Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

       «Иногда любовь к родине делает тебя сильнее, а иногда — уязвимее всех.» © M.A.S   

       ***Хелен  

      Я смотрю в его тёмные серые глаза с близкого расстояния они кажутся почти серебристыми. Такие необычные, притягательные… Я буквально заставляю себя оторвать взгляд, чтобы сосредоточиться на нём самом, но это почти чертовски невозможно, учитывая, насколько он красив.

     — Твои ноги? — его тихий голос словно проникает прямо в голову. Я сначала смотрю на него, потом на свои босые ступни, и снова возвращаю взгляд.

      Туфли слишком сильно сжимали ноги на коже остались следы, кое-где даже выступила кровь. Минус моей кожи в том, что она не только фарфорово-бледная, но и слишком хрупкая: стоит случайно задеть что-то и на том месте сразу появляется синяк. Даже этот маленький дискомфорт сегодня обернулся проблемой.

     — Всё нормально. Просто туфли были неудобные, — отвечаю я, невольно поправляя волосы.

     Сегодня я какая-то слишком дёрганая.

     — Я тебя раньше не видел, хотя знаю, что ты — дочь господина Мехмета, — говорит он. Я замираю, понимая, что он знает, кто я.

     Хотя чему я удивляюсь? Он знает не меня, он знает моего отца. И слышал, что у него есть дочь.

     — Я большую часть жизни провела за границей. Особенно последние два года, — спокойно отвечаю я.

     Он мог знать обо мне лишь имя и ту кроху информации, что позволено было узнать внешнему миру. Всё остальное в нашей семье строго засекречено так же, как дела государства. И, подозреваю, так же, как дела в их мире мафии.

     — Понятно, — Илькер засовывает руки в карманы классических брюк, окидывает взглядом сад, будто проверяя, не наблюдает ли кто.

     — Почему вы вышли? Вам вечер не понравился? — вдруг спрашиваю я.

     Честно говоря, мне это не так уж интересно, но я хочу завязать с ним разговор.

     — Тот же вопрос могу задать и тебе, Хелен, — он переводит взгляд на меня, и я сглатываю.

     Хелен…

     То, как его кадык дёргается, когда он произносит моё имя… Я ловлю себя на том, что мне нравится это.

     — Мне было скучно. И ноги болели, — показываю я на кровоточащую ранку на ступне.

     Илькер смотрит на мою правую ногу каким-то странным, внимательным взглядом.

      — Сядь там, — его голос звучит спокойно, но в этой спокойной твердости есть что-то такое командное, что напоминает мне отца. И я, даже не осознав, почему, машинально опускаюсь на скамейку. Лишь спустя мгновение до меня доходит, что я сделала это без раздумий.

     — А почему… — только начинаю я, но он вдруг приседает на корточки передо мной, и слова застревают в горле.

     — Твоя нога может воспалиться, если будешь ходить босиком. Особенно с такой раной, — произносит он, доставая из кармана белый носовой платок. Его глаза поднимаются ко мне. — Можно?

     Он спрашивает разрешение… чтобы прикоснуться. Странно в его голосе есть твёрдость, но при этом и уважение. Джентльмен.

     Я молча киваю. Илькер осторожно берёт мою ногу. Его тёплые пальцы касаются моей холодной кожи и по всему телу пробегают мурашки.

     — У тебя очень чувствительная кожа, — хрипло произносит он. Я снова киваю, не находя слов. — Тебе стоит быть осторожнее. Любой порез может оставить шрам на такой… прекрасной коже. Будет жаль.

     Он повязывает платок на мою ногу. Его слова звучат почти интимно, и я чувствую, как щёки начинают гореть. Господи… я впервые краснею от комплимента? Сегодня мне говорили их сотни, но ни один не тронул. А его задел до самого сердца.

     — Спасибо, — выдыхаю я, когда он поднимается. Илькер лишь едва заметно улыбается уголками губ.

     Вдруг завибрировал его телефон. Я вздрогнула от неожиданности слишком была увлечена его улыбкой. Он посмотрел на экран, потом убрал телефон обратно и снова взглянул на меня.

     — Мне уже пора, — сказал он. Я попыталась встать, но он лёгким движением остановил меня. — Тебе лучше оставаться здесь. Позови кого-то, чтобы тебя отвезли. Или… хочешь, я?

     — Нет, не нужно. Я позову брата, он меня заберёт, — ответила я. Он кивнул.

     — Хорошо. Тогда я пойду.

     Он развернулся, и я, сама не понимая зачем, схватила его за руку. Он остановился, вопросительно посмотрел на мою ладонь на своей. Я тут же отдёрнула её.

     — Простите… я хотела отдать, — протянула я его костюм.

     — Можешь оставить себе.

     — Нет, — я качнула головой. — Забери. У нас могут быть проблемы. Особенно из-за этого, — я указала на его брошь в форме полумесяца. Такой знак был у его отца и его людей. По нему слишком легко понять, кто он.

     — Ты права, — тихо сказал он, взял костюм и, накинув его на плечи, словно снова облачился в свою роль. — Не хочу, чтобы из-за меня у тебя были проблемы, спящая принцесса.

     Моё сердце пропустило три удара.

     Спящая принцесса?

     — До встречи, Хелен, — его голос был низким и ровным, но внутри меня отозвался эхом.

     — До встречи, Илькер… — уже в спину прошептала я.

     Я написала брату, чтобы он забрал меня из сада, и снова опустилась на скамейку. Тишина вокруг казалась густой, только лёгкий шорох листвы и далёкая музыка напоминали, что где-то рядом ещё продолжается вечер.

     Мой взгляд упал на белоснежный платок, аккуратно повязанный на щиколотке. Я провела пальцами по ткани и невольно улыбнулась. Нужно будет вернуть его Илькеру… или оставить? Запах его рук, тепло его пальцев будто всё ещё хранились в этой ткани.

     Послышались шаги. Я сразу подняла голову, ожидая увидеть Пойраза. Но это был не он.

     Передо мной стоял мужчина. Высокий, в тени деревьев его лица я не разглядела.

     — Кто вы? — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, хотя сердце уже билось быстрее.

     ***Илькер

     — Господин президент, — я пожал ему руку.

     Искандер Алазоглу нынешний президент и тесть Мехмета Аргуна, женатого на его единственной дочери, Ренгин Аргун. Человек, прошедший путь от военного до министра, а потом и до главы государства. Семьи Аргунов и Алазоглу всегда шли рядом: дружба Искандера и Халила Аргуна, скреплённая браком их детей, лишь усилила союз власти и капитала. В иерархии страны эти две семьи стояли бок о бок, и это был факт, о котором знали все.

     — Илькер, я слышал, ты готовишься занять место своего отца во главе компании, — сказал старик, его взгляд был испытующе-пронзительным. Я ответил лишь лёгкой улыбкой.

     Я готовился занять не только пост главы компании. Моей целью было встать во главе всего клана. И он это прекрасно знал. Разведка в их руках всегда работала безупречно.

     — Ваша корпорация очень важна для экономики страны, — продолжил он. — Надеюсь, ты станешь достойным лидером.

     — Я тоже надеюсь. Но думаю, до моего отца мне ещё далеко, — ответил я, бросив взгляд на него.

    Отец улыбнулся.

     — Илькер недооценивает себя, господин президент, — сказал он и похлопал меня по плечу. — На самом деле он очень умен. В его возрасте я и рядом не стоял. Он превосходит меня во многом.

     В груди поднялась волна гордости. Услышать такое из уст отца значило многое.

     Если задуматься, он никогда не позволял себе принижать меня. Он всегда повторял: «Ты — Ильгаз. А значит, способен на всё». Поддерживал, требовал от меня максимума, но при этом верил. Для него глава клана должен быть не только сильным телом, но и умом. Поэтому он заставлял меня не просто окончить школу и университет, а закончить их с лучшими оценками. Он считал, что ум оружие куда важнее грубой силы.

     — Довольно похвально звучит, — вдруг произнёс Мехмет Аргун.

     Я перевёл на него взгляд и улыбнулся сдержанно. Честно говоря, терпеть не могу государственные дела и всех тех, кто в них движется. Но вслух этого не скажешь — здесь слово решает больше, чем кулак.

   — Я тоже надеюсь, что ты будешь столь же умен, как твой отец, Илькер, — продолжил он. Намёк ясный: знай свою границу.

     — Думаю, обе стороны должны быть умны и не переступать установленные век назад правила, господин Мехмет, — ответил я ровно.

    Мой намёк был не менее прозрачен: я не потерплю вмешательства в собственные дела. И если государство решит влезть это обернётся не переговорами, а кровью.

     Мехмет посмотрел на меня холодно, но в его голосе не дрогнул ни один оттенок.

     — Мне нравится ход твоих мыслей, Ильгаз, — сказал он.

     Я улыбнулся в ответ, но внутри меня зародилось тёмное предчувствие: нам не по пути. Мы говорим на одном языке силы, но цели наши расходятся. И это ощущение было куда глубже, чем просто несогласие: это было знание, что между нами нет ни точки соприкосновения, ни общего будущего.

     Мехмет Аргун никогда не будет моим союзником, как и я его сторонником. Так что если он станет мешаться под ногами, я уберу его. У нашей семьи был огромный опыт в том, чтобы убрать политиков с дороги.

      — Ты не убьёшь его, — тихо
прошептал отец. Я улыбнулся.

     — Он мне угрожает, — я наклонился к нему, указав взглядом в ту сторону. — Я не так дипломатичен, как ты. Если ему хочется поиграть со мной в кошки-мышки, я покажу, как легко человек превращается в воспоминание.

     — Отец! — резкий голос сработал на меня рефлекторно: я мгновенно потянул руку к поясу, чтобы вытащить пистолет.

     Но, чёрт возьми, была проблема мы сдали оружие у входа. Первое правило мирных договорённостей.

     Я посмотрел на парня, высокий блондин. Это был Пойраз Аргун, младший сын Мехмета. Что-то было не так…

     — Что такое? — Мехмет немедленно вышел вперёд.

     — Хелен нет, — произнёс парень, и зал будто заморозился.

      Хелен?..

     — Что значит «её нет»? —, не скрывая волнения, спросил Мехмет. Я посмотрел на отца.

     — Ты видел её? — тихо шепнул он мне.

     — В саду, — так же тихо ответил я, не отводя взгляда от Мехмета, — когда я уходил, она была в порядке.

     — Если её нет, ищите её! — резко приказал Искандер, её дед. По приказу президента охрана мгновенно рассредоточилась.

     Мехмет тут же посмотрел на меня. О, он сейчас думает, что это я? Ничего себе. Но с женщинами, особенно с маленькими девочками, я не возился.

     — Мехмет! — голос Госпожи Ренгин рвался от эмоций; она приближалась к мужу: — Где моя дочь? Где она?!

     — Мехмет Аргун! — раздалось по всему залу, и все обернулись.

     В конце зала стоял высокий мужчина в форме официанта, и в его руках была Хелен. Он держал нож у её шеи, прямо у сонной артерии.

     Твою же мать!

     На него тут же нацелили сотни стволов личная охрана президента, военные солдаты Мехмета и ещё десятки людей из клана Аргун. Зал наполнился внезапной сталью воздух будто раскололся от угрозы.

     — Не советую, — с ухмылкой проговорил мужчина, прижимая кончик ножа к шее Хелен. Ренгин вскрикнула, а Хелен онемела, словно потеряла дар речи. 

     — Опустите оружие! — раздался приказ Мехмета, но охрана медлила. — Опустите чёртово оружие! Все немедленно! — вдруг крикнул он и люди опустили стволы.

     Мехмет посмотрел сначала на дочь, потом на человека с ножом.

     — Кто ты? И что ты хочешь от моего ребёнка? — тихо спросил он.

     Я никогда до этого не видел столько эмоций на его холодном лице. Значит слухи правдивы: ахиллесова пята Мехмета — это Хелен. Его единственная дочь.

     — Я же сказал, договоримся мирно. Но что ты сделал? Ты выбрал свою страну, — с презрением произнёс мужчина. — Посмотрим, что важнее: родина или твоя единственная драгоценная доченька?

     Мехмет сглотнул, нож едва поднялся выше.

      — Стой! — голос президента прорезал зал. — Я сделаю всё, что ты захочешь, только отпусти её.

     Похоже, Хелен слабое место в обеих семьях. И, чёрт возьми, это станет серьёзной проблемой.

     — Я отдам тебе его, — вдруг сказал Мехмет, и в зале повисла пауза.

     Его? Кого?

     — Мне нужно всего несколько часов, чтобы передать его тебе. Только отпусти мою дочь.

     Хелен пыталась держаться, но руки её дрожали; она стояла на цепочках, чтобы нож не задевал ничего лишнего. С её ноги текла кровь.

     — Ты получишь его, как только Хедар будет у меня, — сказал мужчина.

     Хедар? Резан…

      Черт возьми. Хедар Резан курдский террорист, взорвавший военную базу; его поймали, и сейчас он находился в руках разведки. Значит они хотят вытащить его, выкупиться.

     — А до тех пор твоя дочь будет в моих руках, — добавил мужчина и сделал несколько шагов назад. Мехмет дернулся. — Я выйду отсюда с ней, Мехмет. В безопасности и без слежки. В противном случае я перережу ей горло одновременно с выстрелом в мою голову. Если хочешь рискнуть жизнью дочери прикажи стрелять в меня.

     — Я отдам тебе его! Моя дочь ни при чём! Отпусти её и возьми меня взамен! — закричал Мехмет.

     — Не хочу, — холодно ответил мужчина.

     — Тогда забери меня, — вдруг сказал Искандер. Мехмет посмотрел на него и побледнел. — Жизнь президента этой страны в обмен на её.

     — Заманчивая идея, — произнёс человек с ножом и рассмеялся. — Но думаю, вы не рискнёте жизнью своей дочери в отличие от своих жизней. Вы патриоты этой страны.

     По выражениям лиц я понял правду: они могут пожертвовать собой, но не ею.

     — Так что я ухожу с этой прекрасной розой, — произнёс он и потянул Хелен. Девочка не выдержала и застонала.

     — Папа..

     — Я спасу тебя! Слышишь? Я спасу тебя. Доверься папе, — Мехмет в отчаянии кричал, когда дочь выводили из зала.

      — Хелен…

     Её мать всхлипнула и рвалась следом, но Эмир, её старший сын, удерживал её: один неверный шаг и это могло стоить жизни всем.

      — Зафер! — Мехмет обратил внимание на главу разведки, Зафера Сокан.

      — Господин?

      — Подготовь его, — коротко приказал Мехмет. Президент кивнул, и Зафер вышел.

      Я перевёл взгляд на отца. На его лице читалось тревожное напряжение; он сдерживал ярость.

      — И что теперь будет, по-твоему? — спросил я тихо.

      — Этот ублюдок не выйдет из той ямы, в которую его засунут, — отрезал отец, голос дрогнул от ненависти. — Если его выпустят я сам лично распоряжусь, чтобы его не было. В моём городе не будет никакого террориста!

      Я кивнул, безопасность города превыше всего. Но мысль о Хелен вызывает странные ощущения: она находится в руках у этих мерзавцев. Нужно найти её раньше, чем они что-то сделают. Нужно вытащить её отсюда живой любой ценой.

     ***Хелен

     — Сядь здесь! — мужчина толкнул меня на диван так резко, что я покатилась и, не успев удержать ногу, врезалась лодыжкой в раму. Боль пронзила щиколотку, но страх сжал горло сильнее.

     Помещение была как выдержка из старых кошмаров: один поцарапанный диван, два кресла с провисшей кожей, стол, и металлические баки, в которых трещал огонь. Рядом с пламенем толпились несколько мужчины в потертых куртках, их силуэты плясали на голых стенах укрытия.

     — Tu dizanî ew razî dê be? — вдруг спросил кто-то в капюшоне на языке, которого я не понимала. «Думаешь, он согласится?»

     Кажется, это была курдский язык…

     Из темноты донёсся ответ, грубый и без всякой жалости:

     — Heke ew ne bike wê tiştê ku ji wî re tê gotin, em wê bikujin! «Если он не сделает того, что ему прикажут, мы её убьём!»

     Слова попадали в меня, как ледяные стрелы. Я слышала курдскую речь раньше где-то, мельком, но не понимала деталей. Сердце стучало так громко, что в ушах застилало все звуки, кроме шороха, шагов и потрескивания огня.

     Один из мужчин встал, подошёл ближе и заговорил уже по-турецки. Его голос был влажным и липким от ухмылки.

     — Девчонка, — сказал он. — Очень и очень ценная. Дед у неё — президент, отец — министр.

     Это был тот мужчина, который похитил и привез меня сюда. Кажется, он их главарь.

     — Их семья не пожертвует единственной дочерью ради государства. — Он сделал паузу, и слова звучали почти торжественно. — Они пойдут на всё, только не принесут ее в жертву.

     Мир вокруг поплыл. Моя семья…

     — Хелен Аргун, — произнёс похититель, присев в кресло напротив. Я отодвинулась, сжала руки в кулаки, игнорируя пульсирующую боль в лодыжке. — Ты такая красивая… невозможно поверить, что существуют такие женщины.

     Он наклонился и скользнул пальцами по моей щеке. Когда кожа коснулась его ладони, мне захотелось отстраниться, но оторваться было некому.

     — Кто ты? — голос дрожал, но слова вырывались.

     — Серхат Шехо, — ответил он с притворной вежливостью. — Не слышала такого? — Я покачала головой, он рассмеялся, и смех был как ржавый нож. — Хорошо. Тогда вспомни другое имя: Хедар Резан.

     Я где-то слышала это имя, он назвал его в зале, перед всей моей семьёй. Сердце вдруг сжалось: Хедар Резан… В памяти всплыло 14 марта, три года назад. Взрыв на военной базе: несколько погибших военнослужащих и один гражданский, больше пятидесяти раненых. По телевизору и в газетах тогда говорили странно тихо, дело держали под грифом «государственная тайна», детали скрывали, но в доме об этом шептались, и я слушала.

     В голове один за другим прокатились куски разговоров, которые раньше казались мне пустыми взрослыми сплетнями: не только тот взрыв, были и другие атаки, и даже попытка покушения на моего дедушку. Тогда разведка сумела перехватить след, они схватили кого-то,  или, как говорили, спрятали. Годами имя Резана фигурировало в шёпотах, а теперь оно звучало прямо здесь, в этом сыром подвале, как мой приговор.

     — Значит, вы террористы? — вырвалось из меня с упрямой решимостью, которую я едва чувствовала.

     Они рассмеялись, но смех был не весёлым, слишком претворённым.

     — Тебя тоже воспитали с чувством патриотизма, маленькая госпожа Аргун? — ехидно поинтересовался Серхат.

     — Да! — я ответила резко, почти не думая. Слова вырвались из горла сами собой.

     Это была правда. Я любила эту страну, с детства мне вбивали в голову идею, что будущее нации важнее всего. В доме мы говорили о долге, чести, о том, что ради родины можно потерпеть всё. Эти слова были частью меня.

     Он рассмеялся, придавив мои слова каким-то мерзким презрением.

     — Милая, — сказал он, вставая и подходя ближе, — твоя семья готова отдать жизнь за государство, пожертвовать всем… но не тобой. — Он взял прядь моих волос между пальцев и потянул так, будто изучал редкий артефакт. — Вот почему мы готовили этот план два года. Вот почему цель ты. Ты — ключ к освобождению Хедара Резана и к предательству, которое заставит их плюнуть в лицо своему народу.

     Его голос становился мягче, но в нём слышалась подлая решимость:

     — Когда весь мир увидит, что люди, которые ведут эту страну, готовы продать принципы ради «семьи», они потеряют власть, уважение, всё, что у них есть. Ты не просто заложница, Хелен. Ты та финальная нота в симфонии их унижения.

     Холод прошёл по спине, и мир сузился до этого глаза, до запаха дыма и горячего металла. Я попыталась подобрать слова, чтобы не дать им повода радоваться:

     — Моя семья не предаст страну ради меня. Они выберут то, что служит людям. — Я знала, что говорю правду, но в ответ на мои слова он только усмехнулся, терпение и уверенность в своей победе светились в его взгляде.

     Он наклонился совсем близко, и его губы прошептали так, чтобы услышали только мы двое:

     — Тогда мы заставим их сделать выбор. И когда они выберут мир услышит, кто они на самом деле. Ты станешь концом своей семьи, Хелен Аргун.

     Я слышала, как где-то вдалеке кто-то переключил радио, тонкая помеха, словно приближавшийся гром. В этой тишине мне вдруг стало ясно: это не просто похищение. Это шахматная партия, и я стояла на клетке, чей ход мог разрушить целую страну.

     ***Илькер

     — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил Синан, моя правая рука. Я снова провёл карандашом по карте, отмечая линии и слепые зоны.

     — Они не будут прятаться в домах или на людных улицах. Разведка держит под контролем все основные камеры, отследят там любую реакцию, — сказал я, указывая на тёмный клин на схеме. — Им остаются только переулки и заброшки.

     Синан прищурился, изучая пометки.

     — Хочешь, чтобы я сказал «Чёрным совам», чтобы они прочесали районы?

          «Чёрные совы» — уличная банда, которая знала город лучше многих карт: каждый закоулок, каждое заброшенное крыльцо, каждый люк метро. Они жили там, где для других начинался мусор и тьма.

     — Да, но без шума. — Я положил ладонь на карту, чтобы подчеркнуть каждое слово. — Пусть будут внимательны, особенно к чужакам. Эти люди курды, у них слышен акцент и манера речи. Пусть Черный совы обыщут улицы по признакам, но так, чтобы даже тень не заподозрила, что за ним охотятся. Понимаешь?

     Синан кивнул, его лицо стало хладнокровным, как лезвие.

     — Понял, брат. Будет сделано. — Он собрал свои вещи и вышел, оставив дверной скрип, едва слышный в полумраке.

     Я остался один в полумраке кабинета. Пламя лампы бросало тёплый свет на карточки и пометки. В комнате повисла тишина, та самая, что перед штурмом. Я провёл пальцем по «слепой зоне» ещё раз и думал о том, как тонкая грань отделяет контроль от хаоса. Если «Чёрные совы» найдут след — это ускорит игру. Если нет, всё может пойти по другому плану.

     Я не делал этого из благих порывов и не только ради Хелен. Я — стратег и бизнесмен: каждый ход просчитан, каждая жертва имеет цену. Если я верну дочь министра, он станет мне должником; это не из-за доброты, это инвестиция в влияние и защиту города. Для меня безопасность моего города капитал важнее любых личных амбиций.

     Но это не только холодный расчёт. В глубине меня живёт другой мотив: лица обычных людей, которые терпят последствия чужих войн, не уйдут ни в статистику, ни в чьи-то политические игры. Мне подсказали карты и цифры, но я видел и детей в этих районах, и семьи, что останутся без завтра. Это делает решение личным: спасение Хелен одновременно и прагматический ход, и попытка предотвратить массовую гибель невинных.

     Этот грёбаный террорист не должен оказаться чужой фигурой в игре, если он попадёт к ним, умрут тысячи людей. Если спасти Хелен не получится, я не позволю, чтобы он стал их рычагом: уничтожу его сам, потому что риск слишком велик. Пусть это будет грязный поступок, но лучше один грех в моих руках, чем тысячи смертей в их. В конце концов, мой выбор — это выбор между властью и совестью, между расчётом и долгом, и я выбрал то, что сохранит город.

     ***Хелен
     Спустя двенадцать часов.

     Не знаю, сколько прошло, час, два, может вечность. Я была до чёртиков измотана; в теле не осталось ни капли сил. Села на этот грязный прокуренный диван и прижала колени к груди, будто так можно было спрятаться от всего мира.

     Вокруг они. Люди, больше похожие на зверей, чем на людей: грубые лица, холодные взгляды, руки постоянно лежали слишком близко к оружию. Они говорили между собой по-курдски, и от этого становилось ещё страшнее. Я не понимала ни слова, но каждое хриплое, скорое предложение режет слух, казалось, всё произносят обо мне.

     Страх рос с каждой минутой. Я не знала их плана, но нутром чувствовала ничего хорошего из этого не выйдет.

     Если они требовали обмена… если взамен меня попросят того человека моя семья, возможно, отдаст его ради меня. Но это будет конец для них. Они хотят убить двух зайцев одним выстрелом: вернуть проклятого террориста и превратить мою семью в предателей страны. И я знала: если так произойдёт, никого не пощадят.

     Мой похититель Серхат подошёл медленно. Я прижалась к спинке дивана, словно можно было провалиться в неё и исчезнуть. Сердце бешено колотилось, в горле сидел ком.

     — Не бойся, я тебе ничего не сделаю… пока что, — протянул он и сел в то же кресло, где просиживал часы. Голос у него был ровный, как лёд.

     Я посмотрела на него и попыталась собрать слова; голос дрожал.

     — Моя семья выходила на связь? — спросила я.

     Он улыбнулся, улыбка была холодная и безжалостная.

     — Твой дед скоро его привезёт, — сказал он спокойно. — Через несколько часов. Мы проведем обмен.

     Эта уверенность ударила меня холодом. Я слышала о таких людях по сводкам и газетам, но никогда не видела их вживую тех, кто называет себя террористом и спокойно рассуждает о смерти. Он убивал невинных, я видела их лица на снимках; мне не укладывалось в голове, как кто-то может быть так мотивирован.

     — Почему вы это делаете? — выдавила я из себя, пытаясь удержать в голосе хоть крупицу рассудка.

     Он нахмурился, будто не понял вопроса, затем переспросил: — Что именно?

     Я сглотнула. — Убиваете невинных людей. Почему? — повторила я.

     Серхат усмехнулся той же жуткой усмешкой, в которой не было ни грамма раскаяния.

     — Мы не убиваем людей, — сказал он, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Мы убиваем турок.

     — Турок? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал холод. — То есть вы считаете, что турки не люди?

     Он усмехнулся.

     — А вы считаете, что курды — люди? Вы отняли у нас всё, и теперь удивляетесь, почему мы взрываем ваши города.

     — Это убийство, — сказала я. — Вы убиваете тех, кто не сделал вам ничего плохого.

     — Потому что мир не слышит иначе, — прошипел он. — Пока мы молчим, нас не существует. Когда мы стреляем нас замечают.

     Я смотрела на него и понимала: передо мной человек, воспитанный на ненависти, но эта ненависть не родилась из пустоты. Она выросла из боли, из унижения, передаваемого из поколения в поколение. И всё равно, в моих глазах он оставался убийцей.

     — Теракт, который вы устроили три года назад, — сказала я, — это не был способ выживания. Там погибли невинные люди, молодые парни, один гражданский. Это были чьи-то отцы, чьи-то дети. Они ни в чём не виноваты. Как вы можете оправдывать такое ненавистью или чем-то ещё? Это убийство невинных.

     Он откинулся в кресле и на его лице мелькнуло презрительное усмешка.

     — Маленькая принцесса, — произнёс он сладковато, — а кто подумал о нас?

     Я отняла взгляд и говорила дальше, не сдерживая гнева: — Почему тогда вы не охотитесь за правительством? Почему бьёте по простым людям?

    — Если бы мы били по ним, как по власти, это можно было бы скрыть, они всё прикрывают. Попытку убить твоего деда скрыли. Никто об этом не знает. Ни одно новостное телевидение не сообщило. Но посмотри: когда мы взорвали мирных, обо всех заговорили. Все узнали. И нас заметили, — сказал он, я замираю.

     — Вы убивайте невинных людей. — Он сжал губы, но не стал спорить. Я продолжала, голос становился жёстче:

     — Вы думаете, этим что-то докажете? Вы считаете, что убийства невинных сделают вас правыми? Как можно оправдать смерть детей, стариков, обычных людей? Они не участвовали в тех событиях! Это гражданские женщины, дети, старики. Именно они платят ценой. И вы называете их «виновными»? Я не понимаю и не хочу понимать.

     Серхат наклонился вперёд, глаза его блеснули фанатичной уверенностью.

     — Вы для нас все в одно лицо, — сказал он тихо. — Вы сделали нас куском торга. Даже если ты ребёнок, ты тоже часть этого мира.

     В его словах прозвучало не просто убеждение, а какая-то слепая вера. Вдруг я поняла: это уже не просто ненависть. Это фанатизм. Не люди, а фанатики, готовые идти до конца. Их мозги промыты; переубедить их невозможно.

     Я глубоко вдохнула, пытаясь не дать себе заплакать от бессилия.

     — Тогда вы не борцы за правду, — прошептала я. — Вы террористы. И никакая история не оправдает крови невинных.

     Он посмотрел на меня с той же холодной улыбкой, будто решал, жалеть меня или нет. Но в его взгляде не было ни капли сомнения. И это было страшнее любой угрозы.

     — Спорить с тобой бесполезно, — сказал он, улыбаясь так, будто это была чистая ирония. — В тебе столько же патриотизма, как в тех, кто правит этой проклятой страной.

     Его голос остыл, стал ровным ножом.

     — И тебе не понять нас, — добавил он тихо.

     — Как и вам не понять нас. Вы защищаете своё, мы — своё. — Я глубоко вдохнула, слова заходили через зубы. — Если моя жизнь станет ценой за будущее этой страны, — выдавила я, — я отдам её.

     Мой голос дрожал. По правде, я боялась. Мне всего семнадцать, и мысль о смерти отзывалась в груди холодом. Но был и другой факт: меня воспитывали с любовью к этой земле. Я люблю свою страну. Я люблю Родину. Даже если я ребёнок, я готова пожертвовать собой ради них.

     Он посмотрел на меня длинным, изучающим взглядом, и в тишине комнаты отзвук его смеха звучал как издевательство.

     — Вас, этих грёбаных Аргунов, с колыбели воспитывали этим дерьмовым чувством долга и патриотизма. С одной стороны вызываете уважение, но с другой… вы ничем не лучше тех, кто был до вас. Жалкие все одинаково.

     Он резко встал на ноги. Кресло с глухим скрипом отзывается. Серхат навис надо мной, глядя сверху вниз тяжёлым, хищным взглядом.

     — Готовься, красавица, — произнёс он тихо, но так, что каждая буква резала воздух. — Твоя семья уже в пути. Скоро мы тебя обменяем.

     Он наклонился чуть ближе, уголок его рта дрогнул в злой улыбке:

     — И после ты проснешься уже совсем в другом мире. Это мое тебе обещание!