Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

     «Моя и твоя души связаны вечными красными нитями» © M.A.S.

      ***Хелен

      — Ещё одну! Двойную! — мой голос перекрывает бит, когда я ставлю пустую рюмку на стойку.

      Бармен, невозмутимый, лишь кивает. Он знает, кто я, и знает, что спорить бесполезно. Здесь, на этой яхте в Милта Марине, моя фамилия и пропуск, и проклятие одновременно.

      — Хелен, ради всего святого, хватит, — Ясемин хватает меня за локоть.

      Её пальцы впиваются в кожу, но я лишь резко отстраняюсь, заставляя её отпустить. Голова качается сама по себе, отрицая.

      — Мы же на вечеринке, Яс! — мой крик звучит фальшиво даже в моих собственных ушах. — Разве можно не отмечать? Разве можно не радоваться за него?!

      Взгляд скользит по палубе. Золотая молодёжь Турций, все здесь, в самом сердце Бодрума. Они танцуют, сливаясь в единый организм под рвущий душу техно-бит. Музыка бьёт в виски, пульсирует в такт разрывающемуся сердцу, но боль глубже. Боль тише и страшнее. Она внутри меня, и никакой звук не сможет её заглушить.

      Мысленная киноплёнка, которая не перестаёт крутиться. Кадр: её губы, прилипающие к его губам. Его губы. Те самые, что улыбались мне. Которые целовали меня. Они принадлежали мне в ту секунду. Моя наивная, дурацкая иллюзия.

      Смешно. Оказывается, ничего никому не принадлежит. Особенно чужие губы.

      Господи. Это физическая боль. Острая, жгучая, будто кто-то взял раскалённую кочергу и вонзил её прямо под рёбра, в самое мягкое, незащищённое место. Сердце не бьётся оно судорожно сжимается, пытаясь выплюнуть осколки его образа. Он с другой. Илькер, который никогда не был моим. Мой друг, который не давал обещаний, лишь смотрел так, что внутри всё таяло. Мой Илькер…он никогда не был моим…

      — Ты думаешь, это поможет? Боль не растворяется в алкоголе, Хелен, — голос Ясемин проникает прямо в ухо, тихий и резкий, как лезвие.

      — С того дня, как я его увидела, я перестала видеть других, — слова вырываются помимо моей воли, шершавые от слёз, которые я не даю себе пролить. — Я строила воздушные замки из его взглядов. Убеждала себя, что он видит во мне… женщину. Не Хелен, дочь семьи Аргун… Не удобную подругу. А просто женщину. Какая же я была идиотка! — Я снова хватаю рюмку, только что наполненную барменом. Лёд стучит о хрусталь. Я опрокидываю её одним движением. Огонь течёт по горлу, но не греет. Лишь оставляет послевкусие пепла.

      — Хелен, всё, хватит. Ты убиваешь себя, — Яс выдёргивает рюмку из моих пальцев так решительно, что я вздрагиваю. — Уходим. Сейчас же.

— Он целовал другую, Ясемин, — шиплю я, и мои ногти впиваются в лакированную поверхность стойки. — На моих глазах, Илькер целовал другую женщину. Будто меня не существует! Будто всё, что было между нами, просто игра! Мой Илькер с другой женщиной…

      — И что? Побежишь сейчас целоваться с первым встречным, чтобы сделать ему больно? — её вопрос звучит как удар хлыстом. Но в нём есть правда. Грязная, отвратительная правда.

      — Почему нет? Отличная идея! — я закидываю голову, и мир на мгновение плывёт. — Найду самого красивого идиота здесь и зацелую его. А потом попрошу поставить такой засос, чтобы тому уроду аж глаза на лоб полезли от зависти!

      — Прекрати нести чушь. Тебе потом будет в тысячу раз хуже! Это не ты, Хелен!

      — А мне уже хуже некуда! Мой любимый с другой! — кричу я, и голос срывается.

      — Хочешь засос? Хорошо, — говорит она без тени улыбки.

      И прежде чем я успеваю сообразить, её руки крепко хватают меня за плечи, она прижимается, и я чувствую острую, жгучую боль на коже шеи. Я взвизгиваю от неожиданности.

      — Вот. Готово. Бренд «Яс». Держится до пяти дней, — она отстраняется, и в её глазах я вижу смесь бешенства и безграничной жалости.

      — Ты что, с ума сошла? Ты мне засос поставила?! — моя ладонь прилипает к горячей, пульсирующей коже.

      — Не больше, чем ты, дорогая, — она наконец улыбается, усталой, печальной улыбкой.

      И это сломанное выражение лица у неё, обычно такой железной, заставляет что-то дрогнуть и во мне. Мы обе одновременно издаём странный звук нечто среднее между смехом и рыданием.

      — Ох, Яс… — я опускаю лоб ей на плечо.

      — Если этот слепой, самовлюблённый кретин не разглядел в тебе женщину, то это его проблемы, а не твои, — её голос тихий и твёрдый. Она гладит меня по спине. — Он только что потерял шанс на лучшее, что могло с ним случиться. И когда-нибудь он это поймёт. И будет кусать локти.

      Одна предательская слеза всё же прорывается и скатывается по щеке, оставляя солёный след. Я смахиваю её тыльной стороной ладони с яростью, которой достойна эта слабость. Яс мягко целует меня в висок.

      — Так. План «Б». Напиваемся в стельку вместе, как цивилизованные дамы, — заявляет она.

      — А план «А» был какой? — хриплю я.

      — Забрать тебя силой. Не сработало. Значит, пойдём по пути наименьшего сопротивления. Твоему. Идём?

      Я киваю, выпрямляясь. Боль никуда не делась. Сегодня я потеряла своего любимого человека, так, что могу оплакивать его…

     ***Хелен

     Алый, как пролитая кровь, шифон струится по телу. Одно плечо обнажено асимметричным вырезом, длинная лента-шлейф тянется за мной. Я больше не чувствую ног под каблуками-шпильками. Алкоголь тяжёлый, тёплый свинец в жилах вытеснил все остальные чувства. Осталась только пустота, звенящая, как опустевший стакан. Мы с Яс танцевали, пока она не растворилась в толпе, то ли за новой порцией, то ли чтобы дать мне прочувствовать это одиночество наедине со всеми.

      И вот я здесь. Не просто на палубе, а на самой барной стойке. Лакированное дерево прохладно подошвами. Глубокий вдох. И я начинаю двигаться.

      Это не танец. Это плевок в лицо всем правилам, всем ожиданиям, всей этой показной благопристойности, в которой я задыхаюсь с детства. Я знаю, как выгляжу со стороны: дочь Мехмета Аргуна, наследница империи влияния, танцующая, как гетера, на стойке бара, пока одурманенный кокаином мажоры пускают слюни.

     Мой язык скользит по пересохшей нижней губе, я закидываю голову, позволяя волосам рассыпаться водопадом, поднимаю руки и танцую.

      Я поднимаю бокал и делаю глоток. Взгляды — десятки, сотни глаз — ползают по моей коже, как муравьи. Они липкие, алчные, осуждающие. И мне наплевать. Впервые в жизни. Наплевать на заголовки завтрашних газет. Наплевать на гнев отца, на слова матери, на укоризненные взгляды окружающих. Наплевать на репутацию семьи, которую мы пестовали десятилетиями. Единственное, что имеет значение сейчас, — это забыть. Стереть эту плёнку в голове. Сжечь её вместе со всем этим шифоном и шампанским.

      Мой каблук находит край мокрого пятна на стойке. Он скользит вперёд с дурацкой, почти комичной неотвратимостью. Мир переворачивается с ног на голову. Огни, лица, музыка — всё сливается в цветную полосу. Крик замирает где-то в грудной клетке. Я зажмуриваюсь, готовясь встретить холодный пол или воду. Но я падаю не вниз, а вперёд в чьи-то неожиданно крепкие, цепкие объятия. Запах дорогого парфюма, кожи и сигарет.

      — Осторожнее, принцесса. Высоко забираешься, — низкий, грубоватый голос пробивается прямо сквозь шум в ушах и музыку. Горячее дыхание обжигает ухо.

      Адреналин бьёт в голову, протрезвляя на секунду. Я резко открываю глаза, упираясь ладонями в грубую ткань его пиджака.

      — Отпустите, меня. Немедленно.

      Я пытаюсь выпрямиться, оттолкнуться, но его руки как стальные обручи. Они не просто держат, они прижимают.

      — Я сказала, ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! — мой крик на этот раз рвётся наружу, хриплый и полный настоящей, животной паники.

      — Ты сама с небес упала прямо ко мне в руки. Разве такое отвергают? — его шепот скользкий, как масло. Губы почти касаются мочки уха. Меня охватывает волна тошноты, уже не от алкоголя. Я снова зажмуриваюсь, пытаясь отключиться.

      И тут музыка резко обрывается. Не стихает, а именно обрывается, будто кто-то вырвал шнур из розетки. В наступившей оглушительной тишине раздаётся голос. Он режет воздух, как лезвие.

      — Когда она говорит «не трогай» и «отпусти», это значит, блядь, отпусти её!

      Илькер.

      Я вздрагиваю всем телом, будто меня ударило током. В следующее мгновение я вырвана из этих рук с такой силой, что воздух выходит из лёгких со свистом. Передо мной мелькает его профиль — острый, абсолютной яростью. Он ставит меня за свою спину, одним движением, будто отодвигая ценный хрупкий предмет подальше от драки.

      — Что, чёрт побери, ты здесь делаешь, Хелен? — в ярости закричал он. Я вздрогнула.

      Мой обидчик, оправившись, идиотски фыркает. Виски и наглость сделали его слепым.

      — Эй, не торопись, герой. Я её первым поймал. Сначала я с ней развлекусь, а потом… можешь забрать, если она ещё будет на что-то годиться.

      Даже в полутьме я вижу, как скулы Илькера заходят под кожу. Каждая мышца на его спине и плечах напрягается, превращаясь в камень. Его глаза, которые я когда-то считала серыми, теперь стали абсолютно чёрными, бездонными, как космос перед вспышкой сверхновой.

      — Илькер, нет, не надо… — мой шёпот тонет в громовом раскате.

      Он уже развернулся. Движение было настолько быстрым и точным, что я почти не увидела удара. Только смазанную тень руки и глухой, сочный звук будто разбили спелый арбуз. Мужик рухнул на палубу как подкошенный. Но Илькер не остановился. Он наклонился, как хищник над добычей, схватил его за воротник и приподнял. Тело болталось, ноги бессмысленно шаркали по полу.

      — Если ты когда-нибудь, — голос Илькера был низким, ровным и от этого в тысячу раз страшнее крика, — хотя бы подумаешь о ней в таком ключе, я вырву твой грязный язык и засуну его тебе в глотку. И запомни, тварь: «НЕТ» — всегда значит «НЕТ». Ты больше никогда в жизни не посмеешь прикоснуться к женщине без её желания. Понял?

      Ответом был лишь хрип. Тогда Илькер ударил снова. И ещё. Методично, с пугающей, почти машинной эффективностью. Звуки ударов по плоти были ужасающими. Вскоре уже было не понятно, где лицо, а где просто кровавое месиво. Каждый новый удар забрасывал тёмными брызгами на белоснежную рубашку Илькера, на его каменное, не отражающее никаких эмоций лицо.

      А я стояла за его спиной, дрожа, всё ещё чувствуя на коже прикосновения незнакомца и видя перед собой только его спину широкую. И сердце, которое должно было радоваться спасению, лишь сжалось ещё больнее. Потому что эта ярость, эта готовность уничтожить мир — она была не ради меня. Она была из-за него самого. Из-за его принципов. А я была всего лишь поводом.

      И от этой мысли было больнее, чем от всех сегодняшних оскорблений, вместе взятых.

     — Шагай!

     Его рука сомкнулась на моём запястье мертвой хваткой. Не схватила, а будто приковала. Боль пронзила кожу, заставив вздрогнуть. Я спотыкалась на высоченных каблуках, цепляясь взглядом за мелькающие лица, ища в толпе хоть один знакомый силуэт.

     — Но Яс… – мой голос прозвучал жалко и глухо.

     — Она уже едет домой в сопровождении моих людей! – отрезал он, не глядя, спускаясь по трапу на причал так быстро, что я едва успевала ставить ноги. Его голос был низким и не оставлял места для возражений. — Иди сюда.

     Прежде чем я успела понять, что происходит, его руки обхватили мою талию. Одно резкое движение и я была поднята в воздух, а затем поставлена на твёрдые деревянные доски пирса. Мир накренился, закачался. Он схватил меня за подбородок, грубо приподняв моё лицо. Его глаза, два узких, горящих серебра просканировали меня с ног до головы. Взгляд скользнул по обнажённому плечу, задержался на прозрачном шифоне, обтягивающем бёдра, на шлейфе, волочащемся по грязному полу. В них плескалась не просто ярость. Что-то более тёмное. Глубокая, леденящая душу брезгливость.

     — Что, чёрт возьми, на тебе надето? – его вопрос прозвучал тихо, но каждый слог резал, как лезвие.

     — Не видишь? Платье, – я попыталась вырвать подбородок, но его пальцы впились крепче.

     — Эту тряпку стыдно называть платьем. Ты… – он не договорил, сжав челюсти.

    Сорвав с себя пиджак, он грубо накинул его мне на плечи. Ткань, ещё хранящая тепло его тела и тяжёлый запах парфюма, крови и его кожи, обволокла меня. Я инстинктивно потянулась, чтобы сбросить эту тюрьму.

     — Только попробуй, Хелен.

     Его голос был таким холодным и опасным, что моя рука замерла в воздухе. Горло сжалось. Я сглотнула, ощущая, как по спине пробегает холодный пот.

     — Умница, – он кивнул, и в этом одном слове было столько презрительного удовлетворения, что мне захотелось ударить его снова.

     — Что ты хочешь? – голос мой дрогнул от унижения и злости. — Почему ты здесь, а не рядом со своей… любимой?

     Он замер. Его взгляд впился в меня, и на секунду мне показалось, что я вижу что-то, кроме гнева. Что-то похожее на боль. Но оно исчезло так быстро, что я решила, что это игра света.

     — Я там, где должен быть, – он бросил короткую, ничего не значащую фразу и снова схватил меня за руку.

     — Плевать. Делай что хочешь. Я ухожу, – я резко дёрнулась, пытаясь высвободиться. Это была ошибка.

     В следующее мгновение мир перевернулся с ног на голову. Он наклонился, его плечо упёрлось мне в живот, и я взвизгнула, когда он взвалил меня на себя, как мешок с картошкой. Кровь прилила к голове, пиджак сполз, открывая задранную юбку и всё, что под ней.

     — Илькер! Больной, отпусти! Немедленно!

     — Тише, – его ладонь шлёпнула меня по оголённой ляжке не больно, но унизительно оскорбительно. Затем он потянул пиджак вниз, пытаясь прикрыть мои ноги. Его пальцы на мгновение коснулись кожи, и я вся сжалась от этого прикосновения одновременно грубого и намеренного.

     — Куда?! Куда ты меня везёшь, урод?!

     Он не ответил. Он просто нёс меня по ночному пирсу, его шаги были тяжёлыми и уверенными. Я била его кулаками по спине, но удары поглощались мышцами, как пули броней. Через пару минут он резко остановился. Я услышала плеск воды и тихий рокот мотора.

     Катер. Небольшой, чёрный, с низкими сиденьями. Он сбросил меня на кожаную подушку так, что у меня перехватило дух, и сам прыгнул за штурвал, не глядя. Мотор взревел, и мы рванули в темноту, прочь от ярких огней марины, в чёрную бездну залива. Холодный ветер хлестал по лицу, заставляя меня дрожать под его пиджаком. Я видела только его профиль, освещённый мерцанием приборной панели. Жёсткий, непроницаемый, как скала.

     Мы плыли недолго. Из темноты медленно выплыл гигантский, угрожающий силуэт. Яхта. Она не светилась огнями, как та, где была вечеринка. Она была тёмным левиафаном, поглотившим весь свет вокруг. Только несколько янтарных огней навигационных огней тускло мигали в ночи.

     Он причалил к кормовой платформе с ювелирной точностью. Снова мёртвая хватка за запястье. Он поднял меня на борт по трапу, который тут же убрали. Мы оказались на палубе. Тишина была оглушительной после грохота вечеринки и рёва мотора. Только лёгкий скрип такелажа и плеск волн о борт.

     Как только мои ноги коснулись тёплого тикового настила, я вырвалась. Вся накопившаяся боль, унижение, ярость вырвались наружу одним резким, отчаянным движением.

     Хлыст!

     Звук пощёчины прозвучал в ночной тишине, как выстрел. Моя ладонь вспыхнула огнём, отпечатавшись на его щеке. Он даже голову не отклонил. Просто медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни гнева. Была… пустота. И что-то ещё. Что-то, отчего у меня внутри всё похолодело. Признание. Признание моей боли, которое было в тысячу раз страшнее его крика.

     — Ненавижу тебя, – прошептала я, и голос мой предательски задрожал.

     Слёзы, которые я так яростно сдерживала весь вечер, наконец подступили к глазам, делая его размытый образ ещё нереальнее. Он медленно кивнул, не отводя взгляда. Его грудь тяжело вздымалась под испачканной рубашкой.

     — Знаю, – тихо сказал он. И в этом одном слове была вся горечь нашего разбитого мира.

     Он шагнул вперёд. Я инстинктивно отпрянула, но спина упёрлась в холодное ограждение. Он приблизился так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, запах крови, пота и чего-то неуловимо знакомого, его. Он поднял руку. Я зажмурилась, ожидая ответного удара, захвата, чего угодно.

     Но его пальцы лишь легонько, почти невесомо, коснулись моей щеки, смахивая единственную сорвавшуюся слезу. Прикосновение было таким неожиданно нежным, что я вздрогнула, как от ожога.

     — И это тоже знаю, – добавил он хрипло, и его дыхание обожгло мою кожу.

     — Не трогай меня!

     Я отпрянула, прижавшись спиной к холодному ограждению, как загнанное существо. Там, где его пальцы коснулись моей кожи, теперь будто горело клеймо.

    — Не смей прикасаться ко мне после нее! Никогда.

     — Хелен. – Мое имя на его губах прозвучало как приговор и как мольба одновременно.

     — Что, Хелен? Что?! – голос сорвался в крик, эхом разнёсшийся по пустой палубе. — Что ты здесь делаешь? Почему после неё, после её поцелуя, ты примчался за мной в другой город? Чтобы добить?

     — То, что ты увидела… это не то, что тебе кажется, – его голос был сдавленным, словно слова давили ему на горло.

     — Ах, да, – я издала короткий, надломленный смешок. — Я что, ослепла? Ты целовал её на моих глазах! Я видела, как твои губы были на её губах!

     — Я не целовал её! – Он оказался в сантиметре от меня, и его серебристо-стальные глаза горели в темноте нечеловеческим светом. — Это Ария поцеловала меня. Я её оттолкнул.

     От её имени у меня внутри всё оборвалось и замерло, будто сердце на миг отказалось биться. Ария. Звучало как изысканный яд, красиво и смертельно.

     — И кто такая эта… Ария? – прошептала я, и каждый слог резал горло. — Если она есть, если она была… зачем ты тогда целовал меня? Зачем ты смотрел на меня так, будто я единственная?

     Он замер. Впервые за этот вечер на его непроницаемом лице появилась трещина. Что-то вроде муки. Он отвел взгляд, сжав кулаки.

     — Её… семья Эмирхан… Они пытаются договориться о браке, — слова падали, как камни, каждый тяжелее предыдущего. — Это договор. Альянс между семьями.

     Мир вокруг меня раскололся с тихим звоном. Я зажмурилась, но было поздно мысленный образ уже пронзил мозг: он в чёрном смокинге, она в белом платье. Его рука, обнимающая её талию. Она его жена…

     Эта мысль разрезала душу без ножа. Тихо, изящно и смертельно.

     — Так… – мой голос был тихим и чужим. — Мне тебя поздравить? С предстоящей… свадьбой?

     — Хелен, не надо так…

     — ПОЧЕМУ?! – вопль вырвался из самой глубины разорванной груди. Я ударила его ладонью по груди, чувствуя под ней жёсткие мышцы и бешеный стук сердца. — Почему, если ты должен жениться на другой, ты дал мне надежду? Почему ты позволил мне дышать тобой, жить тобой, просыпаться с мыслью о тебе? За что ты так со мной?! Что я тебе сделала?! – каждый удар по его груди сопровождался рыданием. — Как ты мог так играть моими чувствами?

     — Успокойся, прошу, – его голос был хриплым, когда он внезапно схватил мои запястья. Не грубо, но неотвратимо. Он прижал мои ладони к своей груди, прямо к тому месту, где билось его сердце. Оно колотилось с такой же бешеной частотой, что и моё. — Я никогда не хотел причинить тебе боль. Клянусь.

     — Но ты причинил, Илькер, — шёпотом сказала я, и вся моя злость, весь огонь внезапно ушли, оставив только леденящую, всепоглощающую пустоту. — Ты разбил его… Ты не можешь… нельзя давать человеку крылья, а потом вырывать их и смотреть, как он падает… Ты играл моими чувствами… Моим сердцем, которое, как ты прекрасно знал, уже принадлежало тебе…

     Слёзы, которые я так яростно сдерживала, хлынули внезапным горячим потоком. Всё тело затряслось от беззвучных рыданий. Я больше не могла стоять. Я уткнулась лбом в его грудь, в ту самую, по которой только что била, и позволила боли вырваться наружу. Его рубашка мгновенно стал мокрым от слёз.

     — Что?.. – его голос прозвучал прямо над моим ухом, тихо, с какой-то ошеломлённой осторожностью. — Что ты сейчас сказала?

     Он медленно отпустил мои руки. Его пальцы, тёплые и шершавые, коснулись моего подбородка, заставив меня поднять голову. Я не сопротивлялась. Моё лицо было залито слезами, ресницы слиплись. Его серый глаза впивались в мои, выискивая в них правду.

     — Повтори, – приказал он беззвучно, и в его взгляде было что-то первобытное, требовательное.

     Я сделала глубокий, сбивчивый вдох. Мир вокруг нас перестал существовать. Не было ни яхты, ни моря, ни прошлого, ни будущей невесты. Были только он, я и эта страшная, освобождающая правда, висящая между нами.

     — Я влюблена в тебя, Илькер, – выдохнула я. Слова были тихими, но в тишине ночи прозвучали громче любого крика. — Безумно, безрассудно и без всякой надежды. Я влюблена в тебя.

     Мы замерли. Казалось, замерло всё: время, ветер, даже звёзды над головой перестали мерцать. Он смотрел на меня, и в его стальных глазах бушевала буря – шок, боль, запретная нежность и что-то ещё, что я не решалась назвать. Его пальцы дрожали на моей коже.

     — Хелен… — его голос был похож на стон, полный чего-то запретного и мучительного.

     — Не надо, — я перебила его, закрыв глаза, чтобы не видеть его лицо, не поддаться этой смертельной надежде. — Не говори ничего. Я не буду просить, чтобы ты выбрал меня. Я не стану той, кто ломает чужие договоры. Ты всё равно женишься на ней… Я понимаю. Я просто хотела, чтобы ты знал.

     Мои слова повисли в воздухе, горькие и окончательные. И в эту тишину, в этот разрыв между «понимаю» и «женишься», он ворвался.

     Его губы накрыли мои не с нежностью, а с первобытной, отчаянной яростью. В нём была вся накопленная тоска, весь гнев на обстоятельства, вся та запретная страсть, что клокотала между нами месяцами. Он вырвал у меня стон, когда его язык властно коснулся моего, требуя ответа. И я ответила. Со всей силой своей боли, своей невысказанной любви и безумной ревности. Мы целовались, как будто пытались вдохнуть жизнь друг в друга, как будто этот поцелуй мог сжечь всё на свете.

     Он оторвался, чтобы перевести дух, но не отстранился. Его лоб упёрся в мой, дыхание было горячим и сбивчивым, смешиваясь с моим.

     — Нет никакой Арии, — прошептал он хрипло, его серебристые глаза пылали так близко, что я видела в них своё отражение растрёпанное, с опухшими губами. — Не было и не будет. Есть только ты. Только ты, моя Хелен.

     Его большой палец грубо, почти болезненно, провёл по моей щеке, стирая следы слёз, затем скользнул по моей нижней губе, отёкшей от его поцелуя.

     — Как ты мог подумать, что я способен жениться на другой? — его голос был низким, насыщенным эмоцией, которую я не смела назвать. Уголки его губ дрогнули в чём-то, похожем на измученную улыбку. — Как кто-то другой может стать моей женой… когда вся моя душа уже принадлежит тебе?

     Мир перевернулся. Я замерла, не веря ушам. Воздух словно вырвали из лёгких.

     — Что?.. — мой шёпот был еле слышным. — То есть… всё это время…?

     — Всё это время, — он перебил меня, и его руки скользнули с моих запястий выше, обхватив локти, притягивая ближе, пока наши тела не соприкоснулись по всей длине. Я почувствовала жар его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, напряжение каждой мышцы. — Я был влюблён в тебя как одержимый. Как сумасшедший. Ты — единственная, кто имеет значение. С той самой первой встречи, когда ты посмотрела на меня этими ледяными глазами… другой женщины для меня не существовало. Была. Только. Ты.

     И прежде чем я успела обработать его слова, он снова поцеловал меня. Но на этот раз иначе. Медленный, сладостный, разжигающий каждый нерв. Его губы были настойчивыми, но уже нежными. Одна его рука вплелась в мои волосы у затылка, слегка откинув голову назад, открывая горло для его губ. Другая ладонь легла на мою талию, а затем скользнула ниже, крепко прижимая бедра к себе, так что я ощутила всю силу его желания.

     Я вздрогнула от этого откровенного прикосновения, но не отпрянула. Напротив, мои руки сами потянулись к нему одна вцепилась в волосы на его затылке, другая легла на напряжённую шею, чувствуя бешеный пульс под пальцами. Я отвечала на каждый его шаг: когда его язык снова коснулся моего, мой встретил его; когда его зубы слегка зацепили мою нижнюю губу, я прикусила его в ответ, вызвав низкий стон у него в груди.

     Мы дышали друг другом, теряя границы. Его пальцы под пиджаком нашли обнажённое плечо, и он провёл по коже до изгиба шеи, заставляя меня вздрагивать. Мой шёлк скользил под его ладонями, и я чувствовала, как он запоминает каждую линию моего тела сквозь тонкую ткань.

     Он прервал поцелуй, чтобы заглянуть мне в глаза, его дыхание обжигало губы.

     — Понимаешь теперь? — он прошептал, и его голос дрожал от сдерживаемой страсти. — Это ты. Всегда была ты.

     И снова его губы теперь на моей шее, под челюстью, в том чувствительном месте, что заставило меня выгнуться. Он не просто целовал он помечал, заявлял права. А я, забыв обо всём.

     — Что это? — Он вдруг отстранился, как от ожога.

     Его глаза, ещё секунду назад полные смятения и нежности, потемнели, став цветом грозовой стали. Взгляд приковался к моей шее.

     — Кто это поставил тебе?! – Его пальцы грубо коснулись кожи у ключицы, на месте укуса Яс.

     Я вздрогнула от резкости.

     — Что там? – я попыталась отвести взгляд, но он поймал мой подбородок.

     — Засос. – Слово вырвалось сквозь стиснутые зубы. Его голос, только что звучавший как признание, стал низким, опасным, налитым первобытной угрозой. Он перекрыл гул в моих ушах. — Кто тебя целовал, Хелен? Кто?

     Моё сердце, только что ликовавшее, упало и замерло в ледяной пустоте. В его взгляде читалась не просто ревность — это была ярость собственника.

     — Это была Ясемин! – выпалила я, не в силах выдержать этот испепеляющий взгляд. — Я… я хотела сделать тебе больно, чтобы ты увидел и подумал… а она… она просто укусила меня, назло…

     — Ясемин? – он произнёс имя медленно, как бы переваривая его, и напряжение в его челюсти немного ослабло, сменившись недоумением и новой, более тёмной искоркой. — Твоя подруга… целовала тебя?

     — Не «целовала» в том смысле… она просто поставила засос! – я пыталась объяснить, но его взгляд становился всё более хищным.

     — Никто, – прошипел он, приближая губы к самому моему уху, и его дыхание обожгло кожу, — никто не имеет права целовать тебя, Хелен. Ни один человек на этой планете. Ты поняла?

     Прежде чем я успела ответить, его губы коснулись того самого места на шее. Он целовал, сосал, слегка покусывал кожу прямо поверх отметины Яс, как будто пытаясь стереть её, заменить своей. По моей спине пробежала дрожь, смесь запретного удовольствия и животного страха. Я застонала, не в силах сдержаться.

     — Ты моя, – его слова впитались в мою кожу вместе с прикосновением. — И никто не смеет прикасаться к тому, что принадлежит мне. Даже твоя подруга.

     В его тоне была дикая, неконтролируемая ревность, которая вместо того чтобы испугать, разожгла во мне ответный огонь. Я откинула голову, давая ему больший доступ, и мои пальцы впились в его волосы.

     — Ты тоже, – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и требовательно. – Ты мой, Илькер. Никакая другая женщина — ни Ария, ни кто бы то ни было — больше никогда не посмеет даже взглянуть на тебя. Никто не будет целовать тебя. Никто.

     Он оторвался, чтобы взглянуть мне в глаза. На его лице медленно растянулась ухмылка не снисходительная, а торжествующая, дикая, полная одобрения.

     — Как прикажешь, моя принцесса, – прошептал он, и снова его губы нашли мои.

      Его язык был властным и требовательным, мои губы отвечали с такой же жадностью. Он одним резким движением стянул с моих плеч свой пиджак, и он упал на тиковый настил с глухим стуком. Его руки скользнули по моим бокам, ладони обхватили мою талию, а затем двинулись выше, к застёжке платья на спине. Ловким, уверенным движением он расстегнул её. Шифон, потеряв опору, сполз с одного плеча, обнажив кожу до изгиба груди. Прохладный ночной воздух коснулся меня, но его взгляд был горячее любого огня.

     — Илькер… – вырвался у меня сбивчивый шёпот, когда его пальцы коснулись кожи на моей спине.

     — Тихо, – приказал он, целуя уголок моих губ, шею, обнажённое плечо. – Сегодня только я и ты. Больше ничего не существует.

     Мои собственные руки потянулись к его рубашке. Я с трудом справлялась с пуговицами, пальцы дрожали. Он, не прерывая поцелуя, помог мне, стянув рубашку через голову и отбросив её в сторону. Теперь я чувствовала его голую кожу горячую, гладкую, покрытую тонкими шрамами и твёрдыми мышцами. Контраст между его силой и моей хрупкостью сводил с ума.

     Он опустился на колени передо мной, его руки скользнули по моим бёдрам, подхватив подол платья. Не отрывая серебристого взгляда от моих затуманенных голубых глаз, он медленно, с мучительной нежностью, стянул алое шифоновое платье вниз. Оно соскользнуло с моих бёдер, коленей и упало к его ногам. Я стояла перед ним в одних лишь нижнем белье и высоких каблуках, чувствуя себя одновременно невероятно уязвимой и невероятно сильной под его пожирающим взглядом.

     — Боже, ты прекрасна, – прошептал он хрипло, и в его голосе была такая искренняя, первозданная нежность, что у меня внутри всё сжалось. Его губы прикоснулись к моему животу, оставив по пути горячий след, и я задрожала.

     Он одним плавным, сильным движением поднял меня на руки. Мои ноги инстинктивно обвили его талию, каблуки впились в спину. Мы не прерывали поцелуя жадного, влажного, полного вкуса обещаний и соли моих недавних слёз. Так, слившись в одно целое, он понёс меня, спускаясь по узкой лестнице вниз. Каждый его шаг заставлял наши тела тереться друг о друга, разжигая и без того неистовое пламя. Я цеплялась за его шею, за его плечи, чувствуя, как под моими ладонями играют каждый мускул и сухожилие.

     В просторной каюте царил полумрак, освещённый лишь лунной дорожкой из иллюминатора. Он уложил меня на прохладный шёлк простыней и присоединился ко мне, накрыв своим телом. Его кожа была раскалённой, каждое прикосновение электрическим разрядом. Поцелуи стали глубже, руки смелее.

     — Ты моя, Хелен,  — прошептал он, его серебристые глаза в полутьме метали молнии, скользя по моему обнажённому телу.

    Его рот нашёл мою грудь, и я вскрикнула, когда его горячий, влажный язык обхватил один сосок, а зубы слегка задели другой. Он сосал, покусывал, дразнил, пока волны жгучего удовольствия не стали биться в такт его движениям. Моё тело выгибалось, но его вес и хватка удерживали меня. Его рука скользнула вниз, ладонь легла на мой живот, и я почувствовала, как мышцы под ней непроизвольно напряглись. Его пальцы растеклись по коже, тёплые и шершавые, исследуя каждый изгиб, каждую дрожь. Он медленно, неумолимо приближался ниже, к краю моих трусиков. Его взгляд, полный тёмного огня, ловил мою реакцию.

     Когда его пальцы наконец скользнули под тонкое кружево и коснулись самой сокровенной части меня, я задохнулась. Он не спешил, исследовал. Сначала лёгкими, едва ощутимыми прикосновениями, заставляя меня метаться и стонать, потом увереннее, находя тот самый чувствительный узел, который заставил моё зрение помутиться. Я пыталась вырваться, сжать бёдра, но его тело и воля были сильнее. Он наблюдал, как я разваливаюсь под его пальцами, как моё дыхание сбивается в прерывистые всхлипы, и его собственное лицо было искажено гримасой почти болезненного наслаждения от этой власти.

     — Илькер… пожалуйста… — я не знала, о чём прошу — ты нужен мне…

     — Хелен, – его голос был густым от страсти, когда он приподнялся надо мной, опираясь на локти. — Ты уверена?

     В его глазах, несмотря на бушующую в них бурю, читалась трезвая осторожность. Он давал мне последний шанс отступить.

     Я, не в силах говорить, лишь кивнула, обвивая его шею руками и притягивая к себе для поцелуя. В этом поцелуе был мой ответ, моё согласие, моя отчаянная надежда.

     Я почувствовала, как он направляет себя. Острое, давящее ощущение новизны и лёгкой боли заставило меня напрячься и глубже вжать пальцы в его спину.

     — Расслабься, любовь моя, – прошептал он, покрывая моё лицо, шею, плечи крошечными, успокаивающими поцелуями. — Доверься мне.

     Я зажмурилась, сжав его пальцы.

     — Смотри на меня, — приказал он хрипло. — Хелен. Смотри.

     Я открыла глаза. Его стальной взгляд держал меня, не давая уйти в себя. Он двигался медленно, миллиметр за миллиметром, давая моему телу приспособиться. Когда преграда уступила и он полностью вошёл, мы оба застыли. Боль была острой, но короткой, тут же растворённой в ошеломляющем чувстве полноты, единения, которого я не знала.

    Он двигался медленно, невыносимо медленно, давая моему телу привыкнуть, растянуться, принять его. Его лоб упёрся в мой, дыхание сплелось воедино.

     — Всё хорошо? – его шёпот был полон заботы.

     Я кивнула, чувствуя, как внутри всё приспосабливается, а боль сменяется новым, тёплым, пульсирующим ощущением. И тогда он начал двигаться.

     Сначала это были плавные, глубокие, почти нежные толчки. Он внимательно следил за моим лицом, за каждым вздохом, подстраиваясь под меня. Но по мере того как моё тело откликалось, расслаблялось и начинало искать ритм само, его движения менялись. Нежность стала перерастать в неукротимую страсть, сдерживаемую так долго. Его ритм стал быстрее, увереннее, требовательнее. Каждое движение выбивало из меня стон, каждое прикосновение его рук на бёдрах, груди, сплетённых с моими пальцами разжигало пожар.

     Я потеряла счёт времени, пространству, всему. Существовал только он, его запах, вкус его пота на её губах, звук его тяжёлого дыхания, глухие стоны, которые он подавлял у меня на шее. Его серый глаза, поймавшие мой взгляд в полумраке, были полны такой необузданной, нежности, что у меня перехватило дух.

     Он чувствовал мое приближение, и его собственный контроль начал таять. Его толчки стали хаотичными, глубже, отчаяннее.

     — Илькер… я… – я не успела договорить, как мир взорвался в миллиардах искр. Конвульсивная волна наслаждения накрыла меня с головой, заставив выгнуться и вскрикнуть, вцепившись в него.

     Мои внутренние спазмы стали последней каплей для него. С низким, сдавленным рыком, больше похожим на стон, он погрузился в меня в последний, самый глубокий раз и замер, его тело напряглось в экстазе, а горячая волна наполнила меня изнутри. Его лоб упал мне на плечо, дыхание было обжигающе горячим и сбивчивым.

     Мы лежали так, сплетённые, слушая, как наши сердца пытаются выпрыгнуть из груди и сливаются в один безумный ритм. Дрожь медленно отступала, оставляя после себя тяжесть в конечностях и оглушительную, новую тишину. Он не отпускал меня, перекатываясь на бок, но прижимая к себе так крепко, будто боялся, что я исчезну. Его губы коснулись моего виска.

     — Я люблю тебя, Хелен…

     Я уткнулась лицом в его шею, чувствуя, как дрожь последействия пробегает по их телам.

     — И я люблю тебя, Илькер….