Стальные Шипы[18+]: «Любовь из стали» Мафия!

     «Я как мотылёк сгорел от твоей красоты.» © M.A.S

     ***Илькер, 26 лет.

     Анкара, Турция. Территория семьи Илыгаз. Клан Полумесяца.

     Выстрел.

     Этот звук всё ещё живёт во мне. Глухое эхо, которое не стихает, а раскалывает тишину внутри головы снова и снова.

     Мне было двадцать пять, когда моя мать нажала на курок у меня на глазах. Прошёл всего год, но каждый день этих двенадцати месяцев я проживал заново тот миг. Люди говорят: «Время лечит». Но они не видели, как умирает собственная мать. Для них год - это просто срок. Для меня вечная пытка.

     Выстрел.

    Её рука дрожала, металл холодно блеснул у виска. Я видел её глаза: наполненные болью и любовью, слышал её голос: «Я люблю тебя, сынок...» И в тот же миг палец сорвался с курка. Запах пороха и крови ударил в лицо. Её тело рухнуло, и мир оборвался вместе с ним.

     С тех пор я научился дышать без воздуха, ходить без опоры и жить без смысла. Но забыть так и не научился.

     Говорят, человек привыкает ко всему. Даже к смерти. Но я не привык. Я просто научился носить её в себе, как пулю, которая так и не вышла.

     — Илькер, чёрт возьми, приди в себя и отбивайся! - голос отца прорывается сквозь гул в моей голове.

     Удар в бок. Резкая боль возвращает меня в настоящее.

     Проклятье... опять утонул в воспоминаниях. Целый год и всё так же тону.

     — В каких чёртовых обломках ты летишь?! — отец снова бросается на меня, кулак едва не задевает висок. Я уворачиваюсь, отдавая ему его же удары.

    — Извини, — выдыхаю, уходя от очередного броска и, наконец, наношу свой.

     — Ты теряешь хватку, Танер! — рычит он.

     Отец редко назвал меня моим вторым именем, и это всегда была когда он был зол.

       — Думаешь, враг будет ждать, пока ты оплакиваешь мать?

     Его кулак врезается в моё лицо. Удар такой силы, что мир гудит, а в ушах звенит. Я поднимаю руки слишком поздно, он всегда быстрее.

     — Приди в себя! — рявкает он.

     Его движения тяжелые, точные, отточенные. Каждый удар словно говорит мне: если не выдержишь меня, не выдержишь и клан.

      Я отвечаю. Бью снова и снова, пока он отбивает легко, будто я мальчишка. А потом его кулаки обрушиваются один за другим. Боль сгибает меня пополам, во рту тянет железом. Но я снова поднимаюсь. Всегда поднимаюсь. Потому что он вбил в меня это с детства: если сломаешься ты, сломается и наша семья.

     Вдруг он хватает меня за шею и резко тянет к себе, прижимает лоб к моему. Его дыхание горячее, резкое, как и его ярость.

     — Даже если болит... даже если сердце рвётся и кровоточит... ты не имеешь права сдаться, мой мальчик, — шепчет он, и в этом голосе впервые звучит не ярость, а боль.

     И в этот миг передо мной уже не отец. Это папа. Тот, которого я помнил мальчишкой. Моя опора и сила. Мой наставник и мой папа...

     — Папа, — прошептал я, глотая комок боли, который пронзал горло.

     — Я знаю, сынок, — ответил он, закрыв глаза так, словно пытался удержать мир от распада.

     Он потерял её, любовь всей своей жизни, мать своих детей, свою любимую женщину. Но ради нас он не сломался. В ту ночь, когда всё могло закончиться иначе, он выбрал жить и бороться не для себя, а для нашего будущего. Если бы он отдался отчаянию, то и нас ждала бы иная, тёмная судьба. Вместо этого он спрятал своё горе и стал стеной, перед которой дробится весь мир.

     За всю жизнь, я видел его плачущим лишь однажды, в день когда мы похоронили маму. Потом, когда мы вернулись домой, он зашёл в их спальню и, найдя её одежду в крови, обнял её и плакал до рассвета, полагая, что никто наблюдает. Я видел всё. С тех пор он больше не показывал уязвимости, стал холоден и нерушим, как сталь, и я подхватил эту сталь в себе.

     — Я постараюсь выбраться из этого состояния, — выдавил я слова сквозь комок в горле.

     Я не превратился в плачущего каждый день мальчишку, не устраивал сцен и не рушил всё вокруг. Просто после её смерти во мне что-то переломилось: я больше не был собой. Потерять мать - это всегда рана, но когда ты теряешь её вот так, жестоко и внезапно, ты перестаёшь обвинять мир, ты винишь себя за каждую минуту, которую мог бы отнять у судьбы. И я знаю: я мог успеть в тот день...

     — Ты думаешь, я этого не вижу? — мягко спросил отец и приложил ладонь к моей щеке. — Илькер, ты мой сын. Мы одинаковы не только внешностью, но и душой и характером тоже.

     Он был прав. Я - его точная копия, и этим гордился и одновременно страдал.

     — Если в тебе та же сила, что и во мне, — сказал он, —значит у тебя и те же слабые места.

     Я глубоко вздохнул; в груди раскалывалось.

     Чёрт побери, мы два года боролись за её жизнь с этой мерзкой болезнью и в итоге... это знание жгло сильнее любой раны.

     — Я не сломаюсь, папа, — прошептал я. Отец молча смотрел, потом прижал меня к себе и поцеловал в макушку.

     — Ты мой сын. Ты справишься, Илькер Танер, — прошептал он, и в его голосе была абсолютная уверенность. Я кивнул.

     Я выкарабкаюсь. Пусть сейчас я стою на краю пропасти, но я вытяну себя обратно, ради памяти мамы, ради нас. Потому что я Илыгаз, а Илыгазы никогда не склоняются.

      — На следующей неделе министр устраивает банкет. Мы с тобой должны там присутствовать, — сказал отец, и его взгляд остановился на мне.

     — Моё присутствие действительно необходимо? —спросил я, надеясь, что отец скажет: мои дела важнее светских встреч.

     Последний год я жил только делами домом и кланом. Это было всем, чем я занимался. Для общества я словно исчез: ни вечеров, ни встреч, ни людей. И, если честно, сейчас мне этого хотелось меньше всего.

     — Прошёл уже год. Этого достаточно для твоего траура, Илькер, — сдержанно произнёс отец. Его тон не оставлял места для возражений.

     — Хорошо, отец. Будет так, как ты скажешь.

     Я вздохнул. Никуда не деться: снова приходится быть там, где мне совсем не хочется. Как всегда.

     ***Хелен Аргун, 17 лет
      Турция. Анкара. Аэропорт.

     Я смотрела в иллюминатор, пока самолёт снижался, и сердце сжалось, два года меня не было здесь. Хоть я и родилась в Италии, и за это время успела привыкнуть к её шумным улицам и запаху кофе, всё же именно здесь был мой дом, моя родина.

     Моя Анкара.

     Колёса мягко коснулись полосы. Я выдохнула и улыбнулась самой себе: вот и всё, я снова дома. Для меня все это была привычно: частный терминал, охрана, машина, водитель. Но сегодня всё ощущалось иначе. Я будто возвращалась в страну своей мечты.

     Когда дверь открылась и трап опустился, я поднялась и уверенно вышла наружу. Внизу, как всегда, меня ждали, чёрный бронированный автомобиль, вооружённая охрана и водитель. Всё было так же, как и прежде. Только это означало не просто статус моей семьи, а необходимость меры безопасности, которые стали частью моей жизни, учитывая, кто моя семья.

     — Госпожа, добро пожаловать домой, - с лёгкой улыбкой сказал Вахид, правая рука и доверенное лицо моего отца.

     — Спасибо, — мои губы сами растянулись в ответной улыбке.

     — Прошу, Госпожа, ваша семья уже ждёт вас, — он открыл дверцу чёрного автомобиля, и я, кивнув, села внутрь.

     Пока охрана загружала мой багаж, машины выстроились колонной. Через несколько секунд кортеж мягко тронулся, и мы выехали за пределы аэропорта.

     Машина плавно скользила по широким проспектам Анкары. В свете уличных фонарей здания казались строгими и властными, как сама столица. Мне было знакомо каждое кольцо, каждый поворот, здесь всё говорило о власти, порядке и дисциплине.

     Проезжая мимо министерств и охраняемых зданий, я невольно сжала руки на подлокотнике. Даже спустя два года город оставался таким же, величественным, немного холодным, но родным.

     Я заглянула в окно, пытаясь впитать всё вокруг. Дом на окраине, к которому мы приближались, выглядел тихим и почти обычным среди этого строгого города, но я знала за его стенами всегда была безопасность, порядок и контроль.

     И всё же внутри меня что-то дрожало. Италия была для меня миром свободы, где никто не смотрел на меня как на «дочь семьи Аргун». Здесь же каждый взгляд, каждая улица напоминали: моя жизнь под присмотром, мои шаги часть большой игры власти.

     Я почувствовала странное смешение ностальгии и тревоги. Возвращение домой радовало, но давило: я снова в Анкаре, в мире, который контролировался моими родителями и их окружением. И хотя это была привычная реальность, она напоминала, что дом - это не только уют, но и ответственность, безопасность, правила... и ожидания.

     Машина свернула с главной дороги и подъехала к массивным воротам комплекса. Передо мной открылась территория, словно мини-крепость: несколько зданий: главный дом, гостевой, тренировочная зона стояли на ухоженных аллеях, обрамлённых каменными стенами и зелёными насаждениями.

     Охранники в военной форме стояли на постах, глаза застыли на нас, когда кортеж подъезжал. Камеры на каждом углу фиксировали движение, и даже лёгкий скрип шин машины не остался незамеченным.

     Машина замедлила ход, когда подошла к главному дому. Я почувствовала привычное ощущение контроля и порядка, которое всегда окружало мой дом. Вахид открыл дверцу, и я, уверенно подняв подбородок, вышла на мощёную плитку.

     За мной сразу следовали охранники, их шаги были ровными, слаженными, как всегда. Бронированный кортеж оставался на месте, пока я шла к входу. Главный дом возвышался передо мной строгие линии, массивные двери, окна с отражающим стеклом. Всё говорило: здесь безопасность абсолютна, а власть моей семьи не знает компромиссов.

     Я сделала шаг внутрь, и привычная атмосфера дома, с её строгой дисциплиной и военной точностью, встретила меня так же, как и всегда.

       — Моя красавица? — за спиной прозвучал мягкий бархатный голос, от которого внутри всё дрогнуло.

     Я резко обернулась и тут же улыбнулась сама, непроизвольно.

     — Мама! — я подбежала и крепко обняла её, уткнувшись лицом в её плечо.

     Запах был таким знакомым, тёплым, словно за эти секунды стерлись все два года разлуки. Она пахла, как всегда, уютом, домом... и чем-то особенным, неуловимым, что всегда успокаивало меня.

     — Как же я скучала по тебе, моя красавица, — прошептала мама, прижимая меня сильнее, будто боялась отпустить.

     — Я тоже скучала, мамочка, — выдохнула я, и в этот миг снова почувствовала себя ребёнком.

      Она чуть отстранилась, чтобы посмотреть на меня, и её светлые глаза с зелёным отливом засияли тревогой.

     — Ты что, похудела? — строго спросила мама, но за её голосом пряталась нежность. Это так было похоже на неё: любовь, выраженная заботой, а забота строгими словами.

     Я всмотрелась в её лицо. Всё та же красота, которую невозможно забыть.

     Высокая, изящная, с утончёнными чертами лица и мягкой линией скул. Светлые волосы в идеально ровном каре подчёркивали её строгий, но женственный образ. Её глаза светло-зелёные, с золотистыми искрами были такими глубокими, что в них невозможно было не утонуть.

     Эту красоту я унаследовала именно от неё, за исключением цвета глаз. Но даже её внешность не могла в полной мере передать внутреннюю силу.

     Парадокс заключался в том, что вся эта мягкость и изящество совсем не сочетались с её должностью. Моя мама была не только женой и матерью, но и одним из самых влиятельных людей в стране, главным советником президента по вопросам национальной безопасности.

     Многие считали, что её положение объясняется только тем, что она дочь бывшего президента, моя мама же на деле добилась всего сама. Она обладала блестящим умом, железной волей и невероятной харизмой.

     Ренгин Аргун самая сильная женщина, которую я знала. И это факт.

     — Да нет, тебе просто показалось, — я пожала плечами, скрывая, что мама была права. Последняя неделя выжала меня до предела: стресс, учёба, бессонные ночи. Я и правда похудела, но сейчас это не имело значения.

     — А я думаю, почему дом так озарился светом? — вдруг раздался знакомый голос. — Оказывается, наше солнце вернулось домой.

     Я обернулась и увидела его, моего старшего брата.

     — Братик! — я подскочила к Эмиру и крепко обняла его, раскачиваясь в его руках.

     — Мне этого не хватало уже два года, — прошептал он, целуя меня в макушку. Его взгляд был строгим, словно он даже сейчас, в этот тёплый момент, оставался начеку. Настоящий военный, как отец.

     Не успел он поставить меня на ноги, как кто-то сзади подхватил меня и закружил так резко, что я вскрикнула.

     — Пойраз, придурок! Поставь меня на место! — закричала я, но смех среднего брата был слишком заразительным, чтобы злиться.

     Мы с Пойразом были похожи друг на друга больше всего. У нас одинаковые черты лица: лёгкие, светлые, как у мамы. Но если у меня холодные голубые глаза, то у него мамины зелёные: живые, тёплые и дерзкие. В его взгляде всегда было озорство, словно он каждую секунду готов на очередную авантюру.

     Эмир же был полной копией отца. Те же густые тёмные волосы, загорелая бронзовая кожа и почти чёрные глаза, в которых читалась суровость и сила. Его взгляд был тяжёлым, сосредоточенным, таким, каким смотрят те, кто привык отдавать приказы и ждать беспрекословного подчинения.

     А мы с Пойразом, мы были другими. Лёгкими, шумными, живыми. Мама всегда говорила, что мы должны были родиться близнецами, настолько тесной была наша связь. И это было правдой: он знал обо мне всё, я знала о нём всё.

     — Я очень скучал по тебе, медвежонок, — сказал он и потрепал мои волосы.

      — А-а-а! - я закричала и оттолкнула его, поспешно поправляя локоны. — Сколько раз тебе повторять: не трогай мои волосы! Запомни одно правило: девушки не любят, когда кто-то их трогает. их волос. — Я убрала чёлку с лица и посмотрела на него искоса. Но улыбка сама расползлась по губам, и я обняла его снова. — Я тоже скучала по тебе, дурачок.

     — Могу сказать, что это моя самая любимая картина, — раздался глубокий голос.

     Я отстранилась от брата и повернулась. По лестнице спускался мой отец.

     Он всегда производил впечатление ещё до того, как говорил хоть слово. Высокий, широкоплечий, с той военной выправкой, которую невозможно потерять даже спустя годы. Его фигура была внушительной  видно, что когда-то он был генералом, и даже сейчас, в возрасте, в его теле читалась сила. Тёмные волосы с пробивающейся сединой придавали ему ещё больше серьёзности. Его лицо почти всегда оставалось сосредоточенным и строгим, и лишь мы его дети и мама могли вытянуть из него редкую, тёплую улыбку.

     Для многих он был воплощением жесткости, холодного расчёта и дисциплины. Для нас опорой. Мужем, который боготворил маму. Отцом, который умел быть и суровым, и удивительно заботливым. Он был человеком, чьи решения определяли безопасность страны и чья рука держала крепко не только государство, но и нашу семью.

     — Папочка... — я подошла к нему, и мне пришлось запрокинуть голову назад, чтобы встретиться с его взглядом: он всегда был очень высоким, а его широкие плечи и мощное телосложение делали его фигуру ещё более внушительной.

     — Душа моей души, — тихо произнёс он.

     Папа мягко провёл ладонью по моей щеке. Несколько секунд он просто смотрел на меня строго, как всегда, но в его глазах медленно зажигался огонь нежности. Потом он наклонился и прижал меня к себе. В его объятиях я всегда чувствовала себя как в объятиях огромного белого медведя сильного, но такого мягкого и тёплого.

     — Моя маленькая дочурка вернулась домой и принесла с собой свет, — прошептал он мне в макушку.

     Я улыбнулась и, чуть приподнявшись, посмотрела на маму. Она смотрела на нас с такой любовью, что в груди защемило. Это был редкий взгляд нежность, которая пробивалась сквозь её вечную строгость.

     С самого рождения я была их принцессой. Мне дарили всё, что я только могла пожелать, родители, братья, вся семья готова была исполнить любое моё желание. Но вместе с этим на мне лежали и обязанности: быть достойной их, учиться, вести себя правильно, расти умной и сильной. Я старалась изо всех сил. Я не хотела быть идеальной дочерью, вымышленным образом для гордости. Я просто хотела отплатить своей семье за всё, что они делали для меня.

     Я была любимым ребёнком. Я была самым счастливым человеком.

      ***Хелен
       Банкетный Зал.

     Купольный зал сиял, словно драгоценная шкатулка. Музыка оркестра плавно растекалась по воздуху, бокалы наполнялись и снова поднимались, а вокруг отца, как всегда, собиралась толпа.

     Министр национальной обороны. Мой отец. Мужчина, к которому подходили одни с поклонением, другие с притворной улыбкой, а третьи с настоящим страхом.

     Я давно привыкла к подобным вечерам. Для меня они были как бесконечные спектакли: одни и те же реплики, одни и те же лица, те же фальшивые улыбки.

     — Держись прямо, Хелен, — шепнула мама, проходя мимо.

     Я лишь слегка кивнула. Она всегда напоминала мне о роли, которую я должна играть на таких приёмах: дочь министра, украшение вечера, отражение статуса семьи.

     — Госпожа, вам что-то принести? — спросил официант.

     — Вишневый сок, пожалуйста, — мягко улыбнулась я.

     Через полминуты в моей руке оказался свежий сок. Всё остальное пока было под запретом.

     Каблуки уже натёрли ноги, стоять было мучительно, а ходить ещё больнее. Но уйти я не могла хотя бы до середины вечера нужно было терпеть.

     И вдруг мой взгляд зацепился за него. Высокая фигура, сразу заметная не потому, что он стремился быть в центре внимания. Напротив, он стоял чуть в стороне, с бокалом в руке, сдержанный, почти отстранённый. Но в его взгляде была тяжесть, которую невозможно было не почувствовать. И, может быть, именно поэтому люди всё равно смотрели на него, пусть и украдкой.

      Я знала, кто он. Старший сын семьи Илыгаз.

      Той самой семьи, о которой никто не говорил прямо, но каждый боялся прогневать. Их империя энергетика, строительство. Всё, что держит столицу на плаву, проходило через их руки. Отец никогда их не боялся, но и игнорировать не мог. Даже он.

     Я провела взглядом по залу: генералы беседовали с его отцом, депутаты смеялись громче обычного рядом с ними. И я подумала, что это странный мир. Мир, где преступление и власть могут стоять бок о бок в костюмах и дорогих платьях, улыбаясь, пожимая руки, и никто не называет вещи своими именами.

     Я выдохнула и отставила бокал. Вечер только начинался, а мне уже хотелось оказаться дома. Но я знала: слишком многое зависит от подобных приёмов, чтобы позволить себе слабость.

     И снова мой взгляд вернулся к Илькеру Илыгазу.

     Теперь я не стеснялась рассматривать его. Очень высокий. На его фоне я, наверное, выглядела бы ребёнком. Широкие плечи, подтянутое тело. Смуглая кожа оттеняла чёрные волосы, делая его образ ещё более притягательным.

     И именно в этот момент он поймал мой взгляд.

     Не резко, не случайно, будто он давно знал, что я смотрю на него. Его глаза задержались на мне дольше, чем позволяла вежливость. Я почувствовала, как лёгкая дрожь пробежала по моим пальцам.

     Он не улыбнулся. Но в его взгляде было что-то такое, отчего я на миг забыла дышать.

     Черт, кажется, меня поймали.

     Честно говоря, это был самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела. А теперь он видел меня....

     ***Илькер

     Зал был наполнен светом и музыкой. Хрустальные люстры ослепляли, бокалы звенели, люди смеялись и улыбались слишком широко, будто отрепетировали заранее.

     Мне скучно.

     Это была первая мысль за двадцать минут что я провел в этом месте.

     Я стоял в стороне, с бокалом в руке, и скользил взглядом по людям. Мехмет Аргун Министр обороны собрал здесь весь цвет Анкары: генералы, чиновники, бизнесмены, их жёны и дочери. Каждый пытался выглядеть нужным и влиятельным. Я же в этом празднике был чужой.

     И всё же я знал: даже если я стою в тени, моё присутствие здесь важнее половины этих блестящих фигур. Потому что за моей спиной клан Илыгаз.

     Нефть, энергетика, строительство. Огромная империя, которая кормит и двигает эту страну. Заводы, компании, банки, сети подрядчиков, всё это держится на нас. Половина Анкары построена нашими людьми. Половина света в этих залах горит от наших станций.

     Именно поэтому министры не могут нас игнорировать. Они могут нас недолюбливать, могут шептаться о «грязных корнях», о наших теневых делах, но всё это только слова. Реальность в том, что правительству нужны мы так же, как нам нужен их покров.

    — Слишком скучно.

     Я сделал глоток вина и посмотрел на отца. Он говорил с каким-то депутатом, его улыбка была спокойной, уверенной. Отец всегда чувствовал себя здесь как дома. Я же нет. Мне было тесно от этих улыбок и пустых разговоров. Или может это была из-за смерти мамы?..

     И всё же, нравится мне это или нет, я был частью этой системы. Моё молчаливое присутствие уже означало союз, уже играло свою роль.

     Я выдохнул и отставил бокал. Хоть мне и скучно, но от таких вечеров зависит слишком многое, чтобы позволить себе отстранённость.

     Я ощутил на себе взгляд. Привычное дело, все смотрят на меня, но этот взгляд был другим. Я едва заметно перевёл глаза и увидел её.

     Первое, что зацепило, вовсе не лицо. Её густые светлые волосы спадали волнами по спине, слишком длинные, почти ниже поясницы.

     Я отвёл взгляд, будто не заметил её, но она не отвела своего.

     Не жгучий интерес, не голодная жадность, к которым я привык. В её глазах было что-то другое любопытство. Тёплое, как у котёнка, а не хищное, как у женщин, что мысленно раздевают меня.

     И всё же я снова посмотрел на неё.

     Боже. Её глаза... такие растерянные, что я чуть не рассмеялся. Забавная. Я уже хотел рассмотреть её лучше, но в тот момент передо мной выросла другая фигура, заслонив её полностью.

       Чёрт.

       — Куда ты так смотришь, Танер? — нежно прошептала Сивель.

     Я резко перевёл на неё взгляд.

     — Чего тебе, Сивель?

      — Я ждала тебя, — сладко произнесла она и протянула руку к моей бабочке.

     Я мгновенно перехватил её запястье и оттолкнул мягко, чтобы никто не заметил.

     — Что ты делаешь? — в её глазах на секунду мелькнула растерянность, но тут же сменилось на привычную улыбку.

     — Хотела поправить твою бабочку, — всё тем же тоном ответила она.

     Я раздражённо вздохнул. Девушки уже не было. Ушла...

     — Не нужно, — отрезал я. — Сивель, оставь меня в покое.

     Сивель Кантарджи - дочь премьер-министра Анкары, моя бывшая одноклассница. Симпатичное личико  и ничего больше. Возможно, я был предвзят: она никогда меня не интересовала. Умная да. Но как женщина? Никогда.

     У меня есть правило: мои женщины не могут быть моими друзьями. А друзья не могут быть моими женщинами. Хотя тут есть один нюанс: у меня вообще нет друзей-девушек.

     — Почему ты не хочешь замечать меня? — её голос звучал тише, чем обычно, почти срывался на жалобу.

     — Тут нечего замечать, Сивель, — я встретил её взгляд, холодно и безжалостно. - Я говорил тебе это в первый раз и повторяю миллионный: между нами ничего не может быть. Дело не в тебе. Дело во мне. Я не хочу. Пойми наконец не хочу, блядь!

     Я развернулся и пошёл прочь, оставив её позади с той же натянутой улыбкой, которой она привыкла прятать обиду.

     Мой отец стоял в окружении министров и госчиновников. Его фигура возвышалась среди них так, словно он был центром этой вселенной. Я двинулся к нему, стараясь сбросить раздражение, но оно всё равно жгло изнутри.

     Он посмотрел на меня, едва заметно прищурившись. Всего один короткий взгляд и я понял всё без слов.

     «Соберись. Здесь не место для твоих эмоций».

     Я выдохнул и заставил себя натянуть спокойное выражение лица, хотя внутри всё кипело.

     Я и так не хотел участвовать в этом приёме. Но присутствие Сивель превращало вечер в пытку.

     После утомительной беседы с несколькими людьми, я вышел в сад, чтобы наконец-то вдохнуть нормального воздуха. Внутри шум, музыка, разговоры о делах и политике всё это давило сильнее, чем хотелось признавать. Год отсутствия даёт о себе знать.

      Ступая по дорожке вниз, я заметил движение у беседки. Сначала подумал, что кто-то из гостей тоже решил сбежать от скуки. Но чем ближе подходил, тем яснее видел её.

     Девушка, которая тайком наблюдала за мной.. 

     Она сидела на скамье, поджав колени и спрятав лицо в руки. Её светлые волосы падали волнами, скрывая половину фигуры, а рядом на земле аккуратно стояли туфли.

     Я нахмурился. Она что, спит? Здесь? На холодной каменной скамейке, среди ночного сада?

     Я остановился в двух шагах, стараясь не шуметь. Да, она спала. Настоящим глубоким сном, дыхание было ровным, плечи чуть подрагивали от прохладного воздуха. Мой взгляд остановился на её ногах, на её бледных ступнях виднелись покраснения и маленькие ссадины от ремешков. Она выглядела слишком хрупкой для этого вечера, для этого мира, где каждый прятался за маской силы и лжи.

     Что-то странное было в этой картине. Вечер, полный золота и лжи, казался далеким, ненастоящим, а здесь будто другой мир. И эта девушка единственный живой штрих в нём. Она выглядела слишком... беззащитной. Словно не принадлежала тому залу с его искусственными улыбками и пустыми разговорами.

     Я поймал себя на том, что смотрю на неё дольше, чем должен. Не знал её имени, не знал, кто она и что делает здесь. Но во взгляде, который я успел перехватить в зале до того, как Сивель отвлекла меня, было что-то другое. Не жадный интерес, не привычное восхищение, а чистое любопытство. И вот теперь она сидела здесь, спящая, словно ребёнок, сбежавший от всех.

     Я медленно присел на одно колено рядом. Словно сам себе не верил, что делаю это. Обычно я не позволяю себе таких слабостей, чужие лица и судьбы меня не интересуют. Женщины были всегда только увлечением на одну ночь, не более. Но сейчас я смотрел на неё и ловил себя на том, что не могу отвести взгляд.

     Свет её волос был необычным не просто блонд, а словно жемчужный отлив, мягко переливающийся даже при свете фонарей сада. Кожа тонкая, фарфоровая, будто слишком нежная для этого мира. И что-то в её позе делало её похожей не на светскую барышню, а на заблудившегося ангела, случайно оказавшегося среди нас.

     Я замер, рассматривая каждую деталь. И впервые в жизни подумал: красивая. Настолько красивая, что я буквально задержал дыхание.

     И вдруг она чуть пошевелилась, ресницы дрогнули, и её глаза открылись.

     Голубые. Холодные, как ледяная гладь зимнего озера.

     Черт возьми, глаза вообще могут быть такими красивыми?...

     На миг я словно провалился внутрь этого взгляда. Что-то странное кольнуло изнутри, то, чего я не чувствовал никогда.

     Но в следующий момент она вскинулась слишком резко, тонкое платье зацепилось за край скамьи, светлые волосы разлетелись, а её босые ступни едва не задели камень. Я заметил, как она машинально прикрыла ссадины на ногах, будто стыдилась их. Платье тут же поправила, спрятавшись за суетливыми движениями.

     Я следил за каждым её жестом, и это было странно, обычно я равнодушен к женщинам, никогда не позволяю себе разглядывать. Но сейчас не мог отвести взгляда.

     Она подняла голову, и в её глазах промелькнула тревога. Слишком чистая, слишком честная эмоция, от которой во мне всё сжалось. Я сделал шаг назад, давая ей пространство. Но её глаза продолжали гореть в моей голове.

     — Всё хорошо. Не бойся, — сказал я тише, чем собирался. Голос звучал непривычно мягко, будто не мой. — Я не хотел тебя напугать.

     Она прикусила губу и отвернулась, снова поправляя локон, спадающий на плечо. Видно было, как смущение борется с желанием казаться спокойной.

     — Твоя нога... — слова сами вырвались, я даже не понял, почему сказал это. — Туфли, должно быть, жали?

     Она удивлённо вскинула взгляд, а я впервые в жизни почувствовал, что хочу её... не обидеть, не впечатлить, а просто успокоить.

     Я сжал ладонь за спиной, пытаясь вернуть себе привычную холодность, но стоило снова встретить её глаза всё рушилось.

     — Что вы тут делаете?.. — тихо спросила она, словно боялась, что нас кто-то услышит.

    И, Господи, я впервые слышу такой бархатный голос... Черт, возьми, что-то не так!

     — То же, что и ты, — ответил я, не отводя взгляда.

     Она нахмурилась, но в глазах промелькнула искра любопытства.

     — Хотели сбежать?

     — Может быть, — я позволил себе лёгкую усмешку. — А ты?

     Она чуть склонила голову, будто взвешивая, стоит ли отвечать.

     — Может быть, — сказала наконец, и в её голосе была странная честность.

     Я снова посмотрел на её босые ноги, на то, как она осторожно переступает, чтобы не касаться острых камней. Несвойственно для меня самого я хотел, чтобы она не чувствовала боли. Хотел, чтобы она меня не боялась...

     Я поймал себя на том, что впервые за долгое время мои слова звучали мягко, не как приказ, а как попытка... успокоить.

     Она всё ещё стояла чуть настороженно, не сводя с меня взгляда, словно в любой момент могла снова сбежать. Но я заметил, как её плечи дрожат лёгкая дрожь, которую невозможно скрыть. Вечер был тёплым для конца весны, но, видимо, её тонкое платье не спасало.

     Не раздумывая, я снял пиджак и протянул ей.

     — Возьми.

     Она растерянно посмотрела на меня, будто не верила, что я действительно могу сделать такой жест.

     — Вам не будет холодно? — спросила она тихо, всё ещё не решаясь взять.

     — Нет, — ответил я коротко. На самом деле это было не важно. Я впервые в жизни хотел, чтобы рядом с кем-то было тепло и спокойно, и эта мысль удивила меня самого.

    Она нерешительно протянула руку и взяла пиджак. На её фарфоровой коже он казался слишком большим, почти скрывая её хрупкость. И почему-то это зрелище ударило во мне в самое сердце.

     — Меня, кстати, зовут Илькер. Илькер Танер Илыгаз, — представился я.

     — Хелен, — вдруг смело произнесла она и протянула мне свою крошечную ладонь. — Хелен Аргун. Приятно познакомиться, господин Илькер.

     Хелен Аргун... единственная дочь министра национальной обороны. Вот кто она.

     — Мне тоже очень приятно познакомиться с тобой, Хелен, — ответил я, нежно сжав её руку.

     Хелен Аргун. Девушка, чьё появление в моей жизни обещало быть моей неизбежной гибелью.