Перерождение Феникса

Я переступаю порог северной двери, пробираюсь вперёд, мимо трупа главаря и остальных тел. Лампочка роняет дрожащие тени, словно покрывая нас мерцанием каких-то сущностей.

Где Фениса?! Дьявола я нашёл, а вот она...

До моих ушей долетают рыдания, всхлипы и звуки тщётной борьбы. Кто там рыдал, хм? Подружка Кэтлин — по совместительству моя будущая.

Я решительно ступаю вперёд, наводя прицел. Грейс зажали рот и отводят куда-то вглубь, она чуть ли не подворачивает ноги на каблуках.

Мои руки от кистей до плеч набиты кровью — сейчас я мог бы всю ночь простоять на своей позиции. Я стреляю. Прямо под задницу.

Грейс оборачивается, макияж смывается слезами, пальцы кажутся худощавыми, когда она не знает, куда их деть. Я подхожу к врагу, истекающему кровью в пыли, ни разу не выпуская его из фокуса, и навожу оружие.

— Лучше закрой глазки, — советую я Грейс как можно мягче.

Несмотря на грязь и вихрящиеся чувства внутри неё, она закрывает лицо ладонями, как послушная кукла. Я целюсь в горло и стреляю. Грейс шмыгает носом, платье на ней слишком привлекательное для этой дыры.

— Сокол… — щебечет она, с шоком глядя на труп.

— Неплохое представление ты устроила, Кукла, — поддразниваю её я.

— Совсем придурок? — ругается Фениса, выйдя чёрт знает откуда, и отвешивает мне подзатыльник.

Я потираю затылок, потягиваюсь. Ну и ладно.

— В порядке? — Фениса с заботой изучает подругу.

Где-то в невинной головушке Грейс будто сдвинулись нейроны. Она с паническим ужасом вертится, как волчок за своим хвостом, губы то прижимаются, то раскрываются, и мне кажется, что ей сложно дышать.

— Где Кристофер?! — выкрикивает она, полная горя, будто он умер. — Кэтлин?!

Я потираю нос, переглянувшись с Кэтлин. Да, дюймовочка втрескалась по уши. И пусть разломится небо — это самое милое за весь этот беспорядочный промежуток времени.

— Да вон он, чего орёшь? — усмехаюсь я, кивая в сторону.

Высокий силуэт надвигается из мрака, каждый шаг дышит угрозой. Исчадие ада. Рукава облегающего трикотажа небрежно засучены, на ткани блестят бурые разводы и пятна влаги. Алая струйка сбегает с припухшей губы, вторит ей кровь на разбитых кулаках. Тело испещрено ссадинами, на коже скоро начнёт проступать синева гематом. Но в выражении лица — ни единой судороги слабости. Пальцы мёртвой хваткой сжимают ствол.

— Крис…

Он уже хватает Грейс за руку, утягивая в северную часть.

— Уходим.

Грейс переплетает с ним пальцы так цепко, как брелок на его ремне. Я кладу ладонь на поясницу Кэтлин, подталкивая вперёд, и она хватается за мою руку, оглядываясь один раз. В её глазах за секунду вспыхивает тревога.

— Кукла, в сторону! — крик Фенисы прорезает всё помещение.

Не оборачиваясь, я толкаю Кэтлин за столб, Кристофер закрывает Грейс, а я — его. Выстрел, будто воздух ломают пополам.

Два выстрела.

Дьявол стреляет в нападавшего одновременно с ним.

Но меня задели.

Я чувствую толчок, будто меня со всей силы врезали в плечо. Потом приходит боль — вязкая, горячая, расползающаяся изнутри. Левая рука обрывается вниз, словно её отсоединили от тела. Пальцы разжимаются сами, оружие тянет к полу. В груди перехватывает дыхание, и я ловлю себя на том, что не могу вдохнуть с первого раза. Мир дёргается, лампа над головой размазывается в длинную светлую полосу.

Тепло становится мокрым: кровь скользит по коже, пропитывает рукав, капает на бетон. Плечо будто наливается свинцом, каждый удар сердца отдаётся в нём гулом.

Я делаю шаг, он выходит кривым. Колено подгибается, подошва скользит по пыли. Спина находит опору в твёрдой поверхности, и только тогда я понимаю, что сел. Или упал. Разницы почти нет.

— Майкл! — истошно кричит Кэтлин.

Адреналин ещё держит, не даёт отключиться сразу. В ушах нарастает гул, словно кто-то выкручивает регулятор громкости. Зрение сужается, края темнеют. Я фиксируюсь на простых вещах: бетон под ладонью, собственное дыхание, которое приходится ловить рывками, и ощущение давления — руку уже тянут к телу, прижимают, фиксируют.

Кэтлин падает на колени, прижимая ладони к моей ране, где зажата ткань, уже быстро темнеющая от крови. Логика ясна — остановить кровотечение важнее стерильности.

На фоне рыдает Грейс, Дьявол держит ситуацию под контролем с присущим ему спокойствием:

— Фениса, я звоню Доку.

— Майкл, не закрывай глаза, слышишь? — шепчет Кэтлин, и мне больно от её глубокого страха, будто ранена она.

— Если заплачешь — закрою, — шевелю губами я, тратя последние силы на неё.

— Не смешно… чёрт… не смешно, — запинается она. Никогда не видел её такой запуганной. — Шрам… он в норме? Ты истекаешь кровью… И в ту же руку. Блин… я сейчас…

— Обожаю красный, помнишь? — перебиваю её я. — Просто держи меня крепче, и я продержусь для тебя чуть дольше, чем планировали небеса.

— Я готова судиться с твоим ангелом-хранителем, — причитает она.

— Я в норме, было и похуже.

Мой лоб покрыт испариной. Боль запаздывает. Она приходит волной — глубокой, тянущей, и в этот момент мир окончательно теряет чёткость. Я знаю, что ещё в сознании, но тело начинает жить по своим правилам: холод проступает под кожей, губы немеют, сердце сбивается с ритма.

— Помолчи, пожалуйста, — почти срывается на рыдания Кэтлин.

Грейс тут как тут — падает на колени, оперативно достаёт вату и обильно смачивает её спиртом.

— На балу буду как огурчик, вот увидите, — поддерживаю я их.

— Нужно остановить кровь. Твоих рук недостаточно, — говорит Грейс.

Кэтлин мигом стягивает с себя тонкую кофту, оставаясь в одном лифчике.

— Ради этого можно и пулю получить, — улыбаюсь я.

Следующие минуты тянутся долго, расплывчато. Девочки пережимают мне рану. Я остаюсь в сознании, как упёртый баран, чтобы не пугать их. Ну или я люблю игры. Бросить вызов смерти? Посмотрим, кто выиграет. Пока жив Дьявол, живу и я — как одно целое.

— Снова Сокол?

Вот и спасение.

Джейс присаживается на корточки, щупает мой пульс и начинает считать время про себя.

— Эванз, рад тебя видеть, хоть ты и в футболке, — хриплю я.

— Пулю, надеюсь, не додумались достать? — бормочет Джейс девочкам, осматривая меня. — Не отвечайте, добро в нём.

Он использует чистое марлевое полотно, прикладывает его к ране и сильно надавливает, чтобы полностью остановить кровотечение.

— Я самый добрый, брат.

— Девчонки тебя развлекли, Сокол, — Док ловко фиксирует плечо в неподвижном положении. — Но тебя у нас забирают, — добавляет он, взглянув на наручные часы. — Я отвезу его к себе.

— Я еду с тобой! — спохватывается Кэтлин. — Чем я могу помочь?

— Поднимаем его медленно и без резких движений. Минимум движений в области ранения. Нам не нужны дополнительные повреждения. Я буду поддерживать раненую руку и прочно фиксировать её, чтобы она не двигалась. А ты держи его голову и шею, чтобы избежать травм в этих областях.

Кэтлин Моррисон

Мы выводим его. Он выше, сильнее, всегда кажется несокрушимым, а сейчас будто осыпается в моих руках, и это пугает меня настолько, что перед глазами плывёт — шок или страх, но такую панику я не ощущала даже при наркотиках.

— Медленно. Без рывков, — напоминает Джейс.

Майкл почти не сопротивляется. Его шаги неровные, подошвы цепляют бетон. Голова клонится к груди, дыхание рваное: то глубокое, то почти отсутствует. Кровь всё ещё просачивается сквозь ткань, но уже не хлещет. Давящая повязка держит.

— Пожалуйста, не отключайся, — хнычу я, не уверена, слышит ли он. — Я посмотрю с тобой всё, что ты захочешь, сделаю любую причёску и еду, только борись. Ты обещал быть рядом, ясно?

Он приоткрывает глаза — мутные, расфокусированные — и снова теряет точку.

Джейс лишь раз позволяет себе кинуть на меня взгляд, будто изучает образец сердца, выискивая там ответы. Сквозь глыбы его чувств проскальзывает понимание.

Да, да! Он мне нравится! Все успели прочесть это на моём открытом лице, запачканном горем?

Морозный воздух улицы бьёт по щекам. Ночь пахнет металлом и дымом. Чёрный Mercedes стоит чуть в стороне, матовый корпус поглощает свет фонарей. Джейс первым подходит к задней двери. Она открывается плавно, без щелчка — внутри белоснежный свет.

— Поднимаем.

Мы аккуратно усаживаем Майкла на край выдвижного модуля, затем синхронно укладываем. Он тихо стонет — не громко, но этого достаточно, чтобы у меня по щеке скатилась слеза.

Я отступаю на секунду, пока Джейс фиксирует его тело магнитными креплениями, проверяет повязку, добавляет ещё марли поверх пропитанной кровью ткани.

Я залезаю внутрь, машина вдруг заводится. Мой взгляд метается к водителю.

Незнакомый человек?

— Джейс?

— Свой.

«Свой» так свой... Джейс — самый закрытый человек из нас всех. Он не меланхолик, как Шон, и не интроверт. Он как раз из тех, кто ходит с варочной табличкой: подойдёшь — выбью зубы, а нервы перемотаю, как провода. Раз он доверился кому-то, значит, и я могу.

— Давление падает, — негромко говорит Док, глядя на часы. — Но пульс есть. Держится.

Он оценивает рану, разрезая ткань. Я заставляю себя смотреть. Кровь идёт из-под повязки ниже старого рубца. Шов примерно трёхнедельной давности цел: кожа вокруг бледная, но не разошлась. Новое отверстие чуть ниже и ближе к задней линии плеча.

— В этот раз глубже, — фиксирует Док. — Старый шов не задет. Пуля прошла ниже. Вену порвала — отсюда и объём крови.

Он усиливает давление, накладывает плотную компрессионную повязку и фиксирует руку в обездвиживающей повязке, прижимая её к туловищу.

— Кость цела. Нерва не вижу. Если повезёт — обойдёмся без последствий.

Если повезёт.

— Ты вряд ли веришь в везение, не корми меня этим, — отчаянно хриплю я, вытирая кровь с рук стерильными салфетками. — Сделай всё как надо, Джейс, умоляю.

— Не нужно меня умолять. Я не бог. Работаю не по мольбам, а по необходимости и по тому, что считаю правильным. Так что молчи и дай закончить.

Майкл снова проваливается. Его ресницы дрожат, губы бледнеют. Пот струится по вискам.

— Он отключается, — прижимаю ладони к своим губам я. Вкус металла смешивается с солёными слезами.

— Это не смерть, — вскользь отвечает Док. — Болевой шок и кровопотеря. Дышит сам. Этого пока достаточно.

— Завидую твоей безэмоциональности. Меня саму придётся откачивать секунд через десять.

Живот крутит. Я надуваю щёки. Док даёт мне понюхать вату, и я вздрагиваю, чертыхаясь. Резкий запах запускает рецепторы.

— Не завидуй. Цена не понравится. Ты не знаешь, что потребовалось пройти, чтобы морг оказался теплее дома.

Тоже верно. Я мало знаю о его истории. Наверное, нам нужно больше времени, чтобы привыкнуть друг к другу. Точнее — ему.

— Прости, — шепчу я, с сожалением взглянув на него. — Я не это имела в виду. Мне жаль, что ты прошёл через ад. Я очень ценю то, что ты делаешь для Майкла... для нас.

Машина двигается плавно, бесшумно. Плотные двери отсекают любой гул улицы. Джейс часто скуп на слова, не объясняется. Чудо, что со мной говорит.

— Меня задеть сложно. Ты для меня не девочка с выпускного, страдающая от наркотиков и подростковой любви. Ты — первая девушка в нашей группировке, доказавшая, что сила заключается не только на физическом уровне, но и на ментальном. Моё уважение.

Я киваю, принимая это как медаль на шею. Похвала от Джейса? Редкость, как четырёхлистный клевер.

Беру Майкла за холодные пальцы правой руки, поглаживаю его сбитые костяшки, мозоли.

— Держись, — наклоняюсь и целую его в сухой уголок рта несколько раз, короткими касаниями. — Ты нужен мне. Живой. Любой... но живой.

Он едва заметно сжимает мои пальцы в ответ, и этого хватает, чтобы я снова начала дышать.

Его лицо наклоняется к моим губам, будто прося добавки, поэтому я до конца дороги целую его, куда попаду.

Машина останавливается без рывка. Ворота открываются автоматически, пропуская нас внутрь. Я замечаю это краем глаза — всё остальное внимание приковано к Майклу. Он бледнее, чем несколько минут назад.

Джейс не теряет ни секунды. Двери распахиваются, носилка выдвигается с тихим металлическим звуком.

— Переносим его быстро. Но без тряски.

Мы перекладываем его на мобильную каталку. Его голова запрокидывается, и я тут же поддерживаю её ладонью.

Дом встречает нас мёртвой тишиной — стерильной, но без прикрас. Ни соседей. Ни света в окнах вокруг.

Мы проходим через гостиную. В памяти вспыхивают кадры: как я впервые ступила сюда, как Майкл нёс меня на руках, когда я горевала по Лиаму и была под воздействием наркотиков. Тогда он заявил, что ему важнее, что будет со мной.

Теперь всё по-другому. Теперь эти слова должны принадлежать Майклу. Мне важнее, что будет с ним.

Дерево, мягкие кресла, книги. Всё кажется фальшивым. Джейс толкает книжный шкаф, панель отходит в сторону. Мы спускаемся вниз. Я сжимаю пальцы Майкла, напоминая, что никуда не уйду без него.

Свет включается автоматически. Нас встречают те же белые стены, кафель, запах, как в больнице. Мы перекладываем Майкла на одну из коек. Док срезает остатки повязки.

— Кровь уже темнее — это хорошо. Активного фонтанирования нет.

— Давление? — спрашиваю я, прочищая горло.

Док подключает монитор, манжета сжимает предплечье Майкла. Цифры загораются на экране. Я не понимаю результата, но по лицу Эванза вижу: пока держится.

Док вводит иглу в вену правой руки, подключает систему, и я поглаживаю ладонь Майкла в успокаивающем ритме.

— Компенсируем объём.

Раствор начинает стекать прозрачной нитью. Майкл дёргается, когда Джейс осматривает рану глубже. Я вздрагиваю тоже, как от икоты.

— Пуля осталась внутри. Прошла ниже старого рубца. Нерв не тронут. Кость цела. Повреждена венозная ветвь.

— Он выживет? — мой голос почти не мой. Губы словно онемели.

— Если не потеряем больше крови — да.

Он делает местную анестезию, и я не знаю, кого благодарить за такого специалиста, как Джейс. Дьявол — засранец, он получает всё самое лучшее. Но грех жаловаться — он заслуживает этого, спасая жизни.

Анестезия срабатывает, инструменты звенят. Я слежу за вздымающейся грудью Майкла.

Через несколько минут щипец поднимается вверх. В его захвате появляется деформированная пуля.

— Вот и всё.

Док промывает рану, устанавливает дренаж, накладывает глубокие швы и фиксирует плечо плотной повязкой.

Майкл спит. Спит, мой супергерой, кидающийся под пули, как кот с девятью жизнями. Не мёртв. Просто организм наконец позволяет себе отключиться.

Монитор пищит ровно. Судороги напряжения отпускают моё тело. Я подхожу ближе к Майклу, касаюсь его щёк, лба. Тёплый. Живой.

И только тогда меня начинает трясти. Помещение кружится, во рту привкус металла и холодка. Вены будто замерзают, теряют форму, а кожа бездушно повисает.

Джейс подхватывает меня на руки, молча относит на вторую кушетку. Проверяет мой пульс, считает. Затем измеряет давление, даёт мне таблетку, и спустя некоторое время сердцебиение замедляется, паника постепенно сходит. Джейс всё это время ведёт себя так, будто играет в игру, спасая всех одним нажатием.

— Мне нужно к нему, — прижимаю ладони к голове я. Она раскалывается.

— Тебе нужен отдых. И ему тоже. Не провоцируй панические атаки — избавиться будет сложно. Закрой глаза, сделай вдохи и думай о хорошем. Я присмотрю за ним.

Джейс снимает перчатки и садится за стол, клацает по компьютеру, щёлкает ручкой и черкает в блокноте.

Я расплывчато смотрю на койку напротив меня, где спит Майкл. Капельница продолжает работать. Тихо. Иногда только разговоры Джейса и Кристофера по телефону. Крис и Грейс тоже дома.

Я закрываю глаза, напоминая себе мыслить позитивно. Сон пробирается, утягивая меня в свои объятия на некоторое время.

Сквозь дымку сонливости до самых нейронов до сознания доносится скрип двери. Мягкий хлопок. Я словно по таймеру и внутреннему компасу распахиваю веки, приподнимаюсь на локте. Раны немного пекут, от меня пахнет спиртом. Сквозь кромешную тьму пробивается белый свет настольной лампы.

Я опускаю ноги с кушетки, делая это осторожно, чтобы не потерять сознание. Ступаю на пол и направляюсь к Майклу. Брызги света ложатся на мою кожу, и я проверяю себя. Крови вокруг царапин нет — наверное, Док позаботился об этом.

Моё дыхание редкое, зрение расплывается, но я вижу, что капельницу Майклу сняли. Его не так хорошо видно, чтобы оценить, насколько плоха ситуация.

Он вдруг шевелится — голова дёргается, поворачивается с такой тяжестью, будто она зашита.

— Кэтлин... — голос звучит как шорох листвы. — Принцесса?..

Я забываю о любой болячке, спешу к нему. Нависаю над ним, кладу ладонь на его горло. Пальцы дрожат в такт его стабильному сердцебиению. Он здесь. Со мной. Реальный.

— Я тут, родной мой, — моё сердце в который раз разгоняется, лёгкие сжимаются. — Никуда не уйду. Я же обещала быть рядом.

— Да... я тоже.

Майкл не открывает век, но здоровая рука двигается по простыне, и я распознаю этот намёк, переплетая с ним пальцы. Он шумно выдыхает, словно нашёл покой.

— Тебе не больно? — спрашиваю я, целуя его в лоб и щёку.

— Ничерта не чувствую, кроме твоих губ, — хрипит он.

— Джейс сделал тебе анестезию, потом капельницу и… В общем, важно то, что твоя рука цела.

— Рука на месте, и функционирует она превосходно, — он делает глубокий вдох, ресницы подрагивают. — Я могу доказать.

Я смотрю на него как на чудика, который рассказывает про инопланетян. Усмехаюсь уголком губ, сжимая его пальцы.

— Многообещающе.

— Ты также сомневалась до того, как я в тебя вошё...

Я закрываю ему рот ладонью, когда в комнату входит Джейс.

Он сурово смотрит на нас двоих, не понимая, что мы делаем и для чего все эти «сопли». Садится за стол, продолжает черкать в бумагах. И плевать он хотел на платоническую любовь.

— Ему будет побоку, даже если ты оседлаешь меня, — бормочет Майкл мне в ладонь.

Я оглядываюсь на Джейса, который открывает толстые книги, рассматривает колбы и прочее. Он нас слышит — в этом сомнений быть не может, но ему настолько безразлично, что кажется, будто мы в комнате с роботом.

— Уже такое было? — возвращаю взгляд на Майкла.

Он морщит лоб, поджав треснувшие губы. На заднем фоне откашливается Джейс, будто отвечая на мой вопрос.

— Спасибо, Дулиттл¹³ хренов, — цокает Майкл.

— Меньше болтать будешь, — откликается Джейс.

Я собираюсь убрать руку, но Майкл напрягает её настолько, насколько может, чтобы удержать меня.

— Принцесса, не уходи... — чуть ли не скулит он. — Пожалуйста... Они ничто. Только ты.

Конечно, я не собиралась уходить из-за каких-то девчонок из прошлого. Просто немного напомнила ему о своём характере. Наверное, поэтому он и не говорил со мной о своих похождениях.

Я улыбаюсь, присев на корточки и положив подбородок на край его кушетки. Чувствую его металлическое дыхание, и это притупляет мою тревогу.

— Никуда я не уйду. Если думаешь, что кто-то может составить мне конкуренцию, то ты плохо меня знаешь.

— Знаю тебя очень хорошо, — его мутный синий взгляд сталкивается с моим, и кажется, что здесь мы одни. — Конкурентов тебе нет, но ты можешь уйти. Так что не спорь.

Я вскидываю брови. Кусаю губу, подавляя смех.

— Не спорить? Опять промах. Я болтливая, так что...

— Я не промахиваюсь, — перебивает он шёпотом. — Болтливая ты в сплетнях и в кругу друзей. Но рядом со мной ты совсем другая. Я знаю, где именно ты замолкаешь.

Между нами повисает невысказанное напряжение. Я снова оглядываюсь на Джейса, но перед ним хоть голой ходи — он максимум оценит состояние твоей кожи и скелета.

Возвращаю внимание к Майклу. Его губы слабо изогнуты в ухмылке — всезнающей и уверенной.

— Так что не спорь, — повторяет он.

Я наклоняюсь к нему так, чтобы нас точно не услышали.

— В следующий раз я буду громкой назло тебе.

— Посмотрим, — ёрничает он, даже если наши носы уже соприкасаются. — Если моя ладонь не закроет твой рот.

Я сжимаю зубы, тихо зашипев. Он выводит меня на эмоции. Меня это бесит и одновременно удовлетворяет.

Подаваясь желанию, я наклоняюсь и кусаю его нижнюю губу. Сопротивления не получаю — скорее, послушного, раненого воина, который полностью сдаётся мне. Я нежно целую его — уже по-настоящему, заботливо.

— Так меня ещё не лечили, — шепчет он мне в губы. Такой ленивый сейчас.

— Джейс? — допрашиваю я.

Джейс шуршит бумагами, открывает шкафчики, разбирая инструменты, и бросает:

— Он говорит правду. И прекращайте размножать здесь романтику. Место пахнет антисептиком и кровью.

Я смеюсь Майклу в губы, а он с трудом улыбается в ответ. Его глаза снова закрываются. Я поглаживаю его волосы, думая, как потом помою их, сделаю причёску.

— Кэтлин, ему нужен сон.

— Да-да, ещё пару секунд...

Я целую Майкла, увлажняя его губы, поглаживаю по волосам. Его хватка на моих пальцах слабеет, и я отстраняюсь, чтобы увидеть, как он спит.

Убаюкала.

Я встаю и подбираюсь к Джейсу. Завожу руки за спину, разглядывая, как он управляется с инструментами, разложенными на подносе. Пинцеты, зажимы, скальпели — всё лежит в идеальном порядке, будто на витрине.

— Если будешь дышать мне в затылок, стерильность от этого не улучшится, — холодно откликается он.

— Я могу помочь.

Он наконец одаривает меня взглядом.

— Чем именно?

Я киваю на запечатанные пакеты.

— Могу открывать. Не касаясь.

Несколько секунд он молчит, что-то взвешивая. Не так, как Крис — не с точки зрения хода и последствий. Скорее с позиции: нужно ли ему это и будет ли от этого польза. Потом кивает на стол.

— Перчатки.

Я послушно натягиваю их.

— Теперь бери упаковку за край. Разрываешь здесь. Не трогай инструмент. Просто подай. — Пауза. — Если уронишь — выгоню.

Напевая себе под нос сквозь сомкнутые губы, я делаю всё как надо. В какой-то момент вдруг выпаливаю:

— Девушка тебе нужна. Чтобы атмосферу наводила. Ну знаешь… как ассистентка.

— Какой толк?

— Какой толк от девушки? Серьёзно?

— Нет. Девушка или парень — роли не играет. Какой толк в этом, если мои навыки и знания превосходят их в восемьдесят процентов?

Я кусаю язык, продолжая занимать руки и мозг одновременно. Очевидно, что я говорю о партнёрше в любви, а он — о работе.

— Так научи её.

— Какой толк? Потеря времени, лишняя трата доверия, неоправданные результаты и куча дилемм.

— Пессимист?

— Реалист.

Он снимает перчатки, проверяет Майкла. Возвращается и протирает невидимую пыль на столе, брызгая спиртом.

— Совсем не тянет на любовь? — не отстаю я.

— От любви умирают?

— Нет…

— Вот тебе и ответ.

Я морщусь, пытаясь уловить его логику.

— Но… многие умирают от невзаимности. Потери.

— Не от любви. От того, что делают после неё, — он откладывает тряпку, будто объясняет очевидное. — Любовь — не болезнь. Не рана. Не опухоль и не инфекция, которую можно изучить под микроскопом.

— Для тебя это пустота? Что-то несуществующее?

— Нет. Всего лишь не моя область. Я работаю с тем, что можно вскрыть, зашить или остановить. Всё остальное меня не касается.

— Как итог, — прихожу к выводу я, — почему тебя должно тянуть на то, что…

— …не лечится, не диагностируется и не убивает напрямую? — заканчивает он за меня. — Совершенно верно.

Тяжёлый случай. Поразмыслив, я облокачиваюсь поясницей о его стол. Тихо спрашиваю:

— Мне никто не рассказывал, как ты познакомился с Кристофером. Это тайна или я могу надеяться на рассказ?

Джейс не сразу отвечает. Лампа над столом льёт свет на стеклянные флаконы и его набор перчаток. Он что-то записывает в блокнот — аккуратно, будто каждое слово имеет цену.

— Не спится?

— Когда же ещё выпадет возможность сблизиться с тобой?

Слово «сблизиться» он игнорирует так же, как жужжание мухи. Переворачивает страницу, откладывает ручку и только тогда смотрит на меня.

— Сделаем деловое партнёрство.

— Уже звучит подозрительно.

— Я расскажу, как встретил Кристофера. — Он кивает на стул напротив. — А ты позволишь мне кое-что проверить.

— Проверить?

— Твоё состояние.

— Я выгляжу настолько плохо?

— Ты выглядишь как человек, который пережил абьюзивные отношения, наркотики и хронический стресс, — перечисляет он. — Твои гормоны не в порядке. Я изучил результаты.

Я морщу нос.

— Очень деликатно.

— Я не деликатный.

Он разворачивает к себе один из листов уже более деловым тоном.

— Сбитый цикл — это не норма. Организм так сигналит, что что-то не восстановилось.

— И что ты хочешь?

— Ничего сложного. Давление, пульс, пару анализов крови. Каждый день будешь записывать сон, настроение и даты цикла.

— Звучит так, будто я лабораторная крыса.

— Крысы полезнее. Они хотя бы не врут о самочувствии.

Я фыркаю, вредно выпятив губу.

— Очень обнадёживающе.

Он придвигает ко мне небольшой блокнот.

— Никакой лжи в данных. Если что-то болит — пишешь. Если пропускаешь сон — пишешь. Если организм снова начинает сходить с рельс — я должен это видеть.

— И взамен ты расскажешь историю?

— Взамен я скажу, когда твой организм перестанет жить так, будто всё ещё находится в режиме выживания.

— По-твоему, это равноценный обмен?

— Это полезный обмен.

У него разговоры постоянно крутятся вокруг слова «полезно». Сам он, наверняка, на вкус как холодная вода — вроде не противно, но никаких эмоций.

Тем не менее, и вода бывает вкусной, если пьёшь в родном доме.

— Ладно, Док. Сделка.

— Хорошо, — он возвращается к своим записям. — Тогда слушай. Рассказ о своей мести я тебе не поведаю, поэтому начнём с момента, когда я остался среди трупов.

¹³Дулиттл — отсылка к доктору Дулиттлу, персонажу английских книг, врачу, который умел разговаривать с животными. В русской и постсоветской культуре его аналог — Айболит, добрый доктор из сказок, который лечит всех подряд. Здесь это сказано иронично — как насмешка над «слишком заботливым» врачом.