6
Спустя две недели
Гран при Венгрия.
Я влетела в бокс Mercedes, будто собиралась устраивать разнос пресс-центру FIA.
Плевать, кто там, какие инженеры и камеры.
Если этот гений гонок решил снова поиграть в "я король", то пусть готовится к тому, что его корону сейчас раздавят каблуком.
Он стоял у своей машины, в комбинезоне, с наушниками на шее, болтал с Джорджем.
Даже не обернулся, когда я подошла.
Лишь скользнул взглядом, как будто я ему кофе принесла.
— Ты не охренел, Хэмилтон?!
— Привет, Рейвен. Ты как всегда драматична с утра, — сказал он спокойно, но уже с тем ленивым раздражением, которое только подливает масла в огонь.
— Драматична? — я кинула папку прямо ему под ноги. — Ты понимаешь, сколько ночей я просидела, составляя тебе это грёбаное расписание? Всё согласовано, выверено, идеально подогнано под тебя. А ты просто через ассистента заявляешь: "не нравится — переделать".
Ты вообще в своём уме?
— Я сказал, что не подойдёт. Всё слишком плотно.
— Ты сказал, что у тебя нет времени обсуждать. Так вот, Хэмилтон, если у тебя нет времени — решай сам, что есть, где быть и когда сидеть на интервью.
— Может, ты не в том настроении работать в Формуле-1, а? — он шагнул ближе, чуть с усмешкой, но в голосе уже прорезался лед. — Здесь все под давлением, но ты, похоже, решила устроить истерику в боксе.
Я даже не отступила.
— О, извини, я забыла, что у нас тут святой.
Великий гонщик, но такой хрупкий, что любое движение против его величественного эго — это уже истерика.
— Не перегибай, — прошипел он. —
— А ты не забывай, что ты не один на этом треке. Ты не бог. Ты просто мужчина в комбинезоне, который слишком долго верит, что вокруг все должны на цыпочках ходить, чтобы твоё настроение не сломалось.
Пауза.
Он смотрел прямо на меня.
И в этих глазах читалось только одно: он задет.
— Ты закончила?
— Да, — я бросила ещё один взгляд. — Закончу я в тот момент, когда ты начнёшь вести себя как взрослый, а не как разбалованный хрен с семикратным титулом и манией величия.
Я развернулась и пошла.
Не быстро. Не медленно.
С таким видом, будто если он сейчас рявкнет в спину — я вернусь и ударю.
И что-то подсказывает мне, он этого...
почти захотел.
Я даже не оглянулась.
Слышала, как кто-то из механиков прошептал:
— Жёстко.
А по мне — нормально.
Зато теперь ясно: если он хочет, чтобы я играла по его правилам, — пусть сначала научится вести себя не как бог на треке, а как человек в жизни.
Я вышла из бокса, сняла бейдж, перекинула его через плечо, села в ближайшее такси у выезда с трассы.
— В центр Будапешта, пожалуйста, — сказала водителю по-английски. — И не надо медленно.
Он кивнул. Я откинулась на спинку и выдохнула. Где-то в груди ещё стучала злость. Но уже — с удовольствием.
Я больше не в паддоке.
И пока он там, в наушниках, с графиком, который я должна была «переделать» —
я гуляю.
Солнце, мосты, старинные улочки.
Телефон в сумке, звук отключён.
Плевать, кто пишет.
Если Льюис захочет — сам догадается, где я.
Я зашла в кафе, заказала бокал розового вина и села у окна. Ноги на каблуках — скрещены, юбка чуть выше колена, волосы уже не в деловом пучке, а свободными волнами спадают на плечи.
И в этот момент — телефон вибрирует.
Имя на экране: Льюис.
Я подношу бокал к губам, усмехаюсь.
И не беру трубку.
Пусть подождёт.
Пусть попробует догнать.
Я гуляла по Будапешту с таким видом, будто он принадлежал мне.
Сняла пиджак, бросила его в сумку и зашла в первый бутик, где на витрине были туфли, в которых можно было уничтожить чьё-то эго одним шагом.
Идеально.
Продавец заговорил по-венгерски, но я мягко улыбнулась:
— Let's keep it international, shall we?
Он тут же перешёл на английский.
Пока я мерила туфли, он сыпал комплиментами.
Глаза на мне, улыбка до ушей.
И всё бы хорошо...
Если бы перед глазами не всплывал он.
Его взгляд.
Его тон.
"Не перегибай."
Ах, Льюис. Я бы перегнула тебя — через колено.
Следом — ещё один магазин.
Короткое белое платье.
Очки в стиле «у меня всё под контролем».
Серьги — блестящие и вызывающие.
И сумка. Красная.
Потому что сегодня — я.
Я заказала себе кофе на вынос, села на скамейку у набережной и пролистала телефон.
Три сообщения от него.
– Ты где?
– Серьёзно, Рейвен?
– Вернись, если закончила шоу.
Я усмехнулась.
Сделала фото — туфли, кофе, ноги на фоне старинного фасада.
Отправила.
Без подписи. Без слов.
И снова — тишина.
Пауза, в которой он точно швыряет что-то в стену.
Тем временем я зашла ещё в один магазин.
Купила кожаную юбку, которую никогда не надела бы на трек.
Но на вечер? Почему бы и нет.
Сумки звенели в руках, волосы развевались по плечам, и когда я проходила мимо уличного музыканта — он заиграл что-то удивительно точное. Как будто знал:
Сегодня я не просто красивая.
Сегодня я — его проблема.
В отель я вернулась только к вечеру.
На часах — почти девять.
В руках — три пакета, сумка через плечо, очки всё ещё на носу, хотя солнце уже село.
Консьерж узнал меня сразу и чуть не выпрыгнул из-за стойки:
— Добрый вечер, мисс Гордеева!
— Очень добрый, — ответила я, даже не остановившись.
Холл был почти пуст.
Кроме одного человека.
Льюис сидел в кресле у лифтов, нога на ногу, капюшон на голове, руки сцеплены в замок, а взгляд — такой, будто он ментально разобрал меня на запчасти.
— Насыщенный день, да? — выдал он тихо, когда я подошла ближе.
Я даже не обернулась сразу.
Сняла очки.
Медленно повернула голову.
— А ты что, решил сменить питбокс на вахту у дверей?
— Я отменил ужин.
— Плохо спланировал. Тебе бы менеджера нормального.
— Ты сбежала.
— Я пошла дышать. А ты вёл себя как...
Я остановилась.
Улыбнулась.
— ...как ты всегда себя и ведёшь, Хэмилтон.
Он встал. Медленно.
Рост. Спина. Плечи. Всё напряжено.
— И ты решила просто исчезнуть?
Я шагнула ближе.
Провела пальцем по ручке одного из пакетов — там туфли.
— Я решила, что моя психика и новые каблуки — важнее твоего проклятого расписания.
И знаешь что? Я была права.
Мы стояли почти вплотную.
Он сжал челюсть.
— И что теперь?
Я склонила голову, будто задумалась.
— Теперь... я иду в номер.
Снимаю это платье.
И примеряю всё, что купила.
Без тебя.
Развернулась и направилась к лифту, щёлкнув каблуками.
На полпути обернулась через плечо.
— Если передумаешь быть самовлюблённым придурком — стучи. У тебя есть 10 минут.
Потом я ложусь спать. С маской.
И в новых серёжках.
Лифт открылся.
Я вошла.
Он остался стоять.
А я...
Я знала, что через пять минут в дверь кто-то постучит.
Прошло семь минут.
Я сняла туфли. Разложила пакеты по полу.
Достала белую ночную рубашку — тонкую, как воздух. Сделала себе чай, хотя хотелось вина.
И надела маску — ту самую, которая пахнет розами и победой.
На восьмой минуте —
тук-тук.
Я не удивилась.
Просто сделала глоток и открыла дверь.
Он стоял там.
Всё в том же чёрном худи.
Только лицо — не то.
Без насмешки.
Без короны.
Просто... он.
— У тебя ещё остались две минуты, — я наклонила голову. — Будешь пить чай?
— Ты злая, — тихо сказал он, входя.
— А ты самоуверенный.
— Ты не предупредила.
— А ты никогда не спрашиваешь.
Дверь захлопнулась за ним.
Он стоял в центре комнаты, оглядывая пакеты.
— Ты обошла весь город?
— Почти.
— Ты выглядишь...
Он замолчал.
Я усмехнулась.
— Лучше, чем та Рейвен, которая сегодня чуть не ударила тебя папкой по шлему?
Он сел на край кровати.
Опустил голову.
— Я перегнул.
— Ты всегда перегибаешь.
Пауза.
Он посмотрел на меня.
— Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Тогда не выживай меня.
— Я не умею...
Он замолчал.
Я подняла бровь.
— Чего? Работать с женщинами, которые не сгибаются?
— С женщинами, которым я не безразличен.
Сердце дернулось.
Он сказал это не как игрок.
Не как Хэмилтон.
А просто... как Льюис.
Я подошла ближе.
Встала перед ним.
— Это не отменяет твоего поведения.
— Знаю.
— И не значит, что я всё забуду.
— Я не прошу. Только... останься.
Я смотрела на него несколько секунд.
И впервые за день — не злилась.
Я просто положила ладонь ему на щёку.
Он закрыл глаза на секунду, как будто только этого и ждал.
— У тебя всё ещё одна минута.
— На что?
— Чтобы переодеться, извиниться и перестать вести себя как чёртов принц.
— А если я останусь собой?
Я наклонилась ближе.
Шепнула у его уха:
— Тогда ложись в ногах. Как пёс. Я разрешаю.
Он рассмеялся. Глухо, низко.
И я знала: он не сдастся сразу.
Но он уже начал. С меня.
С этой комнаты. С этой минуты.
~
Я проснулась от лёгкого звука.
Поворачиваюсь — Льюиса в постели нет.
Только запах его парфюма ещё остался на подушке. Тихо гудит кофемашина в углу номера. И на столе — бумажный стакан с кофе. Под ним записка:
«Ты всё равно злая, но красивая.
Увидимся на треке.
– L»
Я улыбнулась. Сдержанно. Почти строго. Но всё же.
Уже через полтора часа я была в паддоке.
Белая блузка, чёрные очки, волосы собраны в хвост. Уверенная походка, ни одного лишнего взгляда — как всегда.
Но вот он — Льюис. В своём комбинезоне. Наушники. И... он смотрит на меня.
Не как обычно. Не как на подчинённую.
Не как на проблему.
Как на женщину. Свою.
Подходит ближе. Все вокруг — инженеры, Джордж, даже Тото — словно замирают.
Он делает шаг ко мне.
— Доброе утро. — Говорит вслух. Чтобы все слышали.
— Утро, — спокойно отвечаю.
Он улыбается.
— Ты сегодня едешь со мной на стартовую решётку?
— Это моя работа, не забыл?
— Нет. Но сегодня я хочу, чтобы ты была рядом. Просто... была.
Я секунду смотрю на него.
И отвечаю коротко, по губам:
— Тогда выиграй эту гонку. Без истерик.
Он хмыкает.
— Если ты на питлейне — я спокоен.
— Ты говоришь это, пока ещё не закричал в радио, что "машина не слушается".
— А ты вечно уверенная, пока кофе не подадут в неправильной кружке.
Мы оба улыбаемся. Но в этих подколах уже нет злости. В них — что-то новое. Что-то, что видят все. И те, кто раньше считал меня "очередной помощницей". И те, кто теперь шепчется:
"Она ему нравится. Настоящая."
На стартовой решётке он повернулся ко мне, перед тем как надеть шлем.
— Если выиграю — ты ужин готовишь.
— Если проиграешь — неделю молчишь.
— Тогда точно выиграю.
Он подмигнул.
И пошёл к машине.
А я осталась стоять, скрестив руки.
Ветер развевал мои волосы, а голос диктора заполнял весь паддок.
Но внутри было только одно чувство:
Сегодня он мой.
Даже если узнает об этом весь мир.
~
Гонка подошла к концу.
И когда клетчатый флаг взмыл в воздух, я уже знала результат.
Второй.
Он пришёл вторым.
И если бы это был кто-то другой — он бы сиял.
Но это Хэмилтон.
Для него второе место — почти как падение.
Я стояла у выхода с питлейна, в руках — планшет, но уже выключенный.
В голове — таблица, интервью, обязательства, график.
А в груди — чёрт знает что.
Он вылез из машины.
Снял шлем.
И взглядом сразу нашёл меня.
Не тренера.
Не Тото.
Меня.
Я не улыбалась.
Он тоже.
Но мы оба знали — это уже не игра.
Минут через двадцать он вернулся в моторхоум.
Мокрый, злой, на взводе.
Толпа внизу орала имя победителя, а он стянул верхнюю часть комбинезона и кинул на стул.
— Второй.
— Вижу, — ответила я сухо.
— Должен был быть первым.
— Ну, бывает.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я просто не вижу трагедии в том, что ты не раздавил всех сегодня.
Он резко подошёл ближе.
— Ты вообще понимаешь, что для меня это значит?
— Понимаю. Ты Льюис Хэмилтон. Ты не терпишь быть вторым. Ты бесишься. Орёшь. Хочешь исчезнуть.
Пауза.
— Только вот сегодня...
Я шагнула ближе.
— ...ты пришёл вторым.
И всё равно первым нашёл взглядом меня.
Он смотрел.
Молча.
Сжав кулаки.
— Ты снова меня бесишь, — выдохнул он.
— Ты меня тоже.
— Я хочу сорвать с тебя эту блузку.
— Я хочу, чтобы ты хоть раз признал, что я важнее твоего результата.
Он медленно провёл рукой по моим волосам.
Губы дрогнули.
— Может, ты уже давно это знаешь?
— А может, тебе просто стоит сказать это вслух.
— И если скажу?
— Тогда...
Я подошла ближе.
— ...я дам тебе второй шанс. На ужин. Только без гоночных истерик.
Он рассмеялся.
И тут, не дожидаясь пафоса, камер, репортёров — поцеловал меня. Прямо там.
В моторхоуме. С жадностью.
Как будто не финишировал вторым, а наконец пришёл туда, куда должен был — ко мне.
Я осталась в моторхоуме, пока он ушёл на пресс-конференцию. Сидела на диване, скрестив ноги, крутила в пальцах резинку для волос и смотрела, как в телефон сыпятся уведомления.
Они просто взрываются.
"Это она?!"
"Кто эта девушка с Хэмилтоном?"
"Льюис только что поцеловал свою менеджерку???"
"New power couple in F1?"
Даже Mercedes F1 ничего не написали — но уже всё ясно. Фото с камеры позади моторхоума — чёткое. Он держит меня за талию. Я тянусь к нему. И этот поцелуй...
Не как "между делом".
А как "теперь всё будет иначе."
Тем временем — интервью.
На экране — он. Всё такой же красивый. Косички убраны назад, глаза серьёзные.
Комбинезон расстёгнут, микрофоны — направлены в лицо.
— Льюис, поздравляем со вторым местом! Но публика больше обсуждает не финиш, а... момент в моторхоуме. Комментарии?
Он смотрит прямо.
Молчит.
Потом чуть улыбается. Тот самый взгляд, который знает: все всё видели.
— Знаете, — медленно говорит он. — Иногда ты выигрываешь не гонку... а человека.
И это важнее. Особенно, если она сложнее любого поворота на трассе.
Журналисты ошалели. Кто-то ахнул.
Кто-то сразу схватился за телефон.
А он просто кивнул:
— Да. Это она.
И нет — я не жалею, что все узнали.
Я смотрела трансляцию, не двигаясь.
Внутри что-то сжалось. Он реально это сказал. Публично. Не прятался. Не отрицал.
Назвал. Меня.
Через минуту — вход.
Он открывает дверь моторхоума, заходит, снимает кепку.
Смотрит на меня.
— Ты это видел? — спрашиваю спокойно.
Он кивает.
— Видел.
— И ты правда...
Он подходит ближе.
Целует меня в лоб.
Шепчет:
— Всё. Сказал. Вслух. Теперь ты.
Я кладу руки на его грудь.
Смотрю в глаза.
— Я останусь.
Но если ты хоть раз попытаешься снова перечеркнуть меня ради своего эго...
Он перебивает, усмехаясь:
— Тогда ты снова сорвёшь мне расписание и уничтожишь в прямом эфире?
— Нет.
Я отступаю на шаг.
— Тогда я сделаю хуже.
Я уйду молча. И ты меня больше не найдёшь.
Он резко тянет меня обратно к себе, держит крепко.
— Тогда мне придётся... держаться за тебя до финиша сезона.
— Лучше — до конца. Без флагов. Без тормозов.
~
Мы ехали по ночному Будапешту.
Огни города отражались в лобовом стекле.
Он был за рулём, руки уверенно лежали на кожаном руле, а я сидела рядом, закинув ногу на ногу, играя с застёжкой на сумочке.
— Куда мы едем?
— Сюрприз.
— С тобой каждый день как сюрприз. То ты орёшь, то целуешь.
Он усмехнулся.
В машине заиграла песня.
Секунда, две — и я напряглась.
Тот бит. Тот голос.
Christina Aguilera — Pipe.
— О, я обожаю эту песню, — прошептала я.
Как только начался куплет мужским голосом, он потянулся и переключил трек.
Я моргнула.
— Что это было?
— Просто не в тему.
— В смысле "не в тему"? Это идеальный вайб.
Я взяла телефон, быстро нашла песню и включила снова. Музыка пошла из колонок.
И тут — тот самый голос. Низкий, уверенный, ритмичный.
Я медленно повернулась к нему.
Он делал вид, что сосредоточен на дороге.
Но я уже не смотрела в окно.
Я смотрела на него.
— Ты серьёзно думал, что я не узнаю твой голос?
Он сжал руль чуть крепче.
Но не ответил.
— XNDA... — повторила я. — Это ты.
— ...
— Никто не знает, да?
Он глубоко выдохнул.
— Не должен был никто знать.
— Зачем ты скрывал?
— Потому что это... другое. Это не трек. Это часть меня, которую я держал при себе. Без камер. Без мнений. Без шума.
Я замолчала на секунду.
Музыка всё ещё играла, и его голос — прямо в моей груди.
— А мне... — я наклонилась ближе. — ...ты не можешь спрятать себя. Ни под капюшоном, ни под псевдонимом.
Он остановил машину на красный свет.
Повернулся ко мне.
Глаза в глаза.
— Скажи только одно, — прошептала я. — Ты написал это о ком-то?
Он смотрел. Долго.
Молча. Потом наклонился ближе, почти касаясь губами моего уха:
— Нет. Но если бы писал сейчас... это была бы ты.
Мы подъехали к ресторану.
Старинное здание с огромными арками, виноградные лозы, плетущиеся по стенам, золотой свет из окон.
Внутри — камерно, тепло и очень... интимно.
Льюис заглушил мотор.
Я уже потянулась к двери, но он схватил меня за запястье.
— Ты уверена, что хочешь, чтобы люди продолжали говорить?
— Люди говорят даже, когда ты просто дышишь, Хэмилтон. А мы всего лишь поужинаем.
Он усмехнулся. Я вышла первой.
На мне — чёрное облегающее платье с открытой спиной и тонкими бретельками, волосы в локонах, алые губы.
Я знала, как я выгляжу.
И знала, что он это знает.
Внутри нам сразу выделили стол у окна.
Пресса сюда не добиралась — место было слишком "закрытое".
Льюис снял куртку и остался в белой рубашке с короткими рукавами, слегка расстёгнутой.
Часы на запястье, серьги блестят, а взгляд — только на меня.
— Ты закажешь вино? — спросила я, пролистывая меню.
— Ты мне не разрешишь пить много.
— А ты любишь, когда тебя ограничивают?
— Только если это ты. И если не в работе.
Я посмотрела на него поверх меню.
— Хочешь, я снова устрою тебе график, где каждый час расписан?
— Нет.
Он наклонился ближе.
— Я хочу, чтобы ты устроила мне ночь без расписания. Только ты и всё, что вздумается.
Я вздохнула.
— Ты невозможен.
— Зато ты хочешь невозможного.
На секунду — тишина.
Потом официант подошёл. Мы сделали заказ, и снова остались вдвоём.
— Почему ты всё ещё рядом, Рейвен? — вдруг спросил он.
Без иронии. Без маски.
— Потому что ты всё ещё пытаешься. Даже когда бесишь. Даже когда делаешь больно. Даже когда молчишь.
— А если я снова закроюсь?
— Тогда я снова включу Pipe. Прямо в паддоке. Громко.
Он рассмеялся.
Но в этом смехе — страх и благодарность.
— Ты не такая, как все.
— Ты говорил это каждой?
— Нет. Только тебе. И то — чертовски поздно.
Я сделала глоток вина.
— Ничего. Ты ещё наверстаешь.
— Обещаешь?
Я посмотрела на него.
— Обещаю. Но только если после ужина ты поедешь не в свой пентхаус, а...
Он наклонился ближе.
— А куда?
Я улыбнулась.
— В мой. Сегодня ты — в моём расписании.