался спокойный, уверенный голос. Всадник, едва удерживая поводья, наклонился к шее лошади, что-то прошептал, и та, будто заворожённая, опустилась на все четыре копыта, лишь нервно вздрагивая крупом.

     Ловким, отработанным движением Яман спрыгнул на землю, снял кожаные перчатки и подошёл к нам. На его лице была лёгкая, беззаботная улыбка, резко контрастирующая с суровостью места.

     — Добро пожаловать на землю Азизоглу, Илькер, — он крепко пожал мою руку. — Новости о твоём отце дошла и до меня. Мне жаль. Надеюсь, это останется в прошлом, и господин Тахсин встанет на ноги.

     — Спасибо, Яман. И тебе добро пожаловать на родину, — ответил я.

Яман Шах Азизоглу. Младший сын Надира Азизоглу. Живая противоположность своего старшего брата и отца. Он жил по законам современного мира, учился за границей и появлялся в родовом гнезде реже, чем кометы. Быть частью мафии не значило для него быть её солдатом.

     Внешне он был похож на Мансура той же породой — высокий, статный, с гордой посадкой головы. Но на этом сходство заканчивалось. Его глаза были темно-синими, холодный, и странно смотрелись на фоне бронзовой кожи. Черты лица острее, тоньше, в них читался ум и некоторая отстранённость наблюдателя, а не правителя.

     — Спасибо. Я вернулся ненадолго. Скоро снова уезжаю, — сказал он, а затем бросил взгляд на старшего брата. — Пойду, приведу себя в порядок. Увидимся за ужином. — Легко кивнув, он взял своего скакуна под уздцы и повёл его в сторону конюшен, удаляясь той же беспечной, лёгкой походкой.

     — Яман вернулся? — переспросил я, глядя на Мансура.

     — Да, — тот ответил, и в его голосе прозвучала смесь привычной досады и братской снисходительности. — Недавно матери делали операцию на сердце. Только такие вещи и могут заманить его обратно в эти стены.

     — Парень любит свободу, — констатировал я, следуя за Мансуром внутрь дома, в прохладную, пропахшую стариной и ладаном полутьму холла.

     — Слишком любит, — тихо, почти про себя, добавил Мансур. — Иногда это опасно.

     Мансур толкнул тяжёлую, обитую кожей дверь, и она отворилась почти бесшумно, впуская нас внутрь. Комната встретила меня густым, сложным запахом старинного полированного дерева, пыльных ковров с вековой историей и терпких восточных благовоний, тлевшего в углу. Под тёмными, массивными балками потолка тускло мерцала низко висящая люстра, отбрасывая узорчатые тени на стены.

     Но взгляд мой сразу, неудержимо, потянулся к дальней стене. К картине.

     Два коня. Белый и чёрный. Сплетённые в бешеном, вечном движении, будто две стороны одной мятежной души. Их глаза, написанные с такой силой, казалось, видели каждого, кто осмеливался пересечь этот порог. По обе стороны от полотна, в глубоких нишах, лежали скрещённые катаны. Холодные, отполированные до зеркального блеска клинки. Не украшение, а символ. Вечный выбор между жизнью и смертью, который делали в этой комнате.

     Вдоль стен выстроились диваны с белой кожей, щедро усеянные тёмными шёлковыми подушками с замысловатыми восточными орнаментами. Всё дышало безупречной, дорогой строгостью. В центре стоял низкий столик из тёмного ореха, на нём — медный поднос с пустыми чашами и курильница.

     И там, во главе всего этого пространства, прямо под картиной с лошадьми, восседал Надир Азизоглу.

     В одной его руке, лежавшей на колене, медленно, с гипнотической ритмичностью, перебирались чётки. Тёмные бусины из чёрного дерева тихо постукивали, отсчитывая не секунды, а, казалось, саму судьбу. Его взгляд был опущен, когда Мансур нарушил тишину.

     — Отец, Илькер Ильгаз здесь.

     Глава клана поднял голову. Его глаза, тёмные и непроницаемые, как глубокие колодцы, медленно нашли меня. Он слегка, почти невесомо, кивнул.

     — Ассаламу алейкум, господин Надир, — сказал я, отдавая дань уважения его возрасту и положению.
     — Ваалейкум ассалам, Илькер, — его голос был низким и ровным, словно раздавался из-под земли. Он жестом, полным старой, неспешной власти, указал на диван напротив. — Добро пожаловать в мою скромную обитель. Прошу, располагайся.

     Я кивнул в ответ и занял место. Мансур сел на соседний диван, лицом ко мне. В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и внутрь скользнула молодая девушка, одетая в скромное традиционное платье и платок, закрывавший волосы.

     — Мой Ага, что прикажете? — её голос был тихим и покорным, взгляд устремлён в пол.

     Надир перевёл взгляд на меня.

     — Ты голоден, Илькер? Чем могу угостить гостя в такой час?

     — Благодарю за заботу, но я не голоден. Мне будет достаточно турецкого кофе, — ответил я.

     — Принеси господину кофе. И мне тоже, — распорядился Мансур, даже не взглянув на служанку. — А отцу — крепкий чай.

     Девушка безмолвно кивнула и так же бесшумно удалилась.

     — Как твой отец? — спросил Надир, откинувшись на спинку своего трона-дивана. Пальцы его снова обхватили чётки.

     — Без перемен, — мой ответ был сухим, как пыль за окном. — Критическое состояние.

     Тень прошла по лицу старика.

     — Мне глубоко жаль, что такое случилось на моей земле, Илькер. Это удар не только по твоей семье. Это — пятно на моей чести.

     Честь. Для таких, как он, это слово значило больше, чем жизнь. Больше, чем благополучие семьи. Оно было стержнем, на котором держался весь их древний, жестокий мир. За честь здесь убивали и умирали. Её ставили выше любых союзов и договоров. Таков был их незыблемый, высеченный в камне закон.

     — Я бросил на поиски всех, кто может держать оружие. Найду этих шакалов. И лично перережу им глотки.

     — Вы их не убьёте, господин Надир, — я сделал паузу, давая словам осесть в напряжённом воздухе. — Они пролили кровь моего отца. А значит, я буду тем, кто решит их судьбу. Я сам. Лично.

     Мой тон не оставлял пространства для обсуждения. Это была не просьба, а заявление. И Надир понял это. В его тёмных глазах мелькнуло что-то, то ли уважение к такой позиции, то ли досада от того, что его право на возмездие оспаривают.

     Дверь снова открылась. Служанка вернулась с подносом. Она подала чай Надиру, а затем, опустив глаза, поставила передо мной маленькую фарфоровую чашечку с густым, тёмным кофе.

     — Благодарю, — сказал я.

     Она уже собиралась уйти, когда в комнату, не стучась, вошёл Яман. Он успел переодеться  чёрная рубашка с расстёгнутым воротом, простые джинсы. Движения были такими же лёгкими и небрежными, как и прежде.

     — Вам что-нибудь принести, младший господин? — робко спросила девушка.

     — Не надо, — бросил он, проходя мимо, и плюхнулся на диван рядом с братом.

     Как только дверь за служанкой закрылась, тяжёлый разговор возобновился.

     — А вы уверены, что это могли быть Адабейли? — неожиданно вступил Яман.

     Мы оба с Мансуром повернулись к нему.

     — Даже если они хотели подставить нас, — продолжил он, развалившись, — не слишком ли рискованно нападать на главу Ильгазов? Они прекрасно знают, кто он. Это для них был бы мгновенный смертный приговор со стороны всех остальных кланов.

     — Эти кровожадные псы пойдут на всё, лишь бы увидеть, как наша кровь стекает в песок, — проворчал Мансур, сжимая кулак.

     Я вмешался, обращаясь к Надиру:

     — Ваша вражда, она всё ещё не может найти конца?

     Пальцы старика, перебиравшие чётки, вдруг сжали их так, что костяшки побелели.

     — Она найдёт свой конец только тогда, — прозвучал его голос, холодный и окончательный, как приговор, — когда один из родов исчезнет с лица земли. Полностью. До последнего младенца.

     Яман провёл рукой по лицу, глубоко и устало вздохнув. По нему было видно — вся эта вековая ненависть, эта река крови, стоит у него поперёк горла. Ему, выросшему между современным миром и этим каменным склепом традиций, было невыносимо тяжело дышать этим воздухом, пропитанным пылью старых обид.

     — Если однажды эта река крови остановится, — тихо, но чётко сказал Яман, — это будет либо концом света для нас всех… либо совершенно новым началом.

     Надир Азизоглу бросил на младшего сына взгляд, который мог бы испепелить. В этом взгляде была вся ярость старого порядка против дерзости нового. Этот человек скорее вырвет себе ещё бьющееся сердце, чем сядет за один стол со своим кровным врагом. И мой вопрос о мире лишь ещё раз показал всю пропасть между нашими мирами — миром стратегических союзов и миром священных, непримиримых войн.

     Закончив разговор, я поднялся в отведённую мне комнату. Принял ледяной душ, который не смыл усталость, лишь заставил кожу онеметь. Переоделся в чистую одежду. И теперь сидел на краю чужой, слишком большой кровати, уставившись в экран телефона, который казался единственным источником света в этой каменной гробнице.

     «Моя Принцесса».

     Над именем цифры, которые резали глаза: 215 пропущенных звонков. Столько же непрочитанных сообщений. Я разрывался между двумя безднами: желанием — набрать её номер, услышать тот голос, что стал для меня тихой гаванью, и долгом — держаться. Держать стену.

     Позвонить сейчас нельзя. Мой приезд в Мардин тайна. Если в клане узнают, что наследник Ильгазов скрывается в доме Азизоглу, пока его отец между жизнью и смертью, начнётся хаос. Состояние отца секрет за семью печатями. Слово «критический» для нашего мира равносильно приглашению для предателей и шакалов. Мой телефон, его могли прослушивать. Любой звонок риск. Риск для неё, для её спокойствия. Риск для моей семьи.

     Но самое страшное я не могу сказать ей правду. Не могу бросить слова: «Я там, где в меня могут выстрелить в любой момент». Это сведёт её с ума. А я поклялся её беречь. Даже от самого себя. Даже от правды.

     Палец дрогнул. Я открыл голосовые сообщения. Первое. Поднёс телефон к уху.

     «Где ты, Илькер? Ты в порядке? Почему я не могу дозвониться до тебя?» — её голос, обычно такой уверенный, звучал сдавленно, на грани паники.

     Пролистал. Второе.

     «Это снова одна из твоих командировок, о которых я не знаю? Мне нужно всего лишь знать, что ты в порядке. Одно слово. Просто одно слово, Илькер.»

     Третье.

     «Илькер, ты же…жив, да? Позвони мне. Как только получишь это… позвони.»

     И последнее, уже сегодняшнее. Шёпот, полный такой тоски, что у меня внутри всё перевернулось.

     «Илькер… я скучаю по тебе. Ужасно. Вернись ко мне. Пожалуйста. Живым. Здоровым. Просто вернись.»

     Я прижал раскалённый корпус телефона ко лбу, зажмурился. Чёрт бы всё побрал. С каждым днём, с каждым её шёпотом всё труднее. Трудно дышать этим воздухом, когда знаешь, что где-то там она одна, в страхе, и ты причина этого страха.

     Сила воли, закалённая в огне и стали, дала трещину. Я взял телефон, пальцы летали по клавиатуре, выбивая единственное, что могу ей дать сейчас. Не правду. Но хоть что-то.

     «Я вернусь к тебе. Очень скоро. Скучаю так, что каждый час здесь пытка. Береги себя ради меня. Я люблю тебя. Люблю бесконечно.»

     Я послал сообщение. Застыл, наблюдая, как статус меняется на «доставлено». А затем, прежде чем слабость смогла победить, прежде чем я сорвался и набрал номер, я выключил телефон. Полностью. Отрезал себя от неё. От её возможного ответа, который мог сломать все мои барьеры.

     Это было правильно. Так должно быть. Саваш все скажет ей, а Муса разберутся с безопасностью там. А моя война — здесь.

     Я положил телефон на тумбочку, подошёл к узкому окну. За толстым стеклом лежал ночной Мардин, усыпанный редкими огнями. Где-то за сотни километров от этого камня и страха она, наверное, не спит. Смотрит в потолок и ждёт.

     — Я вернусь к тебе, Хелен, — прошептал я в стекло, и слова застыли на холодной поверхности. — Осталось совсем немного. Просто держись. Держись за нас.

     А я… я буду держаться за мысль о тебе. Как за якорь в этом кровавом море. Это всё, что у меня сейчас есть.

     — Я вернусь, чтобы не случилось.