7
Он лениво провёл пальцем по ножке бокала.
В глазах — тот самый огонь. Тот, от которого женщины обычно теряют контроль.
Но не я.
Хотя... иногда и я.
— Ты понимаешь, — начал он, чуть приглушённым голосом, — что если бы нас сейчас не окружали скатерти, свечи и официанты в перчатках... мы бы уже не ужинали?
Я подняла бровь.
— А что бы мы делали, по-твоему?
Он наклонился ближе.
Смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда.
— Ну... в примерочной мы уже были.
— Ммм...
— На парковке — дважды.
— Подожди, второй раз был случайностью.
— Конечно. Ты просто случайно села на меня в чёртовом McLaren.
Я подавила смешок.
Он продолжил, голос всё ниже:
— Машина — была. Яхта — была. Кухонный стол — почти.
Он на секунду задержался.
— Так вот чего не хватает...
— Только не говори...
— Ресторан.
Он откинулся на спинку стула.
— Нам не хватает только этой галочки, Рейвен.
Я рассмеялась, качая головой.
— Ты невозможен.
— Ты это говоришь каждый раз... и каждый раз потом откидываешь голову и шепчешь моё имя.
Щёки чуть вспыхнули — не от стыда, а от того, как точно он знал, что делает.
Я наклонилась к нему, глядя в глаза.
— Ты хочешь рискнуть? Прямо здесь?
— Я уже рискую. С каждой секундой, когда не трогаю тебя.
— Ты забыл, кто здесь главный?
— Напомни. Но не словами.
Он взял мою руку, провёл пальцами по запястью.
Пульс — бешеный.
— А если нас увидят? — прошептала я.
— Тогда они, наконец, увидят, кто такая Рейвен. Не менеджер. Не тень. А женщина, от которой я схожу с ума.
Я улыбнулась.
— Ладно. Тогда ужин доедай сам.
— Куда ты?
— В ванную. У тебя три минуты. Или упустишь шанс поставить последнюю галочку.
Я встала. Медленно.
Он смотрел, как я ухожу, и глаза его были диким огнём.
И да...
Он встал через тридцать секунд.
Я шла мимо туалетов — но не туда.
Налево, к полузакрытому проходу, где на двери висела табличка:
"Private Wine Cellar. Staff Only."
Милая официантка в чёрной форме проходила мимо, я легко перехватила её взгляд,
улыбнулась и тихо спросила:
— Мы можем посмотреть вашу винную коллекцию? Только на минуту.
— Конечно. Сюда, мисс.
Семь ступеней вниз. Полумрак. Медный свет.
Температура — прохладнее, чем наверху.
Стеллажи с бутылками, каменный пол,
запах дуба и терпкого вина.
Я шла первой. Потом обернулась.
Он уже стоял внизу. Официантка поднялась обратно наверх, не подозревая ничего.
— Ты серьёзно? — прошептал Льюис, голосом чуть охрипшим.
— Это единственное место, где я могу быть громкой.
— Ты дьявол.
— Ты знал это с первой встречи.
Он подошёл ко мне — резко.
Рука на затылок, тело — к стене,
и всё дальше срывается с цепи.
— Ты с ума сводишь меня, Рейвен.
— Ты думал, ты контролируешь меня? С графиками и самолётами?
— Нет. Я просто надеялся, что ты не сорвёшься... вот так.
— Поздно, Хэмилтон.
Он прижал меня к холодной стене между бутылок.
Платье — вверх.
Его голос — шёпотом:
— Одна бутылка вина, и мы бы были пьяны.
— Я уже. От тебя.
Его руки были повсюду — на талии, на шее, на бёдрах. Я чувствовала, как холод стены встречается с жаром его тела. Вино вокруг пахло терпко, насыщенно, как будто само пространство пропитано желанием.
И тут...глухой лязг.
Звук стекла. Я обернулась в тот же момент, как он резко развернул меня — и локтем случайно задел одну из бутылок.
Бах. И тишина. Вино разлилось.
Бутылка разбилась прямо об каменный пол.
Тёмная жидкость растекается у наших ног.
Я резко оттолкнулась от него, дыхание сбившееся, губы припухшие.
— Скажи мне, что это не то, что я думаю...
Он посмотрел вниз.
Этикетка всё ещё была почти цела.
— Château d'Yquem. 1990-е.
— ...
— Двадцать. Тысяч. Евро.
— ...ну, по крайней мере, оно пахнет божественно, — хрипло пробормотал он, всё ещё прижимая меня к себе.
— Хэмилтон.
— Рейвен.
— Ты только что разбил бутылку, которая стоит, как твоя неделя тренировок в симуляторе.
— Тогда это была достойная замена.
Я хотела оттолкнуть его, но он снова поймал мой взгляд, и в следующую секунду —
его губы снова на моих.
— Мы оплатим.
— Ты оплатишь.
— Ради тебя — хоть целый погреб, — прошептал он.
Спустя несколько минут мы выбрались наверх.
Я — слегка растрёпанная, губы припухшие, волосы уже не так идеально уложены.
Он — слишком спокойный, с дьявольской улыбкой.
Официантка только кивнула, будто не хотела знать ничего лишнего.
Но мы оба знали — этот ужин запомнится.
— Что скажешь? — прошептал он мне на ухо.
— Слишком дорого, чтобы забыть.
— И слишком горячо, чтобы не повторить.
Мы стояли у стойки администратора.
Винный сомелье уже вызывал кого-то постарше, судя по уровню катастрофы.
А Льюис? Он как всегда — расслабленный, с руки не снял ни часы, ни браслет, даже не удосужился причесаться после... нашего «спуска в погреб».
— Monsieur Hamilton, к сожалению, — начал менеджер ресторана, глядя на разбитую бутылку на планшете, — мы не принимаем карты за винтажные позиции. Только наличные.
Я повернулась к нему. Медленно.
— Ты слышал?
— Слышал.
— А теперь скажи, что у тебя в карманах двадцать тысяч евро.
— ...У меня в карманах ключ от машины за миллион. Сойдёт?
Менеджер не оценил юмор.
Я — тоже.
— Льюис.
— Рейвен.
— Плати.
— Я бы с радостью, — он достал металлическую карту с логотипом, — но, как ты слышала, они живут в девятнадцатом веке.
Он отступил от стойки, достал телефон, что-то быстро написал.
— И что теперь?
— Через пятнадцать минут сюда привезут.
— Что?
— Наличные.
Я прищурилась.
— Ты что, вызываешь наличку, как Uber?
Он подмигнул.
— Когда ты Хэмилтон — да.
Пятнадцать минут спустя у входа остановился чёрный Maybach. Из него вышел человек в чёрном, с небольшой сумкой.
Сомелье чуть не уронил планшет.
— Вот. — Льюис повернулся ко мне, доставая купюры. — Теперь я могу официально сказать, что ты стоила мне дороже, чем яхта в Монако.
Я скрестила руки на груди.
— Тогда, может, ты будешь беречь то, что дорого?
Он приблизился, сложил купюры и передал персоналу. Потом наклонился ко мне и прошептал:
— Только если это — ты.
Когда мы вышли на улицу, я всё ещё кипела, но внутри было... странное тепло.
Потому что несмотря ни на что —
он не жаловался, не выкручивался, а просто заплатил.
За нас.
За это безумие.
За то, что мы — не как все.
~
Дверь номера закрылась с тихим щелчком.
Только мы. Только ночь. Только он — стоящий в полумраке, чуть растрёпанный, с расстёгнутым воротом рубашки.
Я сбросила туфли, провела рукой по волосам и посмотрела на него через плечо.
— Как ощущения после самого дорогого секса в винном погребе Европы?
— Мм, думаю, я до сих пор под влиянием вкуса...
Он подошёл ближе.
— ...и не про вино.
— Эй, не забывай, я тебе ещё не простила бутылку.
— Да брось, — он усмехнулся, обняв меня за талию. — Ты же всё равно скажешь, что стоило каждого евро.
— А если нет?
— Тогда придётся убедить тебя повторно.
Я хотела ответить, но он наклонился и, не дожидаясь, поймал мои губы.
Целует как будто в последний раз — так, будто каждое касание нужно вырезать на коже.
Руки сжимаются на моей спине. Я — вся в огне.
Мы падаем на кровать, едва успев снять с себя то, что осталось. Он лежит надо мной, тяжело дыша, и вдруг тихо произносит:
— Ты понимаешь, что с тех пор, как ты появилась, я не могу ни на чём сосредоточиться?
Я смотрю ему в глаза.
— Это потому что ты слишком занят тем, чтобы меня раздевать.
Он улыбается.
— Может. Но даже если ты уйдёшь завтра — ты меня запомнишь.
— Ты слишком уверен в себе.
— Потому что ещё ни одна не кричала моё имя так...
Он наклоняется.
— ...как ты в том чёртовом погребе.
Я кусаю его за губу в ответ.
— Тогда докажи, что ты достоин не только моего крика, но и моего утра.
Он прижимается ко мне плотнее.
— Тогда не засыпай.
Утро.
Я потянулась в простынях, прижимаясь к нему всем телом. Он ещё не проснулся полностью — только тёплое дыхание, небритые щеки и та самая рука на моей талии.
Вибрация. Глухой звук телефона, забытого где-то у изголовья. Льюис вслепую потянулся, прищурился на экран — и выругался:
— Чёрт. Папа.
— Твой папа? — я приподнялась на локтях. — Энтони?
Он кивнул, нажал «ответить», выдохнул, натянул на себя простыню — бесполезно, конечно, — и сказал в трубку:
— Алло.
— Доброе утро, сын. Ты не на трассе?
— Нет, уже выходной. Что-то случилось?
— Нет-нет. Просто... Линда показала мне фото.
Он резко взглянул на меня. Я уже подавила смешок. Фото. Конечно.
— Какое фото? — спросил он, будто совершенно случайно не знал, о чём речь.
— Ты в паддоке, а рядом... девушка. Рыжая. Красивая. Очень красивая, между прочим.
Я сжала губы, стараясь не заржать. Он шикнул на меня взглядом.
— Так вот, — продолжал Энтони, — Линда спросила, твоя ли это новая пиарщица. Я сказал — сомневаюсь, у неё слишком вызывающий взгляд.
— Это Рейвен, — выдохнул Льюис, опуская голову на подушку.
— Кто?
— Мой менеджер.
— Твой менеджер? — пауза. — Ага. И, видимо, не только?
Он закрыл глаза, прижав пальцы к переносице.
— Пап.
— Я просто спрашиваю. Мы с Линдой не судим. Просто... интересно.
Я не выдержала и сказала достаточно громко, чтобы в трубке было слышно:
— Скажите Линде, что я не пиарщица. У меня есть диплом. Даже два.
Энтони рассмеялся:
— Ну всё ясно. Умная и дерзкая. Подходит тебе, Льюис.
— Спасибо, папа. Пока.
— Пока. И надень уже хоть что-то, сын, голос у тебя слишком довольный.
Бип.
Он бросил телефон на подушку и посмотрел на меня. Я улыбнулась.
— Привет семье.
— Ты невозможна.
— Они же просто хотят знать, кто украл сердце их любимого гонщика.
— Кто сказал, что ты украла?
— А ты думаешь, я просила разрешения?
Он схватил меня, перевернул на спину.
— Вот теперь точно будет шумно.
— Пусть Линда знает, с кем ты сегодня завтракаешь.
~
Мы ехали в аэропорт молча.
Но не потому, что нечего было сказать.
А потому что всё уже сказано — глазами, пальцами, дыханием.
Он был за рулём. Солнечные очки. Рубашка нараспашку.
Я — в черной джинсовой юбке и в белой футболке, волосы собраны в небрежный хвост, на губах — только блеск.
Минимум усилий. Максимум эффекта.
— Долго ещё молчать будем? — спросил он, не отрывая взгляда от дороги.
— А ты думал, я сразу начну петь тебе хвалу за звонок от папочки?
Он усмехнулся.
— Папочка был впечатлён.
— Импровизацией или моей голой спиной на твоей кровати?
— Обоим, Рейвен. Он сказал, ты производишь эффект.
— Хочешь, чтобы я произвела эффект на него лично?
— Ты производишь эффект только на меня.
Аэропорт.
Частный терминал. Никаких камер.
Только мы, чемодан, и самолёт, который уже подан.
Мы поднимаемся на борт, и как только я захожу внутрь — ощущаю, как он слегка толкает меня вперёд, закрывая за собой люк.
— Ты что?
— Я скучал по нашему пентхаусу.
— Мы ещё не взлетели.
— А мы что, обязаны ждать?
Я обернулась, медленно сняв очки.
— Даже не мечтай.
— Ты же знаешь, у меня с мечтами всё просто: я их беру.
Он делает шаг ближе, но я поднимаю палец:
— Ещё шаг, и я сяду в кресло и вызову тебе кофе.
— А если я сяду рядом?
— Тогда тебе придётся вытерпеть, как я тебя игнорирую весь полёт.
Он наклоняется, почти касаясь моих губ.
— Ты не умеешь меня игнорировать.
— Это вызов?
— Это факт.
Мы взлетаем. Я у окна. Он рядом.
На коленях — ноутбук, на экране — новые интервью и графики.
Он подаётся вперёд, шепчет на ухо:
— Ты слишком красивая для работы.
— Ты слишком громкий для сна.
— Ты слишком дерзкая для моего самоконтроля.
— Тогда крепись. В Монако мы будем вечером.
Он усмехается.
— Значит, ночь обещает быть... шумной?
Я не отвечаю. Просто вытягиваюсь в кресле, перекидывая ногу на ногу так, чтобы юбка чуть задралась выше.
Он не отводит взгляд.
— Рейвен...
— Добро пожаловать домой, Хэмилтон.
~
Пентхаус в Монако встретил нас тишиной, мягким светом и запахом, который уже стал почти домашним — что-то между сандалом, кожей и... Льюисом. Я сбросила кроссовки, прошла по прохладному полу, пока он таскал чемоданы за мной — ворча, как всегда.
— Может, ты будешь паковать легче?
— Может, ты будешь ныть тише?
Он закрыл дверь и бросил ключи на мраморную поверхность кухни.
— Добро пожаловать домой, мисс «Я привезла весь гардероб».
— Ну извини, если кто-то хочет выглядеть роскошно, в отличие от тебя и твоей футболки с автографом Роско.
Он подошёл ближе, тень улыбки на губах:
— Эта футболка культовая.
— Она грязная.
— Как и мои мысли, когда ты рядом.
Я поджала губы, делая вид, что закатываю глаза, хотя внутри уже было жарко.
Он шёл за мной по коридору, как хищник, а я нарочно не оборачивалась — пока не остановилась у окна спальни, глядя на ночной Монако.
— Ты ведь не соскучился по пентхаусу.
— Нет.
— А по мне?
— Ты и есть мой пентхаус.
— Боже, какой кринж.
— Не умничай. Раздевайся.
Я медленно повернулась, скрестив руки на груди.
— Ты решил?
— Я не решал. Я ждал.
Он уже стоял вплотную, его пальцы скользнули под ткань моей футболки, и весь Монако, весь мир, вся гонка, все фото — просто исчезли.
Часы спустя...
Я лежала, едва дыша, простыни спутаны, кожа — горит. Он рядом, одной рукой придерживая меня, другой — листая что-то на телефоне.
— Что смотришь? — прошептала я.
— График.
— Опять?
— Неа.
Он повернул экран. Это была та самая фотография из паддока. Я в очках, в чёрном топе, серьёзная, сосредоточенная.
А он — рядом, смотрит не на трассу, а на меня.
— Они выложили это как «момент уязвимости».
— Ты выглядишь так, будто сейчас меня уволишь.
— Ты выглядишь так, будто я уже принадлежу тебе.
— А ты?
Он посмотрел мне в глаза.
— Я давно не принадлежал себе. С тех пор, как ты появилась.
И вот, под шум города за окном, под свет неона и луны, я впервые подумала: а что, если всё это — не просто игра?
Гран-при Нидерландов.
Шли часы. Дни. Недели.
Прошёл месяц, и всё, что я видела в последние дни — это графики, планёрки, контракты и лица из пресс-служб. Не Льюиса. А его копию в гоночном комбинезоне.
Моя жизнь — не про утро в постели и кофе в его футболке. А про то, что я теперь больше "менеджер Хэмилтона", чем девушка.
И он это знал. Но молчал. До этого утра.
— Ты вообще собираешься хоть иногда быть рядом? — он зажал меня у столика в моторхоуме.
— Ты каждый день рядом со мной, но тебя как будто нет.
Я медленно подняла голову от планшета.
Он стоял в гоночной форме, с наушниками, злой, сжатый, раздражённый.
— Льюис, я рядом везде, кроме твоей постели. Потому что пока ты спишь, я договариваюсь с четырьмя брендами, составляю тебе логистику и слушаю, как твой агент ноет, что ты опаздываешь. Так что давай ты либо уточни, чего тебе не хватает, либо выйди из комнаты.
— Серьёзно? Ты меня выгоняешь? — усмехнулся он, но взгляд уже не смеялся.
Я встала, подошла ближе и прямо в лицо:
— Серьёзно. Я тебе не няня, не секретарша, и уж точно не punching bag для плохого настроения перед квалификацией.
Он сделал шаг вперёд.
— Ты вообще слышишь, как срываешься? Это ты хотела всё контролировать. А теперь злишься, что контролируешь всё одна.
— Знаешь что, Хэмилтон?.. — я подошла к двери, открыла её и кивнула:
— На выход. А то сейчас вылетишь не только из бокса, но и из своего же расписания. Удачи на квалификации. Без меня.
Он смотрел на меня несколько секунд. Потом бросил короткое:
— Как скажешь, менеджер.
И вышел. Я захлопнула дверь.
Руки дрожали. Но не от страха. От того, что я не позволю больше никому делать из меня ту, кто просто рядом.
~
Квалификация прошла. Не идеально, не провально — третье место. Для Льюиса — почти катастрофа. Он молчал, проходя через боксы. А я даже не вышла его встречать.
Теперь я не та, что кидается к нему после каждого заезда. Я стояла у монитора с гарнитурой, сосредоточенно, безэмоционально. Менеджер. Только менеджер.
Он подошёл ближе, сбросив верх комбинезона.
Скользнул взглядом. Я почувствовала это кожей — как всегда.
Но не подняла глаз.
— Ты серьёзно будешь молчать? — бросил он.
— Я квалифицировался третьим, а твоя единственная эмоция — экран компьютера?
Я медленно повернулась, глядя ровно:
— Если хочешь услышать комментарии по времени круга — они у тебя на почте. Если хочешь личного утешения — спроси у подушки.
Он ухмыльнулся, но это была злая усмешка.
— Ты сама делаешь из нас проект, а потом удивляешься, почему я злюсь.
— Я не удивляюсь. Я просто теперь разговариваю с тобой только по делу.
— И что, теперь я как весь остальной паддок? Только по расписанию?
Я чуть склонила голову, подходя ближе.
Шепнула с ледяной мягкостью:
— Да. Только по расписанию. И не волнуйся — я его не переделаю. Даже если тебя что-то вдруг не устроит.
И ушла, оставив его на месте.
В ту ночь он не написал. И не пришёл. И я тоже — не думала о нём. Хотя... конечно, думала. Но не позволила себе показать это. Потому что пока он гонщик, я — его грёбаный менеджер.
Следующий день.
Я появилась в паддоке уверенно, как всегда.
Черная майка, подчёркивающая грудь, пуш-ап. Прямые серые брюки, идеально сидящие по фигуре. Каблуки от Saint Laurent — чёрные, лаковые. Локоны. Макияж, подчёркивающий глаза. Я — образ. Женщина, которая не склоняет голову.
Все оборачивались. Но я шла, не смотря ни на кого. Особенно на него.
Льюис стоял у своего болида, переговаривался с Джорджем и инженерами. На нём был гоночный комбинезон, но он, конечно, заметил меня. Взгляд — короткий, колючий, быстрый. Но я... даже не моргнула.
Я не подошла. Не пожелала удачи.
Не сказала ни слова. Я лишь передала через помощника распечатанный план медийной активности после гонки.
Сухо. Чётко. Профессионально.
Он поднял листок, прочитал пару строк... и я краем глаза уловила, как он сжал его в кулак.
Но не подошёл.
И я — тоже нет.
Он стартовал с третьего.
И впервые за долгое время — не посмотрел в сторону моего монитора.
А я — впервые — не кричала ему в гарнитуру ни слова. Ни поддержки. Ни холодной команды. Просто следила. Словно это был не он. А просто один из гонщиков.
Гонка только начинается.
А между нами — уже финиш.
Или только пит-стоп?
— "Льюис Хэмилтон пересекает финишную черту! Он выигрывает в Нидерландах!"
Трибуны взорвались криками.
Флаги, аплодисменты, дым и сирены.
Команда Mercedes прыгала от радости, кто-то уже бежал к пит-лейну с флагом, а я...
Я стояла ровно.
Не улыбнулась.
Не хлопнула в ладоши.
Я просто зафиксировала результат на планшете и сняла наушники.
Через полчаса он вернулся — весь в адреналине, в поту, с медалью, с бутылкой шампанского, как всегда — в эйфории победителя.
Но когда вошёл в моторхоум и увидел меня...
улыбка исчезла.
— Ты даже не посмотрела.
Я подняла взгляд.
— Я записала время. Поздравляю.
Он медленно подошёл, ближе, чем следовало.
— Ты действительно превращаешь всё в таблицы, да? Даже то, ради чего я выложился на трассе.
— Ты выложился ради победы. А не ради меня. Я сделала шаг в сторону, проходя мимо.
Он поймал меня за руку.
— Я хотел, чтобы ты увидела. Чтобы ты...
Я резко выдернула руку.
Глядя прямо:
— Я всё увидела, Хэмилтон. Увидела, как ты выигрываешь без меня. Так что... можешь теперь спокойно праздновать. Без меня тоже справишься, верно?
И вышла.
За спиной я слышала, как он не сказал ничего.
Даже не окликнул.
А потом, когда я села в машину и прикрыла глаза, поняла, что он всё равно выиграл.