Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

«Между ними искорки летели.» © M.A.S

***Хелен

Машина въехала на территорию особняка, и как только двери фургона раскрылись, брат осторожно помог мне выйти, я едва держалась на ногах. Мама бросилась ко мне, и её объятие оказалось тёплым и неумолимым:

— Хелен, доченька... — шептала она, едва сдерживая рыдание.

Это было непривычно: мама всегда была каменной, сдержанной, редкий раз давала волю чувствам. Сейчас же её голос дрожал, а руки дрожали сильнее.

— Мамочка... — прошептала я, пряча лицо в её плечо и втягивая запах шампуня и её естественный запах, который вдруг казался мне спасением.

Мама погладила меня по голове, глаза её блестели. Отец стоял за спиной мамы, его как и всегда лицо хмуро-собранное, но в голосе дрожал восторг и страх одновременно:

— Наша дочь жива, Ренгин, — сказал он, и в этих словах было больше, чем простое облегчение.

Мама отстранилась и всмотрелась в моё лицо, будто проверяя, не остались ли под кожей ещё какие-то раны, которые можно не увидеть с первого взгляда.

— Тебя не ранили? — спросила она, голос уже собраннее, но тревожный. Я покачала головой и попыталась улыбнуться, хотя улыбка получилась хрупкой.

— Нет, мама. Я в порядке. — Я слышала, как она всхлипнула, сдерживая слёзы.

Её взгляд упал на мои ноги, кровь, разорванная ткань, синяки. Мама сжала губы.

— Эмир, быстро подними сестру и отнеси её в комнату, — приказал отец ровно, но в его голосе прозвучала немая просьба: не давать ей смотреть на мои раны слишком долго.

— Идём ко мне, принцесса,

Брат поднял меня на руки почти автоматически, как раньше, когда я была слишком слаба, чтобы идти сама. Его руки тёплые, уверенные; я прижалась к его шее и уткнулась лицом в плотную ткань его куртки.

— Всё будет хорошо. Ты в безопасности, — прошептал он, словно убеждая не только меня, но и себя.

Мы шли по знакомым коридорам; стены дома казались теперь защищающими, но в каждом шаге отдавалась усталость ночи.

— Хелен! — к нам подошёл Пойраз.

— Я в порядке, брат.

— Где эти ублюдки? — резко спросил он, оглядываясь на старшего брата. Эмир молча покачал головой.

— Поговорим потом, — сказал он тихо и осторожно, не торопясь продолжил путь, — пока важнее только состояние Хелен.

Он нёс меня тихо, и пока двери моей комнаты закрывались за нами, в груди как будто отпустило чуть-чуть: я была дома.

— Тебе что-нибудь нужно, принцесса? — тихо спросил Эмир, осторожно укладывая меня на кровать.

Я покачала головой, чувствуя, как всё тело стало ватным.

— Можешь... позови маму, брат, — прошептала я.

Он на мгновение задержал взгляд, в его глазах что-то дрогнуло: вина, нежность, бессилие. Потом он наклонился, погладил меня по волосам и поцеловал в висок.

— Прости меня, малышка, — выдохнул он. — Ты не должна была через это проходить. Обещаю, больше никогда это не повторится

Я слабо улыбнулась.

— Это не твоя вина, брат. Никто не виноват. Просто позови маму... пожалуйста.

Он кивнул, поцеловал меня ещё раз и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Почти сразу вслед за ним появилась мама. Она вошла быстро, но остановилась у порога, словно боялась сделать шаг.

— Моя девочка... — её голос дрогнул. — Ты звала меня?

— Мама... помоги мне принять ванну, — сказала я тихо, не поднимая глаз.

Она кивнула, улыбнулась той сдержанной, знакомой улыбкой, и без слов начала помогать мне. Осторожно сняла с меня платье, провела ладонью по спине, будто проверяя, нет ли синяков. Её руки дрожали, хотя она изо всех сил старалась быть спокойной.

Вода наполняла ванну, и звук капель был единственным, что нарушало тишину. Мама мыла меня, а я смотрела на свои руки, кожа местами содрана, ногти обломаны. И всё это время перед глазами всплывали обрывки того, что было там... холод, верёвки, крики, выстрели.

Это был второй раз, когда меня похитили.

Первый раз была когда мне было шесть. Тогда враги отца, держали меня целую неделю. Тогда я тоже боялась, но была ребёнком не понимала всего. А теперь я всё понимала слишком ясно.

Я не плакала, когда меня украли. Не позволила себе. Как будто мама сидела внутри меня и повторяла: держись, не показывай слабость, никогда не плачь при врагах.

Но сейчас... сейчас хотелось завыть.

— Мама... — прошептала я.

Она сидела позади, расчёсывая мне волосы. Её рука была мягкой, движение осторожным, будто она боялась причинить боль.

— Да, единственная моя? — ответила она тихо.

Я сжала её руку.

— Прости меня, мама.

Расчёска остановилась.

— За что, милая?

Я подняла взгляд, и по щекам побежали слёзы.

— За то, что я хотела плакать... там. За то, что я не смогла быть сильной. Я всё время хотела разрыдаться, мама. Мне так страшно было...

Мама закрыла лицо рукой, потом обняла меня крепко, как никогда раньше.

— Господи, Хелен... — её голос сорвался, — моя крошка, ты не должна была через это пройти...

Я разрыдалась. Всё, что держала в себе вырвалось.

— Мне было так страшно, мама. Я думала, они убьют меня. Если бы не Илькер... — слова тонули в слезах.

— Тсс... — мама гладила меня по голове, плача вместе со мной. — Всё уже позади, слышишь? Всё позади.

Мы сидели, обнявшись, как две девочки. Две женщины, уставшие быть сильными.

— Ты не могла меня подвести, — прошептала она, вытирая мои слёзы. — Ты моя храбрая, моя сильная девочка. И даже если бы ты плакала, в этом не было бы слабости. Понимаешь?

Я кивнула, шмыгая носом.

— Ты не я, Хелен, — сказала мама мягко. — И ты не обязана быть мной.

Я знала, что она права. Всегда знала. Но всё равно, всю жизнь равнялась на неё. Хотела быть такой же сильной, непоколебимой. Только теперь понимала: сила не в том, чтобы не плакать. А в том, чтобы смочь позволить себе плакать, когда всё уже позади.

— Всё позади, — сказала мама, прижимая меня к груди. — Ты в безопасности. В нашем доме. В моих объятиях.

Я закрыла глаза, слушая, как ровно бьётся её сердце. Этот звук всегда успокаивал меня, ещё с детства.

— Мам... — прошептала я. — Можно ты сегодня поспишь со мной?

Она поцеловала меня в лоб.

— Конечно, моя единственная. Всё, что ты пожелаешь, — сказала она мягко. — Всё.

На мгновение она замолчала. Я подняла глаза и увидела её взгляд тот самый, который помнила с детства. Взгляд, полный любви и нежности. Так, будто я была всем, что у неё есть.

— Я думала, что умру, — тихо сказала мама, и голос её дрогнул.

— Мама, ты сама сказала, — мой голос предательски задрожал. — Всё обошлось.

— Когда мне сказали, что тебя нет, — продолжала она, — мой мир рухнул. Как тогда, когда тебя похитили впервые... Я... я не хочу снова терять тебя, Хелен. Ни тебя, ни кого из вас. — Её слова будто вырывались сквозь боль. — Я могу быть строгой, резкой. Но ты же знаешь... я тебя люблю.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Конечно, мама. Я никогда в этом не сомневалась.

И это была правда.

Любовь моей мамы не была мягкой, она была прочной, как камень. В ней не было излишней сентиментальности, но в каждом движении, в каждом взгляде пряталась забота. Она могла ругать, повышать голос, но я знала: если со мной что-то случится, она станет между мной и миром, как щит.

Я прижалась к ней, чувствуя тепло её рук.

— Не волнуйся, мама. Я знаю, что я для тебя значу. И я тоже тебя люблю.

Мама кивнула, провела рукой по моим волосам.

— Если ты это знаешь, — сказала она, — значит, всё прекрасно. А теперь спи, моя принцесса.

Она уложила меня, обняв, укрыла одеялом, и я уткнулась носом в её шею.

Запах знакомый, такой родной, тёплый, напомнил мне о детстве, о тех временах, когда мир был простым и безопасным.

— Спи, — шепнула мама. — Всё уже позади.

Я закрыла глаза.

И как только темнота накрыла меня, перед внутренним взглядом снова появились его глаза.

Холодные, упрямые, живые.

Илькер Ильгаз.

Человек, который принял за меня пулю, и спас мне жизнь. Единственный, кто появился в тот момент, когда смерть уже протянула ко мне руку. Единственный, кого я хочу увидеть ещё раз.

И я обязательно встречу его снова.

***Илькер

Отец вошёл тихо, как всегда. Даже шаги его не было слышно, только лёгкий шелест ткани, когда он остановился у порога. В комнате запахло его одеколоном, тяжёлым, узнаваемым, и воздух словно стал плотнее.

— Как он? — спросил отец, не глядя на меня, обращаясь к Саиду, наш семейный врач.

— Пуля не задела ничего жизненно важного. Через пару дней встанет, — ответил врач, быстро убирая инструменты и не решаясь встретиться с ним взглядом.

— Оставь нас, — сказал отец.

Саид кивнул, вытер руки полотенцем и вышел. Дверь закрылась мягко, но звук этого щелчка эхом отозвался где-то внутри меня.

Отец подошёл ближе. Его пальцы коснулись спинки кресла, в котором сидел Саваш.

— И ты, — бросил он коротко.

Саваш поднял голову.

— Отец, я...

— Выйди, — повторил он, чуть тише, но в этом «тише» было больше угрозы, чем в крике.

Саваш сжал челюсти, хотел что-то сказать, но промолчал. На прощание бросил на меня быстрый, злой взгляд не на отца, а именно на меня, будто я виноват в том, что оказался на койке. Потом вышел, захлопнув за собой дверь чуть громче, чем следовало.

Теперь мы остались одни.

Отец подошёл ближе. Его шаги были неторопливыми, уверенными.

— Я слышал, — сказал он спокойно, — ты закрыл девчонку от пули собой.

Я отвёл взгляд.

— Это была ситуация, где не было времени думать, отец.

— Ты решил, что рисковать собой лучше? — он произнёс это почти без эмоций, но я знал: если голос становится ровным значит, он зол.

— Я решил, что спасти невинную девушку важно, — выдохнул я. — Она едва старше твоей дочери на несколько лет.

Он посмотрел на меня долго, пристально, как будто пытался рассмотреть в моём лице что-то новое, чужое.

— Она не мой ребенок! Ты мой ребенок, и мой приоритет, а не дочь Мехмета. Я ни ради кого-то не хочу рисковать своим первенцем!

Я почувствовал, как внутри что-то сжимается. Хотелось что-то сказать, оправдаться, но его взгляд пронзал насквозь.

— Через два дня ты поднимешься, — наконец сказал он. — Рую выписали из больницы. Она скоро будет дома.

— Она уже пришла в себя? — я тут же забываю о своей ране.

Руя уже год после смерти мамы находилась в больнице под наблюдением врачей, психиатров и педиатров. Она так же как и я, стала свидетелем того дня, и если я благодаря возрасту и более крепкой психике смог как-то выдержать это, то моя маленькая сестра была слишком мала. Ей едва исполнилось десять, когда мама застрелилась у неё на глазах. После этого Руя потеряла связь с реальностью. У неё начались серьёзные проблемы с психикой, с восприятием мира и самой смерти мамы.

Отец испугался, что не справится с ней так же, как не смог справиться с мамой, и отправил её в частную клинику, где за ней вели круглосуточный уход. Он ездил туда каждый день, я — через день. И вот теперь Руя впервые за год должна вернуться домой.

Это же значит, что ей стало лучше? Что она снова сможет говорить?

— Ей намного лучше, чем год назад, — ответил отец. — Её психиатр сказал, что дома, в привычной обстановке, ей может стать ещё легче. Так что, Илькер, приди в себя. Этот ребенок не увидит тебя в таком состоянии. Твоя сестра не должна переживать очередной стресс, и тем более страх потерять ещё одного дорогого человека.

Он развернулся, направился к двери. Уже у выхода, не оборачиваясь, добавил:

— И больше не действуй по зову сердца. Оно самое слабое место в человеке.

Дверь закрылась, я лег обратно. Отец прав, моя сестрёнка не может снова потерять кого-то из нас. Мы не имеем права так играть с ее психикой и сердцем.

***Илькер

2 дня спустя.

Мы стояли на крыльце дома и ждали, когда машина отца подъедет. Он поехал за Руей в больницу. Мы же с мальчиками ждали во дворе.

Ризван не находил себе места. Он всё время мерил шагами двор, туда-сюда, туда-сюда. Я понимал его слишком хорошо. Ведь они с Руей были близнецами. Всю жизнь рядом, неразлучны. И этот год стал первым, когда их разлучили.

Они не могли даже поговорить. Папа редко возил Риза к ней, Руя почти ни с кем не хотела видеться. Отец и я были редким исключением. Со мной она встречалась раз в неделю, хотя я приезжал через день. С папой тоже редко, хотя он сидел там почти ежедневно, наблюдая за ней издалека.

Я знал, через какой ад проходит моя маленькая сестра. Она почти потеряла связь с реальностью, погрузившись в свой внутренний мир. Это пугало всех нас. Но недавно её психиатр сказал, что она снова начала танцевать. Это был хороший знак. Правда, она всё ещё не говорила.

— Когда они уже приедут, а? — нетерпеливо спросил меня Ризван.

Я посмотрел на него и улыбнулся. Из всех нас только Руя и Ризван унаследовали глаза мамы, топазовый, голубовато-яркий прозрачные, будто подсвеченные изнутри солнцем. Каждый раз, когда я смотрел на них, мне казалось, что вижу маму. Они были её отражением.

Я — вылитый отец. Саваш и Атеш тоже больше в него. А вот Руя и Ризван были мамиными копиями. Особенно Руя, моя маленькая принцесса.

— Они скоро будут здесь, чемпион. Немного подожди, — сказал Атеш, обнимая брата.

Но малыш всё равно не мог стоять спокойно. Как только на подъездной дорожке показалась машина отца, он взвизгнул от радости. Машина остановилась, и моё сердце вместе с ней.

Папа вышел, обошёл автомобиль и открыл дверцу. Мы замерли.

Сначала я увидел её ноги в бежевых балетках, потом розовую юбку, белую маечку и лёгкую куртку. Волосы... длинные, светлые, такие же, как у мамы. В руках кукла и старые пуанты. Мамина пуанты.

Она стояла рядом с отцом и смотрела на нас взглядом, от которого у меня защемило сердце.

Перед нами стояла Руя, но уже не та, что раньше.

Весёлая, солнечная, живая девочка будто исчезла. Осталась только не хрупкая, тихая тень. Как цветок, что завял и перестал тянуться к свету.

— МОЯ РУЯ! — закричал Ризван и бросился к ней.

Я не успел его остановить. Он обнял её, крепко, по-детски. Руя растерялась. Посмотрела на папу, потом снова на брата. И снова на папу.

— Я так скучал по тебе, сестрёнка, — прошептал он.

А она стояла неподвижно. Психиатр говорил: она не подпускала к себе никого. Не позволяла обнимать себя. Не хотела касаний. Целый год без единого объятия. Она замкнулась в своём мире, и теперь мы не знали, впустит ли она нас туда снова.

— Знаешь, как было трудно спать без тебя? — прошептал Ризван, глядя на сестру. — Я очень-очень скучал по тебе. А ты скучала по мне?

Риз медленно посмотрел к ней, будто боялся спугнуть это чудо. Год. Целый год он ждал, чтобы обнять не снова.

Удивительно, как двенадцать месяцев могут изменить жизнь человека. Один год унёс всё: жизнь моей мамы, счастье и покой нашей семьи.

С самого детства я помнил нас другими, сплочёнными, смеющимися, живыми. Но этот год превратил всё в прах. Будто прошла не год, а целая вечность.

Я смотрел на отца. Его взгляд не отрывался от близнецов. В нём было столько боли, столько нежности и отчаяния. Он видел, как Ризван тянется к сестре, а она не может. Она была заперта в своём подсознании, словно в крепости, выстроенной из страха. И это было понятно. Ведь мама умерла на её глазах. Застрелилась прямо перед своей десятилетней дочерью.

Как бы я ни пытался понять, это всё равно оставалось для меня предательством. Предательством перед нами. Перед ребёнком, который стоял рядом. Она разрушила не только свою жизнь, но и нашу. Особенно Рую.

Наль няня подошла ближе, собираясь мягко оторвать брата от Руи. Но в тот момент произошло то, чего никто не ожидал.

Маленькие ручки Руи дрогнули... потом осторожно, едва касаясь, она обняла его.

— Эй, это то, что вы видите? — тихо, сбивчиво прошептал Саваш.

И всё замерло.

Первый контакт. За двенадцать месяцев, первый.

Она обняла его и закрыла глаза.

Моё сердце будто вспыхнуло. Боль обожгла так сильно, что стало трудно дышать. Я видел, как отец опустил голову, как сжал кулаки. Его серые глаза блестели от слёз, но он не позволил им упасть.

— Значит, ты тоже скучала по мне, сестричка, — с радостью сказал Ризван, крепче прижимаясь к сестре.

Он улыбался, искренне, по-детски. И в этой улыбке было всё: потеря, страх, любовь.

Ризван, как и все мы, потерял маму. Но он отчаянно держался за Рую, будто боялся потерять её тоже. Мы все боялись. И целый год боролись за неё, делали всё возможное и невозможное, лишь бы вернуть хоть кусочек её души.

И вот теперь... она ответила. Пусть тихо, едва ощутимо, но ответила.

И это было больше, чем чудо.

— Риз, малыш, — отец присел перед ними на корточки и мягко провёл рукой по спине Ризвана. — Давайте отведём сестру в её комнату, — сказал он с необычной для него нежностью. — Она очень устала, ей нужно отдохнуть.

Ризван кивнул, потом протянул руку Руи:

— Пойдём в нашу комнату, Ри? — спросил он с улыбкой.

Руя посмотрела на его руку, сжала пуанты и прижала их к груди, опустив голову, и прошла мимо. Ризван посмотрел на свою ладонь, потом на папу:

— Она злится на меня? — тихо спросил он.

Отец быстро покачал головой и поцеловал его:

— Ты же знаешь свою сестру. Она очень сильно тебя любит. Просто нашей малышке нужно немного времени, чтобы привыкнуть. Ты же понимаешь, мой мальчик?

Ризван храбро улыбнулся и кивнул.

— Знаю. Ей нужно время, наша забота и любовь помогут, — повторил он мои слова.

Отец улыбнулся и поцеловал его в лоб:

— Молодец, мой мальчик. Мы все... — он посмотрел на нас четверых, — будем делать всё возможное, чтобы наша девочка вернулась, да, мои мальчики, — добавил он, мы кивнули. — Отлично. Будем делать всё возможное, чтобы маленькая Руя пришла в себя. Теперь она дома, и мы создадим для неё максимально спокойную обстановку. Меньше стресса, меньше криков, никаких героизмов, — сказал отец, взглянув на меня.

— Хорошо, — тихо кивнул я. — Мы сделаем всё, чтобы вернуть её.

Риз улыбнулся, а потом посмотрел на папу:

— Я теперь снова могу спать с ней? — спросил он.

Отец слегка напрягся.

— Риз, малыш, если она не захочет, нам придётся разделить комнаты. Ты же знаешь, что главное чтобы ей было удобно.

Риз опустил глаза, сжал кулачки. Отец взял его руку и поцеловал:

— Сынок, помнишь наш договор? Мы будем делать всё, чтобы она пришла в себя.

— Да, — сказал Риз.

— Нам нужно пойти на некоторые жертвы. Если ей будет удобно спать в вашей комнате, я ничего не буду менять. Хорошо, малыш?

Риз кивнул. Отец прижал его к груди:

— Я тебя очень люблю, мой мальчик, ты же знаешь?

— Я тебя тоже люблю, папа. Я согласен. Буду терпеть до тех пор, пока Руя не вернётся. Больше ничего не хочу, — ответил Риз.

— А ты, малыш, растёшь, — сказал Атеш, глядя на него.

Риз был храбрым, как всегда. Я смотрел на них обоих и чувствовал ту же боль внутри. Но я знал: я сделаю всё возможное, чтобы наша семья снова стала как прежде. Пусть это будет трудно, но я постараюсь.

Был уже полночь, когда я вышел из кабинета и направился в свою комнату. Проходя мимо, я заметил приоткрытую дверь в комнату близнецов. Хотел было просто закрыть её, но, сделав шаг ближе, замер.

В полутьме я увидел отца, сидевшего рядом с кроватью моей младшей сестры. Он положил голову на сложенные руки и смотрел на неё с какой-то тихой, выматывающей тоской. Слегка приглядевшись, я понял, что он плачет.

Это был второй раз в жизни, когда я видел, как он плачет.

— Что ты с нами сделала, Руми́са... — прошептал он едва слышно.

Я подошёл ближе. Его голос звучал хрипло, будто каждое слово давалось с болью.

— Ах, моя ясноглазая красавица... Лучше бы ты убила меня. Лучше бы нажала на курок, убив меня, но не себя.

Он провёл ладонью по лицу и выдохнул.

— Наша семья разбита, и я больше не могу их поднять. Год прошёл... а всё, что я пытаюсь склеить, рассыпается снова. Ты была опорой моего дома, моя любовь. Когда ты ушла, всё рухнуло. Я остался под завалами. Держаться все эти двенадцать месяцев было невыносимо.

Моё сердце сжалось от слов отца. Я всю жизнь видел, как сильно он любил маму. Его любовь была чем-то чистым, сильным, почти священным. И потому боль от её потери была для него не просто утратой, а поражением.

Я считал поступок матери предательством. Да, предательством.

Она предала своего любимого человека. Предала нас, своих детей. Предала себя, свою любовь, наш дом, всё, что мы вместе строили. Мы боролись за неё, делали всё, чтобы спасти, а она просто отказалась от жизни. И сделала это на глазах у своей маленькой дочери, которая уже год не может прийти в себя.

Отец... каким же сломленным он выглядел в тот момент.

Его любимая женщина застрелилась на глазах их детей.

Его младшая дочь балансирует между реальностью и безумием.

Его сыновья разучились улыбаться.

Его семья рассыпалась, как стекло.

И всё же он стоял. Всё ещё держал нас. Всё ещё был опорой, даже когда сам стоял на грани.

Если когда-нибудь кто-нибудь спросит у меня, что значит быть сильным, я покажу на этого человека.

Тахсин Ильгаз.

Самый сильный мужчина, которого я когда-либо знал.

Самый сильный человек, с разбитой душой и сердцем...

***Хелен

1 месяц спустя.

Прошел уже месяц с тех пор, как меня похитили и вернули домой. Этот месяц стал для меня настоящим испытанием. Сначала мне казалось, что все позади, что рана затянулась, но, к сожалению, последствия остались. Моя психика дала трещину.

Теперь каждую ночь меня мучают кошмары. Я просыпаюсь в холодном поту, с дрожащими руками и мокрыми от слёз щеками. Раньше такое случалось редко, но после похищения всё изменилось. Сон стал врагом, а тишина ловушкой.

Из-за постоянного напряжения и стресса я сильно похудела, тело ослабло, а лечение почти не давало результата. Сегодняшний день был одним из самых тяжёлых: голова раскалывалась так, что я едва могла открыть глаза. Но дела ждали. Я должна была закончить начатое.

Половину дня я провела за городом, решая вопросы, связанные с учёбой и документами. Всё это нужно было завершить до конца недели ведь я решила, что больше не вернусь в Италию.

К обеду у меня оставалось последнее дело встреча с Илькером.

Я позвала своего водителя и попросила отвезти меня в главный офис Ильгазов.

Мне нужно было вернуть ему его платок, которую он отдал мне в тот день. Просто носовой платок, всего лишь вещь, формальность. Но если быть честной, я хотела не этого.

Я хотела увидеть его.

За этот месяц мы несколько раз разговаривали по телефону. Он спрашивал, как я себя чувствую, не мучают ли кошмары, всё ли со мной в порядке. Я писала ему несколько раз потом, по мелочам. Ответы приходили короткие, сухие, будто из вежливости. И всё же каждый раз, когда на экране появлялось его имя, сердце предательски замирало.

Мы больше не виделись.

Но сегодня...

Сегодня я хотела нарушить это расстояние. Хотела снова встретиться с ним, просто посмотреть увидеть.

Когда машина плавно остановилась перед главным входом, я подняла взгляд и на мгновение забыла, как дышать.

«ILGAZ TOWER» возвышалась над Анкарой, будто вершина мира. Чёрное стекло фасада отражало облака и солнце, превращая всё вокруг в неоновое мерцание. Здание будто поглощало свет и при этом само излучало его.

Я вышла из машины. Ветер ударил в лицо, подняв мои волосы, а стеклянные стены башни, безупречно ровные, бесконечные отражали меня так, будто я стояла перед чёрным зеркалом.

Над входом серебряными буквами сияло:

"ILGAZ ENERJI HOLDING A.Ş."

Каждая буква будто весила тонну. Мимо прошли сотрудники в идеально сшитых костюмах, сдержанные, быстрые, будто часть отлаженного механизма. Их шаги гулко отдавались о мраморные плиты.

Я подняла голову ещё раз, сто тридцать этажей, не меньше. Гладкие линии, ни одного излишества, только мощь, порядок и стекло, за которым скрываются миллиарды.

— Подожди меня здесь. Я скоро вернусь, — сказала я своему водителю

Я пересекла просторную площадку перед зданием и вошла внутрь. Всё вокруг словно сменило ритм как будто я попала в другой мир, где каждая секунда измерялась в миллионах.

Холл «Ilgaz Tower» был огромным, светлым и при этом холодным. Мраморные полы блестели, отражая линии потолочных светильников. Огромные экраны на стенах показывали графики, биржевые показатели и новостные ленты. Люди в дорогих костюмах шли быстрым шагом, не поднимая глаз. Всё было безупречно, как будто каждая деталь прошла военную проверку.

Я подошла к стойке регистрации. За ней стояла девушка в идеально выглаженной форме строгая, собранная, с холодной вежливостью во взгляде.

На груди у неё висел бейдж с серебряным логотипом три пересекающиеся линии, символ энергии, нефти и строительства, трёх столпов империи Ильгаз.

— Доброе день, — произнесла она, её голос звучал механически, без единой эмоции. — Чем могу помочь?

— Хелен Аргун. Мне нужно встретиться с господином Илькером, — сказала я спокойно, хотя внутри всё дрогнуло.

Она быстро проверила экран, её пальцы молнией скользнули по клавиатуре.

— Подождите минуту, госпожа. Я сообщаю о вашем приходе, — она говорит по телефону, в потом кладет его, и с улыбкой смотрит на меня. — Госпожа Аргун, Вас уже ждут. — Её тон не изменился, будто она произносила это сотни раз в день. — Ваша карточка доступа. Лифт за колоннами, тринадцатый сектор, сто двадцать девятый этаж.

— Благодарю.

Я взяла металлическую карту, она холодила пальцы, как лёд. И когда я направилась к лифтам, то вдруг поняла, что ощущаю не страх, а волнение.

Я увижу его...

Лифт двигался так тихо, что я едва ощущала движение, только лёгкий толчок, когда кабина пересекала этажи. Цифры на дисплее быстро сменяли друг друга: 78... 92... 108... 120...

Моё отражение в зеркальной стене казалось чужим, слишком спокойным, хотя сердце било ровно в два раза быстрее обычного.

Когда двери раскрылись, меня встретил просторный коридор, утопленный в светло-серых тонах. Всё здесь было безупречно стекло, металл, камень. Каждая деталь говорила о дисциплине и власти.

— Госпоже Аргун? — Голос вывел меня из мыслей.

Передо мной стоял мужчина лет тридцати, в идеально сидящем костюме, с аккуратно уложенными волосами и металлическим бейджем на лацкане.

Мерт Дениз, главный секретарь Илькера Ильгаза, человека, имя которого заставляло многих говорить тише. Я о нем слышала.

— Следуйте за мной, — произнёс он ровно, без лишних эмоций, и жестом пригласил следовать за ним.

Мы прошли по коридору, стены которого были украшены абстрактными картинами, холодными, как сама суть этой компании. В конце коридора находилась высокая дверь из тёмного стекла. Мерт коснулся сенсорной панели, и она открылась бесшумно, словно уступая место власти.

Я вошла.

Кабинет Илькера Ильгаза напоминал не просто офис, скорее штаб стратегического командования. Панорамные окна раскрывали перед глазами весь Анкару. Город казался игрушечным, дороги, машины, люди. Отсюда он действительно управлял всем.

Посреди комнаты стоял огромный стол из чёрного дерева, на котором лежали аккуратные папки, планшет и ноутбук. На стене карта Турции, где тонкие красные линии соединяли города, словно сосуды единого организма.

Я на секунду замерла.

— Господин Ильгаз сейчас на совещание. Как только закончит, он придет, — сказал Мерт и сделал шаг назад. — Что я могу вам предложить? Чай, кофе, сок, или что-то ещё?

— Нет, спасибо большое. Я подожду его, — Мерт кивнул, и вышел.

Я медленно подошла к столу, стараясь не нарушить ту звенящую тишину, которая царила в кабинете. Здесь всё дышало контролем, даже воздух казался упорядоченным. Ни одной лишней бумаги, всё на своих местах. Каждый предмет будто бы имел значение. На идеально отполированной поверхности стола стояли две рамки.

Я не удержалась, пальцы сами потянулись ближе.

На первой фотографии: маленькая девочка, лет пяти. Светлые волосы мягко спадали ей на плечи, а глаза... Голубые, чистые, как камень топаз. В них было столько света, что невольно захотелось улыбнуться. Она смеялась так искренне, так по-настоящему, как смеются только дети, ещё не знающие, что такое тьма.

Я задержала дыхание, когда посмотрела на вторую рамку.

Семейный портрет. В центре мужчина, Тахсин Ильгаз отец Илькера, с твёрдым взглядом и той самой осанкой, что выдаёт власть. Рядом с ним женщина с мягким лицом и гордым взглядом, кажется мать, без сомнений. Рядом с женщиной стояли двое очень похожих друг на друга молодые парни. Кажется, это близнецы Илыгазов. Атеш и Саваш. Они были похожи резкие черты лица, одинаково уверенные позы, тот же взгляд, холодный и внимательный, как и у их отца. Но на снимке был и он. Илькер. Даже на фотографии он выделялся не позой, не выражением лица, а какой-то внутренней силой, почти ощутимой. А у его ног, в белом платье, стояла та самая девочка с золотыми волосами, а рядом с ним мальчик её же возросла.

Я наклонилась чуть ближе. Она держала Илькера за руку. Её пальчики едва касались его ладони, но этот жест был каким-то естественным, почти трогательным, как будто она чувствовала себя в безопасности только рядом с ним.

Что-то защемило внутри.

Не знаю, почему, но в этой фотографии было столько тепла, которое совсем не вязалось с образом человека, которого я ожидала увидеть.

Прошёл уже больше часа, как я ждала Илькера в его кабинете. Он всё ещё не возвращался.

Его секретарь несколько раз заходил, вежливый, спокойный, с неизменной улыбкой. Каждый раз спрашивал, не нужно ли мне чего-то. Я отвечала, что всё в порядке, и спрашивала про Илькера.

Ответ всегда был один:

«Совещание всё ещё продолжается, госпожа Аргун».

Я вздохнула и снова опустилась в кресло. Голова начала болеть всё сильнее. Какой-то странный озноб пробирался по телу, будто от холода, хотя, возможно, это была усталость. В кабинете работал кондиционер, и воздух был почти ледяным. Или, может быть, я и правда снова заболела.

Шея ныла, руки ослабли, и я поняла, что если останусь здесь ещё немного, то просто усну. Главное передать ему его вещь, поговорить и уйти. Домой. Тёплое одеяло. Таблетка. Сон. Я устала. Слишком сильно.

И как раз в тот момент, когда я подумала, что сейчас просто засну от усталости, дверь кабинета тихо открылась.

Я вздрогнула и повернула голову. В проёме стоял Илькер. На нём был идеально сидящий тёмно-серый костюм-тройка. Волосы аккуратно зачёсаны назад, ни одной выбившейся пряди.

Каждое его движение было точным, спокойным, уверенным как у человека, привыкшего контролировать всё и всех. Но то, что действительно выбило у меня воздух из груди, — это он сам.

Он выглядел... слишком красиво.

Слишком спокойно.

Слишком безупречно.

— Какой приятный сюрприз, — произнёс он.

Его бархатный баритон прокатился по комнате и словно прошёлся по моей коже волной мурашек.

— Привет, Илькер, — тихо сказала я и осторожно поднялась на ноги.

Голова закружилась, и я едва удержалась на месте. Улыбнулась, чтобы скрыть это.

Он подошёл к столу, снял часы, положил их рядом с документами и, наконец, посмотрел на меня.

— Прости за опоздание. Совещание затянулось, — сказал он спокойно. — Давно ждёшь?

— Всего лишь час, — попыталась я сказать без раздражения, хотя мой голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Он едва заметно улыбнулся виновато, но в то же время с каким-то странным оттенком тепла.

— Тогда позволь мне загладить вину. Ужином, например.

Я моргнула.

— Ужином?

Он посмотрел на часы, потом на меня, и уголки его губ чуть приподнялись.

— Уже почти вечер. Так что, Хелен... — Он чуть наклонил голову, его голос стал мягче, ниже. — Проведи ужин со мной.

Я почувствовала, как где-то внутри что-то дрогнуло. К чёрту головную боль. К чёрту озноб. Я не собиралась упускать этот момент.

— Почему бы и нет, — ответила я с улыбкой.

— Тогда всё, собираемся и идём ужинать. Заодно поговорим о том, о чём ты хотела со мной поговорить, — сказал он, закрывая ящик стола.

Металлический щелчок. Он аккуратно засунул пистолет за пояс, выдвинул кресло и направился к двери.

Я наклонилась, чтобы взять сумку. В тот же миг мир поплыл. Голова закружилась, будто кто-то резко выключил свет. Я инстинктивно схватилась за край дивана, чтобы не упасть.

— Хелен? — голос Илькера стал тревожным. — Ты в порядке?

Кажется, он уже стоял за моей спиной.

— Да... всё нормально, просто... — я сглотнула, чувствуя, как дрожат губы, — голова закружилась. Ничего страшного.

Я попыталась выпрямиться и улыбнуться, но всё поплыло. Воздух стал вязким, как туман. Сердце ударило раз, другой и провал. Ноги подкосились, и прежде чем я успела понять, что происходит, перед глазами медленно сомкнулась темнота.