3
Вечером Монако становилось ещё более театральным. Огни, мягкие тени, сверкающие машины, разговоры на французском и итальянском, бокалы, бриллианты — всё казалось частью спектакля. Но когда я вышла из комнаты, в этом спектакле появилась главная героиня.
На мне было короткое красное платье, идеально сидящее по фигуре. Плотный бархат, открытые плечи, вырез на спине. Каблуки — в тон. Волосы — лёгкие локоны, уложенные, будто небрежно, но идеально.
Губы — оттенок вина.
Взгляд — холодный.
Я знала, как я выгляжу. И я знала, что он это увидит первым.
И он увидел.
Льюис стоял у выхода в строгом чёрном костюме, галстук идеально завязан, волосы аккуратные, серьёзное лицо.
Но когда он посмотрел на меня — его выражение изменилось.
Секунда тишины.
— Ты же понимаешь, — сказал он тихо, — что теперь все подумают, что ты не просто менеджер.
Я подошла ближе, склонив голову.
— Если я всегда буду ездить с тобой — все инвесторы захотят с тобой работать.
Пауза.
— Это выгодно. Согласись.
Он усмехнулся, медленно провёл взглядом по всему образу.
— Это уже не работа. Это — угроза национальной стабильности.
— Только если кто-то не умеет держать себя в руках, — бросила я спокойно, проходя мимо.
~
Ужин проходил на крыше одного из самых дорогих отелей Монако. Панорамный вид, мягкий свет, свечи, французские акценты, и очень много дорогих мужчин в очень дорогих костюмах.
Мы сели рядом. Он — ближе, чем нужно. Я чувствовала тепло его руки, когда он поправлял галстук.
Инвесторы смотрели на нас с явным интересом. Один из них — француз лет пятидесяти — даже спросил:
— Мадемуазель, вы из команды или... немного больше?
Я взяла бокал и улыбнулась вежливо.
— Я та, кто делает невозможное возможным. Что бы вы под этим ни имели в виду.
Они засмеялись. Льюис бросил взгляд вбок — между раздражением и восхищением.
Потом наклонился ко мне и прошептал:
— Это было дерзко.
— Это было нужно. Я не буду сидеть тихо, пока на меня смотрят, как на аксессуар.
— Поверь, никто так не смотрит.
Я скользнула взглядом по его губам. На секунду. Он это заметил.
— Может быть, ты прав. Может, они думают, что ты — мой.
Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула.
— А ты бы хотела?
Я сделала глоток вина.
— Я хотела бы, чтобы ты сначала выучил график на завтра. А потом — посмотрим.
Он засмеялся. Глубоко, низко, и очень по-мужски.
И в этот момент я точно знала:
Сейчас мы выглядим не как пилот и менеджер. А как пара. Опасная. Яркая. И слишком реальная.
— Ты слишком спокойно держишься для человека, на которого смотрят все женщины за этим столом, — прошептала я, откинувшись на спинку кресла.
Он скосил взгляд и чуть улыбнулся:
— Может, потому что единственная, на кого я хочу смотреть, сидит рядом и делает вид, что ей всё равно.
Я повернула голову, и наши взгляды встретились.
— Я не делаю вид. Мне действительно всё равно, сколько на тебе костюм.
Пауза.
— Но твой галстук я бы перевязала. Потуже.
Он рассмеялся.
— Насилие в публичных местах. Так и знала, что ты не такая спокойная, как прикидываешься.
— А ты не такой неприступный, как хочешь казаться.
Он сделал глоток вина и слегка наклонился ко мне.
— Я всегда был неприступным. Просто ты — как айсберг. Я подплываю ближе, а ты — холоднее.
Я усмехнулась:
— Потому что ты плыл ко мне на яхте с шампанским. Нужно было с характером.
— Так вот он я.
Он подался ближе, почти касаясь губами моего уха.
— Вопрос в том, сколько ты ещё выдержишь, прежде чем сдать позиции.
Я повернулась к нему, спокойно.
— А ты думаешь, я вообще собиралась сдаваться?
— Думаю, ты хочешь. Просто боишься, что будет дальше.
Я опёрлась локтем на стол, склонив голову.
— А что будет дальше, Хэмилтон? Ты уволишь меня, потому что я не подпрыгнула после комплимента?
Он усмехнулся, поправил галстук — почти лениво.
— Нет. Я, скорее, буду каждое утро подливать тебе кофе и медленно сводить с ума. Системно.
— Жаль, — пожала я плечами. — Я предпочитаю действия, а не обещания.
Пауза.
— Но кофе можешь пробовать. Только не забудь: если обожжёшься — сам виноват.
Он замолчал, изучая меня глазами. Потом сказал чуть тише, почти интимно:
— Ты даже не представляешь, как красиво ты выглядишь, когда угрожаешь.
— А ты даже не представляешь, как близко сейчас сидишь, чтобы не услышать мою цену.
— Ты продаёшься?
Я холодно улыбнулась:
— Я — нет. Но если хочешь получить — придётся заслужить.
Смех, разговоры, лёгкий джаз.
Всё вокруг было фоновой музыкой к нашей игре. Они могли думать, что мы флиртуем.
Они могли думать, что мы пара.
Но никто из них не понимал главного:
Мы оба — охотники.
И пока никто не собирался сдаваться.
— Месье Хэмилтон, мадемуазель! — раздался вежливый голос с французским акцентом. — Фото для партнёров. Сюда, пожалуйста.
Я хотела было шагнуть в сторону, но Льюис уже положил руку мне на талию. Легко, уверенно, будто это было самым естественным движением в мире.
Я почувствовала его тепло сквозь тонкую ткань платья. Его ладонь — большая, крепкая, горячая.
И... слишком близко.
Мы встали перед фоном с логотипами. Камеры щёлкали. Флеши мигали. Вокруг — лёгкий гул.
— Улыбнитесь, — сказал фотограф.
Льюис улыбнулся. Спокойно. Беззаботно. И прижал меня ближе.
Не резко. Не грубо. Но именно так, чтобы все поняли — это не просто деловой жест.
Мои глаза чуть сузились.
Я наклонилась к нему и прошептала в угол его рта:
— Осторожно, Хэмилтон. Если ты прижмёшь меня ещё ближе, люди подумают, что я твоя награда за подиум.
Он усмехнулся, не отпуская.
— А если ты ещё раз так прошепчешь — подиумом стану я.
— Тогда держись крепче. Я высоко не поднимаю тех, кто не умеет играть по правилам.
Он слегка наклонил голову к моему уху:
— А ты точно не хочешь нарушить хотя бы одно?
Я повернула голову к камере и, не глядя на него, ответила:
— Я нарушаю только те правила, которые сама установила. И ты пока — не одно из них.
Щёлк.
Фотография готова.
Он убрал руку, но тепло осталось.
И взгляд — тот самый. Глубокий, сосредоточенный, как у гонщика перед стартом.
Он не сказал ничего.
Но я чувствовала: он ждёт.
Когда я всё-таки подойду к грани... и шагну.
~
Ночь в Монако пахла тёплым камнем, морской солью и чем-то... слишком близким.
Дверь пентхауса захлопнулась за нами с глухим щелчком.
Он молчал. Я молчала.
Роско даже не выбежал нас встречать — будто понял: сейчас лучше не мешать.
Я сняла каблуки молча, прошла вглубь квартиры, чувствуя его взгляд на своей спине.
Ткань платья скользила по коже. Тишина казалась слишком громкой.
Я остановилась.
Поставила туфли у стены.
И сказала тихо:
— Хватит.
Он знал, о чём я.
Паузы больше не будет.
Он подошёл. Медленно. Но с той самой хищной точностью. Я обернулась — и он схватил меня. Грубо. Уверенно. Почти срывая дыхание. Руки — на талии, на спине, пальцы сжимаются в ткань. Его рот — на моих губах. Жадно, резко, как будто он держался весь этот вечер только ради этого момента.
Я ответила. Не нежно — яростно.
Зарылась пальцами в его косички. Потянула. Он застонал в губы. Я слышала, как он выругался — глухо, низко, английским шёпотом. Почувствовала, как его тело напряглось, как одна рука скользнула ниже, крепче.
И больше не было ни Монако, ни инвесторов, ни статуса.
Была только мы.
Его горячее дыхание у шеи. Моя спина — к стене. Его ладони — на моей коже.
Он прошептал:
— Ты доводишь меня. Я не могу больше.
Я схватила его за ворот рубашки и прошептала в ответ:
— Тогда не пытайся.
— Уже поздно, — выдохнул он.
Платье соскользнуло по бедру.
Рубашка была расстёгнута неаккуратно, почти со злостью.
Я запомню этот момент — как он смотрел на меня, будто хотел запомнить каждую линию, каждый миллиметр.
И когда он прошептал:
— Ты знала, что всё к этому идёт...
Я ответила только одно:
— Я надеялась, что ты дойдёшь до конца.
И он дошёл.
Он был жадным.
Не вульгарно — по-мужски, по-настоящему.
Как будто слишком долго держал себя в руках.
Как будто теперь хотел доказать, что знает каждую мою границу — и всё равно собирается их пересечь.
— Разденься, — выдохнул он, голос низкий, охрипший.
Я посмотрела ему в глаза.
Спокойно. Уверенно.
Но медленно спустила бретель.
Он наблюдал. Не моргая.
И в какой-то момент шагнул вперёд, схватил за талию и развернул к себе.
— Медленно, а? — прошептал у самой шеи. — Провоцируешь?
— Это ты начал, Хэмилтон.
Он усмехнулся. Губы коснулись ключицы.
— Я начал, потому что ты изводишь меня каждый день. Своими правилами. Свойм контролем.
Он провёл рукой по бедру.
— А сейчас — моя очередь.
Я не ответила. Только обвила руками его шею, чуть царапнула затылок.
Он застонал — тихо, низко.
И на этом его терпение закончилось.
Меня подняли на руки — резко, как будто я ничего не весила.
Он шептал короткие, рваные слова:
— Не думай.
— Просто чувствуй.
— Скажи мне, если будет слишком.
Но не было "слишком".
Было жарко. Резко. Без тормозов.
Он двигался с силой, сдержанно, но так, будто хотел, чтобы я никогда не забыла это ощущение. Пальцы сжимались на бёдрах, губы оставляли следы на шее. Он не спрашивал, чего я хочу. Он чувствовал. Каждую реакцию. Каждый выдох. Каждый стон.
И даже когда был груб — он знал, как не перейти ту грань, после которой становится больно.
Он знал, как быть резким... но не жестоким.
Как в гонке — до предела, но не за край.
— Чёрт, ты сводишь меня с ума, — прошептал он в темноту. — Я никогда... ни с кем...
Я закрыла глаза и выдохнула в его плечо:
— Заткнись. Просто... не останавливайся.
Он только сильнее прижал меня к себе.
И ночь сгорела вместе с нами.
~
Я проснулась первой.
Тело ныло приятно, но лениво. Простыня — сброшена, на коже ещё тепло его рук.
Комната наполовину в тени, за окном голубое утро Монако.
Он спал на животе, косички в разные стороны, лицо спокойно, дыхание ровное.
Идеальный момент, чтобы уйти... но я не двинулась.
Я просто посмотрела на него.
Грудь, плечи, спина — тату, чёткие линии, следы моих ногтей.
На полу — моя красная ткань, его рубашка, галстук, брюки. Всё вперемешку.
И тишина.
Та самая тишина, в которой не было неловкости. Только... удовлетворённое спокойствие.
Я медленно поднялась, не накрываясь, прошла к окну и встала на свет.
Он шевельнулся.
— Ты голая, — хрипло пробормотал он, не открывая глаз.
— У тебя хорошее зрение для сонного.
Он развернулся на бок, приподнявшись на локте. Глаза медленно скользнули по моему телу.
— Рыжих девочек у меня в постели ещё не было.
Я обернулась к нему.
Подняла бровь.
— Ты слегка охренел, Хэмилтон.
Он усмехнулся.
— Это был комплимент, если что. Ты... чертовски красивая. Даже под утренним светом. Без фильтров и всего этого.
— Мы просто сбросили напряжение, — сказала я спокойно, проходя к креслу. — Устали, перегрелись, выдохнули. Бывает.
Он снова лёг на спину, руки за голову.
— М-м, «выдохнули». Интересная формулировка. Особенно учитывая, как ты стонала, когда я...
— Ещё одно слово — и я выкину тебя с балкона, — перебила я, не глядя.
Он рассмеялся.
— Ты не из тех, кто теряет контроль. Даже когда... ну, теряешь его.
Я взяла его рубашку с пола и накинула на плечи.
— Не усложняй. Это не было ошибкой. Просто... момент.
Пауза.
— Но я не против его повторить. Когда обстоятельства снова будут подходящими.
Он приподнялся.
— А если они наступят сегодня вечером?
Я бросила через плечо:
— Тогда не опаздывай на встречи.
Потому что если я распечатаю твоё расписание — ты не встанешь до утра. И не потому что устал, а потому что я не дам тебе выспаться.
Пауза.
— И не в том смысле, который тебе нравится.
Он выругался себе под нос и упал обратно на подушку.
— Чёрт, Рейвен...
— Привыкай, — ответила я и ушла в душ.
Утро пролетело как всегда.
Репетиции, короткие интервью, медиа-блок, встреча с командой — всё по плану.
Я снова была в своём образе: белая рубашка, прямые черные брюки, волосы собраны в гладкий хвост, лицо — сосредоточенное, спокойное.
Никаких следов того, что ночью я была под ним, царапала его спину и шептала в ухо, чтобы он не останавливался.
Он же...
Он был в белой облегающей футболке и светлых джинсах. Кепка, часы, браслет — всё, как обычно.
Только взгляд... чуть теплее. Чуть дольше. И слишком прямой.
К полудню мы сидели в лаунж-зоне на крыше отеля. Пауза между встречами.
Я листала планшет, проверяя расписание. Он молчал, попивая воду.
Вокруг были люди — но на расстоянии. Пресс-атташе, кто-то из команды, ассистент, но никто близко.
Он откинулся на спинку дивана, закинул одну руку за голову. А второй — спокойно положил ладонь мне на бедро.
Не резко. Не демонстративно.
Как будто это так... естественно.
Мои пальцы остановились на экране.
Он не смотрел на меня.
Просто держал руку.
Тепло. Уверенно.
Прошло три секунды.
Пять.
Семь.
Я медленно убрала его руку. Не отдёрнула — взяла за запястье, подняла и аккуратно вернула на его колено.
— Руки при себе, Хэмилтон, — прошептала я, не глядя.
Он усмехнулся, не двигаясь.
— Ты не возражала.
— Я не мешала. Это не значит, что позволяла.
Он повернул ко мне голову.
— Ты не против, чтобы я был ближе.
Я скользнула по нему взглядом. Медленно.
Потом усмехнулась — холодно, тонко.
— Хэмилтон, не путай секс с привязанностью. То, что ты вчера был во мне, не значит, что теперь можешь меня трогать при свете дня, как будто я твоя девочка с пит-лейна.
Он замер.
Щёлк. Попал.
Но даже это его не остановило.
— А ты, значит, из тех, кто гасит пожар и делает вид, что дома не было?
Я повернулась к нему. Близко.
И прошептала в губы:
— Нет, я просто из тех, кто оставляет мужчин с мыслями о повторе. А потом заставляет долго ждать.
Он выдохнул, тихо.
Почти рассмеялся.
— Ты сведёшь меня с ума.
— Надеюсь, не раньше, чем следующий брифинг. Там снова журналисты. Постарайся не смотреть на меня, как на воспоминание.
Он прикрыл глаза и откинул голову назад:
— Чёрт. Ты — самая опасная женщина, с которой я спал.
Я встала, собрав планшет.
— Исправление: спал один раз. Остальное — будет зависеть от твоего поведения.
И пошла прочь.
Не оглядываясь.
Зная, что он смотрит.
~
Закрытая вечеринка проходила в частной резиденции на склоне холма, утопающей в зелени и свете свечей.
Гостям заранее прислали дресс-код — «элегантная драма».
Для меня это звучало почти как вызов.
На мне было платье. Чёрное, как полночь. Длинное, с открытой спиной, высоким разрезом и тонкими лентами на плечах, которые будто держали всё на грани срыва.
Туфли — на игле.
Губы — тёмные.
Волосы — гладкие, идеально блестящие, собранные в строгий узел.
Шея — открыта.
Взгляд — стеклянно-холодный.
Я знала: я выгляжу так, будто могу не просто войти в комнату — взорвать её.
И я знала, что он это почувствует первым.
Льюис появился чуть позже. В классическом костюме, безупречно сидящем на плечах. Косички — аккуратно собраны. Запястья сверкают браслетами, взгляд — тёмный, спокойный.
Но как только он увидел меня — остановился.
Ровно на секунду.
Я уловила это. И этого было достаточно.
Мы подошли друг к другу. Не торопясь.
Как всегда — без слов.
Пока он не склонился ближе:
— Ты хочешь меня убить, да?
— Нет. Просто напомнить, чего ты можешь не увидеть пару дней.
Он отстранился чуть.
— Что?
Я поправила ленту на плече, как будто между делом:
— Завтра утром лечу в Москву.
Пауза.
— Нужно подписать один контракт и провести встречу. Вернусь через пару дней.
Он не отреагировал сразу. Только взял бокал с подноса и сказал тихо:
— И ты решила сказать об этом... сейчас?
— А когда ещё? Мы же всё равно не... пара, верно?
Он прищурился.
— Очень смешно. Я в это время буду в Бельгии. Гран-при. Жёсткий уикенд. Много медиа.
Пауза.
— То есть мы даже не увидимся до конца недели?
Я сделала глоток шампанского.
— Ты справишься, Хэмилтон. Я верю в тебя.
Пауза.
— И если будешь скучать — представь, как я выглядела сегодня. Без платья.
Он сквозь зубы усмехнулся.
— Ты жестокая.
— Ты избалованный.
— А ты знаешь, что говоришь это именно тому, кто был внутри тебя меньше суток назад?
Я склонила голову ближе, почти касаясь губами его уха.
— А ты знаешь, что ты слишком громко напоминаешь о вещах, которые другие мужчины обычно вспоминают с благодарностью, а не с претензией?
Он выдохнул, глядя на меня почти яростно. Почти восхищённо.
— Вернёшься — ты моя.
— Вернусь — посмотрим, заслужишь ли ещё раз.
Я собиралась уйти. Сделала три шага. Он догнал. Поймал за запястье — не резко, но с силой, которая не оставляла пространства для иллюзий.
— Не уходи, как будто между нами ничего не было.
Я повернулась.
Медленно. Встретилась с его взглядом.
— А между нами и не было ничего.
— Правда? — его голос стал тише, хриплый. — Значит, ты просто спишь с клиентами?
Я сузила глаза.
— А ты, значит, считаешь, что один раз в постели даёт тебе право трогать меня, когда хочешь?
Он шагнул ближе.
— Это не было просто разом. Ты это знаешь.
— Знаю, что ты привыкаешь, когда женщины растворяются в тебе. А я — не растворяюсь. Я помню, кто я. Даже в постели. Даже под тобой.
Его челюсть напряглась.
— Не притворяйся. Ты была с той же яростью, что и я. Ты кричала моё имя, когда...
— Не смей говорить со мной так. — Я подошла почти вплотную. — Ты думаешь, это власть? Думаешь, если ты был во мне, я теперь стану твоей?
— Нет, — он ухмыльнулся, — но ты себя обманываешь. Твоя проблема не в холоде. А в том, что ты боишься: если дашь себе слабость — тебя больше никто не сможет контролировать. Даже ты сама.
— А твоя проблема в том, что ты привык быть первым. На трассе, в постели, в голове.
Пауза.
— А я — не та, кто будет тебя аплодировать за технику и размер.
Он молча смотрел. Напряжённо. Опасно.
— Знаешь, что сейчас бесит больше всего?
— Что?
— Что я всё равно хочу тебя. Даже когда ты злишься. Даже когда ты рвёшь меня словами.
Пауза.
— Я хочу тебя так, что готов трахнуть прямо здесь. На этой чёртовой вечеринке. На этом стеклянном столе. Просто чтобы ты снова забыла, как ты всё контролируешь.
Я прикусила губу. Жёстко.
— Смешно. А я как раз думала, что хочу то же самое.
— Правда?
Я подошла ближе. Почти губами к его щеке.
— Но проблема в том, Льюис... что если ты меня сейчас трахнешь, ты влюбишься.
Пауза.
— А я не уверена, что ты выдержишь.
Он выдохнул, как будто его ударили. Но не отступил.
— Тогда иди.
— Уже иду.
— И знай, — прошептал он, — когда ты вернёшься из России, я не буду таким милым. Я возьму то, что хочу. Грубее. Глубже. Дольше.
Я обернулась, не глядя:
— Постарайся быть в форме. Я люблю, когда мужчина не падает от второго раунда.
И исчезла за дверью.
Деньги, статус, медали — всё это не имело значения.
Сейчас мы были просто — звери в одном вольере.
Готовые рвать друг друга.
И не отпустить.