Перерождение Феникса

Я жду Кэтлин, пока она переоденется, стоя возле двери и прогоняя любопытных персон. Время ещё рабочее. Мне легче думать, что она там одна — в полной свободе и без неудобств в виде незнакомых тел.

— Джонс? — подходит ко мне системный администратор. — У тебя есть запрос?

— Есть. Пару минут, и я подойду.

Дверь открывается. Кэтлин выходит в спортивных штанах и топе, затягивая высокий хвост. Системный администратор сканирует её взглядом. Она небрежно отводит от него глаз, прильнув ко мне.

— Я готова. Пойдёшь со мной?

— Мне нужно отойти на некоторое время.

— Пожалуйста?

Шумно втянув воздух носом, я жестом указываю администратору уйти, а ей киваю.

— Останусь с тобой немного.

Мы направляемся в зал. Я тоже переоделся — знал, что ей будет скучно одной. Она не фанатка бить грушу: ей нравятся спаринги, эмоции, ответные реакции.

Я завожу Кэтлин в маленький зал, где точно никого нет. Включаю свет. Здесь не так много простора, но нам никто не помешает. Я беру бинты, подхожу к ней и начинаю заматывать ей кисти.

— Ты как? — смотрю на неё из-под ресниц. — Живот? Самочувствие? Головокружение?

— Лучше не бывает.

Она вырывает у меня бинты и начинает заматывать их мне, словно показывая, что и сама умеет. Я лишь изредка направляю её.

— Ты же сказала, что скоро должны начаться...?

— При сбоях это «скоро» может перенестись на следующий месяц. Я справлюсь.

Я верю ей на слово.

Разворачиваюсь, направляюсь к матам. Позади раздаются шаги, переходящие в бег; тень падает на пол. Мои мышцы инстинктивно напрягаются, тело требует уйти с линии, но я даю ей возможность запрыгнуть мне на спину.

Я ловлю её на уровне бёдер, ладони автоматически ложатся под них, принимая вес. Она сцепляет ноги у меня на животе, прижимаясь корпусом, дыхание ударяет в шею.

— Чего добивалась? — спрашиваю я, стабилизируя стойку.

Её губы касаются кожи под моим ухом, волосы щекочут предплечья. Ноги чуть покачиваются — не от неуверенности, а от игры. Почти довольная.

— Решила начать с чего-то.

Она двигается легко, будто перетекает: смещает вес, подтягивается выше, бёдра сжимаются крепче. Я чувствую, как она переносит центр тяжести, и подстраиваюсь — плечи разворачиваются, корпус принимает её движение. В одно плавное мгновение она оказывается лицом ко мне: всё ещё удерживается ногами, обвивая меня сзади; грудь прижата к моей, ладони скользят по плечам.

— Ты на что-то намекаешь?

Кэтлин щурится и начинает копировать меня — точно так же, как в ночь, когда приревновала к Аннет:

— Причина плохого поведения. Признание. Извинение. По порядку. Так там было?

— Так это месть?

— Потому что я не договорила.

— Жаль, — усмехаюсь я. — Позиция в любом случае проигрышная, если ты со мной.

Я не даю ей продолжить. Смещаю шаг, одновременно опуская корпус и проворачиваясь в сторону. Не падаю — именно увожу движение вниз, сохраняя контроль. Тяну её за собой, используя инерцию и её собственный захват.

Мир переворачивается — мягко, но стремительно. Я чувствую, как её спина первой касается матов, и в тот же момент выбрасываю колени в стороны, чтобы не придавить её весом. Ладони уходят в упор по обе стороны от её головы, принимая часть нагрузки. Я оказываюсь сверху — нависая, а не падая.

Её ноги, ещё секунду назад сцепленные, скользят вниз и расплетаются, ложась на маты. Кэтлин тяжело дышит, грудь поднимается подо мной.

— Сдаёшься? — выдыхаю я ей в губы.

— При одном условии...

Она не успевает договорить — заходит системный администратор.

— Джонс, нужно идти. Многие уходят домой.

— Иду.

Я поднимаюсь, следом помогаю ей встать. Разматываю бинты.

— Можно мне пострелять?

— Во-первых, не «можно», а «разрешите обратиться», — поправляю её я, выходя в коридор.

Она издаёт недовольный звук и бежит за мной. Я усмехаюсь краем губ, но остаюсь серьёзным.

— А во-вторых, стрельба вне учебного расписания — исключительно с допуском. Ты не курсант, значит, либо отказ, либо под мою ответственность.

— Не отказывай мне. Ну серьёзно! Я умею стрелять.

— Позвоню дежурному на смене. Тебя впустят.

— Да!

Я поворачиваюсь к ней:

— При условии: учебные патроны, один магазин. И под наблюдением дежурного.

— Принято. Разрешите? — балуется она.

Как ей отказать? Я достаю телефон, махнув ей в сторону:

— Разрешаю. Не подведи.

Следующий час мы с системным администратором пробиваем информацию о Джино Бочелли. Я не знаю, что делать — прыгать с маракасами или горевать с бутылкой водки, учитывая, что в итоге никакой новой информации так и не всплывает. Всё то же самое, что и выдал наш компьютерный вундеркинд Шон. За исключением одного: у нас есть адрес отеля Джино и видеосъёмка с камер наблюдения. Хотя теперь и это можно считать устаревшими данными, если Шон успел нас опередить.

Я делаю скриншоты и пересылаю все сводки Дьяволу. Он читает сообщение в ту же секунду... и сразу выходит из сети. Серьёзно? Даже меня игнорирует?

Я выхожу в коридор. Иду, уткнувшись в телефон, снова изучаю находки, приближаю фотографии, словно в них может появиться что-то новое. Мужчины неподалёку прощаются, их голоса отражаются от стен, эхо разносится по коридору. Я машинально бросаю «пока» в ответ, даже не поднимая головы.

Свет горит не везде: часть ламп отключена, часть работает вполсилы. Коридоры пустые, вымытые до стерильного блеска — настолько тихие, что скрип моих кроссовок отзывается слишком громко, будто я иду не по Академии, а по собственным нервам. Ключи от раздевалки в кармане звякают — я машинально проверяю их, готовясь закрыть за нами перед уходом.

— ...Да брось, ты не курсантка? С такими навыками тебе бы к нам.

Я замедляю шаг. Что за разговоры в такое время? Возле раздевалки?

— У вас плотный график, не получится. Учёба и все дела. Да и я люблю экстрим больше, чем порядок.

Голос Кэтлин — я узнаю его из сотни. Я отключаю телефон, сжимаю кулаки. Два плюс два складываются мгновенно: каждый третий здесь начинает «поддерживать разговор», стоит увидеть девушку. Шторм поднимается к горлу; чем ближе я к ним, тем сильнее сковывают цепи.

— Так ты студенточка?

— Вроде того.

— Не свободна, значит, да?

Мужчина потирает затылок.
Кэтлин опирается о косяк раздевалки — не отстраняется, но и не приближается. Отвечает лояльно. Слишком лояльно, чтобы меня это устроило. Будто она даёт шанс всему миру, кроме меня.

В два счёта я оказываюсь в их поле зрения, надвигаясь с угрозой. Плечи Кэтлин приподнимаются, будто она оживляется, во взгляде вспыхивает огонёк. Мужчина же выпрямляется, словно по команде.

Я скрещиваю руки на груди, мышцы натягиваются на футболку. Мой тон меняется — становится служебным, почти отцовским, когда я обращаюсь к нему:

— Назовите вашу должность и смену.

Мужчина моргает, явно не ожидая вопроса.

— Офицер безопасности, патруль второго блока.

— У вас сейчас активная смена?

— Да. Вечерняя.

— Отлично, — киваю я. — Тогда уточним: кто дал вам разрешение на личный контакт с гостем вне учебного состава?

Он переводит взгляд на Кэтлин, которая хмурится, потом обратно на меня.

— Я не знал, что она гость.

— Это проблема. Потому что если вы не знаете статус человека в здании Академии, вы не должны с ним разговаривать. Вы должны проверить допуск.

В коридоре будто лампы перестают гудеть. Кэтлин прочищает горло, и я нарочно не даю ей вставить слово:

— Она здесь под моей ответственностью. Временный доступ. Тренировочное посещение. Следовательно, любые вопросы — ко мне.

— Я поддерживал разговор. Ничего...

— Вы поддерживали разговор с человеком, который не числится ни в одном списке вашей смены, — перебиваю я. — И делали это в служебное время, в служебной зоне.

Я сокращаю дистанцию до дозволенного минимума.

— Хотите, я уточню у офицера смены, считается ли это нарушением?
Или вы сейчас вспомните, что ваша задача — периметр, а не социальные навыки?

— Понял, — отвечает он.

Я поворачиваюсь к Кэтлин:

— Шаг ко мне.

Она отталкивается от косяка. Вместо того чтобы подчиниться, хлопает дверью раздевалки и проходит мимо меня.

Стерва.

За моей спиной мужчина добавляет:

— Извините.

— Не мне, — бросаю я.

Довела. Я кидаюсь за Кэтлин, нагоняю её в считанные секунды, хватаю за локоть и затаскиваю в раздевалку.

— Попей ромашки, Джонс! — дрыгается она, отталкивая меня.

Я захлопываю дверь, закрываю на ключ и поворачиваюсь к ней. Кровь в венах тяжелеет, как свинец.

Меня накрывает всё сильнее — не её характером, а тем, что эта сцена вытащила наружу: страх времени, страх промедления, страх потерять её, потому что я сам оставил «дверь» открытой.

Кэтлин прижимается спиной к шкафчикам — вызывающе, осознанно. Ногти впиваются в ладони. Я подхожу, упираюсь ладонью в металл над её головой. Гранатовый запах заполняет лёгкие.

— Ты сказала ему, что свободна?

— Ничего я ему не сказала, — её губы сжимаются в тонкую линию. — Речь шла о времени.

— Времени? — повторяю я, хлопая ладонью по дверце. Она звенит. — Я практически родился в этой долбаной Академии, мне лучше знать, чего здесь хотят мужчины!

— Это была вежливость! Или, по-твоему, я должна была разговаривать с ним так, как ты?

— Как я с ним, блядь, разговаривал?

— Так, будто ты владеешь этим зданием! Не обязательно быть таким властным!

Я втягиваю воздух до боли в рёбрах. Мне нужна секунда, иначе я сорвусь окончательно.

Наклоняюсь к ней, почти касаясь лбами, глаза на уровне её глаз. Мой голос понижается, пока я ещё могу контролировать это:

— Принцесса, это не Академия балета. Я с ним разговаривал вежливо.

— Нет. Вежливо ты говоришь со мной.

— Потому что это ты.

— Да, и я терплю твой импульс, потому что это ты. В чём дело?

Будь. Проклят. Её. Характер.

Я отхожу, рыча, пинаю скамейку, бью кулаком по шкафам. Провожу ладонью по волосам, по затылку. Возвращаюсь.
Она стоит, скрестив руки, смотрит снизу вверх — ровно, по-львиному.

— В чём дело? Ни в чём, кроме того, что пару дней назад я был у тебя между ног, а теперь самонадеянный офицер называет тебя «студенточкой», — жестом пальцев показываю радугу. — Когда не надо, твой локоть отлично пробивает рёбра!

Она выдерживает паузу, изучая мой гневный, расстроенный вид.

— Мне казалось, ты «берёшь под контроль» нас. Что мне делать? Инструкций не было. Ты попросил время.

Меня обрубает. Словарный запас выбивает, словно зубы осыпаются. Я закрываю рот, кадык подпрыгивает.

Она не просит статуса.
Она не давит.
Она не применяет тактику, как с Бруком: пытаться заставить меня привязаться к ней.

Кэтлин затягивает хвост. Выражение становится более чувственным, будто внутри у неё происходит анализ, резонанс, и она хочет поступить правильно. По-взрослому. Её пальцы на резинке задерживаются на долю секунды дольше, чем нужно.

— Я не жду от тебя обещаний. Но если ты хочешь меня — не отпускай. Не нужно этих криков и объяснений, будто я не знаю, как ощущается ревность.

Я ненавижу себя, чёрт возьми. Я подавил её. Снова. И мне противно. Этот контроль, границы, правила… Судороги сжимают моё сердце, меня выворачивает.

Если я спрячу страх за власть, то потеряю её — не когда-нибудь, а уже.

Ладонями я обхватываю её щёки — бережно, как самую нежную птичку. Большие пальцы поглаживают уголки её губ.

— Меня накрывает. По полной.

— Ну, это то, что происходит у меня во время ревности, — с пониманием улыбается она, обхватывая мои запястья.

— Это не совсем ревность, малышка, — болезненно стону я, закрывая глаза.

Это страх, что я не на том пути. Что мне снова придётся делать выбор, прыгать в безумие — плотью и душой, — потому что любовь и свобода не входят в перечень моих реальных возможностей.

— Что бы это ни было, я не собираюсь провоцировать в тебе этот яд: ревность, сомнение. Я не предам тебя, — уговаривает она, прижимая меня ближе. — Эй, взгляни на меня.

Я считаю до двух. Два — как две личности, как два варианта, как туз в рукаве, как две возможности, как разнообразие среди правильности. Двойственность не всегда про ложь и измены — скорее, про страховку. Про лишний узел на верёвке, который не даёт сорваться вниз.

Я открываю глаза и тону в красоте её преданного нутра, проступающего сквозь взгляд. Пульс ни на секунду не замедляется. Я зависим от неё. Рассудок затуманивается, руки дрожат.

— Кэтлин, скажи, что ты не хочешь их.

— Кого — их?

— Не знаю, — шиплю я, прижимая лоб к её лбу. — Никому не доверяю. Они не смогут правильно обращаться с тобой. Я не хочу, чтобы они знали о тебе столько, сколько я. Или даже больше.

— Майкл, ты сам съедаешь себя, — она касается моих щёк, слегка встряхивает меня. — Плевать мне на остальных. Я хочу тебя.

— Это сейчас ты так говоришь. Но ты не будешь ждать вечность.

— Буду ждать вечно, если тебе просто нужно время, чтобы прийти к «нам».

— Почему?

— А почему нет? — она всплёскивает руками, серьёзная как никогда. — Ты не прыгаешь с койки на койку, ты всегда со мной, заботишься, кормишь и прогоняешь дурные мысли. Я не вижу разницы между этим и отношениями со статусом. Мне тоже никто не интересен.

Я обдумываю её слова. Они будто по волшебству убаюкивают сомнения и ноющее сердце.

Она права. Мы почти не отличаемся от того, чем являемся сейчас, и того, чем могли бы стать, если бы я осмелился дать нам статус.

Закрадывается мысль, что, возможно, статус даже лучше — как браслеты: есть условия, но остаётся свобода выбора под настроение. Кэтлин умела обращаться с браслетами, и даже когда переключала их, я не был против. Я позволял ей, и ни разу не ассоциировал это с тюремными наручниками.

— Ты ведь дашь мне ещё время? — Я целую её в щёку, опускаюсь к линии челюсти.

— Хорошо…

— И ты считаешься моей, да?

Кэтлин медлит с ответом, но её дыхание учащается. Мои губы касаются её шеи — сначала невесомо, как проверка, затем плотнее, влажнее.

— Мгм, — слабо скулит она.

Я не захожу далеко. Ладони держат пространство по обе стороны от её головы. Не кусаюсь, не опускаюсь ниже. Я обещал спрашивать о таком. Но если не услышу её задыхающихся стонов, я сойду с ума.

— Блин, — отстраняюсь я. — Мне нужна секунда.

— Это всего лишь эмоциональность. Чего ты пугаешься? — безобидно смеётся она.

— Легко сказать.

Кэтлин берёт моё лицо, тянет к себе и губами впивается в мои. Я поддаюсь ей навстречу, по-прежнему не трогая её, но явно доминируя в поцелуе. Её отзывчивость растапливает меня, и я сбавляю обороты, мягко сплетая с ней язык.

Я останавливаюсь в миллиметре от её рта. Моё дыхание тёплое, неровное.

— Подожди. Я сейчас не делаю это из голода или бури. Если мы остановимся на поцелуе — я выдержу. Если ты захочешь большего — я спрошу. И если скажешь «нет», я отойду. Без обид. Без упрёков.

Она глотает воздух, зрачки расширены. Всё в ней выдаёт возбуждение.

— А если «да»?

— Тогда я позабочусь о твоём теле, чтобы тебе было хорошо. Не чтобы доказать. Не чтобы удержать. — Я делаю паузу, оставляя ей пространство между словами. — Я не перепутаю это с правами на тебя. Ты ничего мне не должна. И вместе с этим — я с тобой. Я не побегу искать другую.

Тишина натягивается, как струна. Её пальцы сжимаются на моей футболке.

— Тогда… спроси.

Я улыбаюсь. Губы едва царапают её кожу. Она доверилась мне.

— Хочешь, чтобы я продолжил?

Она обнимает меня за шею, кивая и соблазнительно мурлыча:

— Да.

Я снова целую её — глубже, интимнее. Ладонь скользит по её талии, приподнимает тонкий белый лонгслив и ныряет под ткань, ложась на тёплый живот. Её кожа нежная, бархатная. Я веду руку выше, к лифчику, и пальцами тереблю кружево — не настаивая, скорее спрашивая.

Она выдыхает мне прямо в рот, царапает ногтями мой затылок и едва заметно кивает, прежде чем снова утонуть со мной в поцелуе. Слишком сладкая для той, кто предпочитает острое.

— Не буду раздевать тебя здесь. В другой раз, хорошо, принцесса? — шепчу я ей в губы.

Мне отчаянно хочется увидеть её без этих слоёв ткани, но мысль о том, что она будет обнажённой в раздевалке Академии, не заводит. Здесь неуютно. Не наше место. Просто так совпало, что нас накрыло именно здесь.

Кэтлин кивает и кусает мои губы, как кошка: не больно, а жадно. Исследует меня языком, не боясь пробовать. Прижимается ближе, будто ей всё ещё мало, давит ладонью мне на затылок. Очевидно, сейчас ей важнее всего мой рот. Я просовываю пальцы под её лифчик, касаюсь груди, слегка щипаю, потом обхватываю полностью. Мы стонем почти одновременно: она — от ощущений, я — от осознания, что это именно она. Отзывающаяся. Моя.

Я целую её шею, прикусываю солёную кожу. Её дыхание сбивается ещё сильнее, и она упрямо тянется к моим губам снова. Даже когда не хватает кислорода, она не отстраняется, будто я вот-вот исчезну. Возможно, она уже на грани.

Я стараюсь не торопиться, но её извивающееся тело требует касаний, а обстоятельства не позволяют растянуть этот момент надолго. Поэтому я расстёгиваю пуговицу её джинсов, разрывая поцелуй и почти задыхаясь.

— Раздвинь ноги, — хрипло говорю я ей прямо в горло.

Она слушается, цепляясь за мои предплечья, и откидывает затылок на металлические шкафчики. Я опускаюсь на одно колено, стягиваю с неё джинсы. Мой рот касается её живота — упругого, с лёгкими мышцами, — дразнит впадинки, скользит ниже, к тазу; язык проходит вдоль линии белья.

— Я могу снять кроссовки, — вспоминает она, чуть заплетаясь в словах.

Я усмехаюсь и стягиваю джинсы с её лодыжек, не трогая обувь. Поднимаю взгляд исподлобья: её грудь часто поднимается и опускается, пальцы мечутся — то тянутся к моим волосам, то сжимаются в кулаки. Губы покраснели, приоткрыты.

— Не надо. На полу холодно стоять в одних носках.

Кэтлин тихо смеётся, закрывая глаза и проглатывая напряжение. Пространство вокруг нас будто сужается, воздух почти искрит.

— Джентльмен.

Я с одобрением урчу в ответ и целую её бёдра, оставляя языком влажные дорожки, местами прихватывая кожу зубами. Мазолистыми, широкими ладонями я сжимают её талию — пальцы почти сходятся. Ее живот напрягается.

Языком дохожу до внутренней стороны её бедра, прижимаюсь лицом к мягкому изгибу — и тут она останавливает меня:

— Нет… подожди. Не сегодня.

Я замираю. В затуманенном грехом мозгу проносится каждое проклятие. Кровь пульсирует так, что никакой ледяной душ не спасёт. Но я мгновенно поднимаюсь на ноги, вскидывая ладони.

— Не трогаю.

— Что? — её брови сходятся. Она тянет меня за футболку. — Нет, ты трогаешь. Я имела в виду, что не доверяю своему организму пускать твой рот туда. В остальном — делай как знаешь.

Слава богам. Я уверовал. Буду проезжать мимо монастыря — зайду, поставлю свечку.

— Не пугай так, — чмокаю её в губы. — Ладно… посмотрим.

Кэтлин кусает губу, когда мои пальцы скользят под её бельё, между ног. Кожа там горячая, чувствительная. Я нахожу пульсирующую точку, задерживаюсь, двигаюсь плавно — пробую, прислушиваюсь, отмечаю, где она отзывается сильнее.

Она тихая. Слишком тихая вначале, будто проверяет, что будет дальше, будто решает, можно ли довериться. Это одновременно забавляет и злит: словно первый опыт прошёл сквозь неё, не зацепившись, не оставив следа.

Я чертыхаюсь и упираюсь второй рукой в шкафчик над её головой. Металл холодит ладонь. Это вызов или что? Такая громкая в жизни и такая послушная здесь.

Я провожу пальцами по набухшей плоти, усиливаю давление, двигаюсь увереннее, настойчивее. Кэтлин вздрагивает, колени подгибаются, ресницы дрожат. Ногти впиваются мне в кожу, из горла вырывается хрип.

Ну вот. А казалась неприступной.

Я держу темп — не подавляя, скорее не позволяя ей соскользнуть с ощущения. Второй ладонью снова сжимаю её грудь, втягивая целиком в происходящее, не оставляя выхода. Губами ловлю её влажную шею, нащупываю пульсирующую венку.

Она прекрасна: начиная от её горячего тела, которое доверяется мне, и заканчивая её живой, искренней реакцией. Она не симулирует и выглядит потерянной в эйфории, вызванной мной. С каждой секундой она всё больше поддаётся этому чувству, и меня едва хватает, чтобы не потребовать от неё большего.

От ноющей боли внизу живота я прижимаюсь к ней бёдрами, чтобы не сорваться и не получить собственное облегчение.

Это была ошибка.

Её бёдра начинают отвечать, создавая такое трение, что я буквально борюсь с собой, сжимая челюсть до хруста. Я шиплю ей в ухо, произнося что-то совершенно несвязное.

Она близко. Слишком.

Нет. Не сейчас. Не так.

Я прерываюсь, опускаю палец ниже и ввожу его — терпеливо, осторожно, давая ей время. Её мышцы сжимаются, но вскоре ощутимо расслабляются. Я склоняю голову, слежу за каждым её вдохом, за тем, как сжимаются плечи.

Я себя не прощу, если причиню ей боль.

— Молчишь, как солдат, — замечаю я; скулы дёргаются. Во мне больше нервов, чем насмешки.

Кэтлин с вызовом обхватывает моё запястье и сама толкает мою руку, вводя палец глубже. Я судорожно выдыхаю ей в щёку.

— Мой бог, ты… — осекаюсь, прежде чем сказать лишнее.

Она податливая. Совсем не робкая. И чем храбрее она становится, тем глубже проваливается в это бесконтрольное состояние. Её тянет к близости — и от этого у меня кружится голова.

Сотни идей, как утолить её голод, пролистываются перед глазами, пока она отчаянно наслаждается приливом жара. Дышит, тихо хнычет. Моя выносливость под угрозой, во рту пересыхает.

Она меня погубит.

Моя чертовка.

Я добавляю второй палец — с тем же вниманием, ещё медленнее. Она неожиданно тугая — настолько, что я беру паузу, давая её прекрасному телу привыкнуть. По ней не скажешь, что ей неприятно или больно. Скорее наоборот — она ловит каждое ощущение, впитывая его. Держится за меня, не сопротивляется.

Когда она становится влажнее, я возобновляю движения, слегка сжимаю пальцы внутри, проверяя реакцию. Кэтлин покрывается мурашками, откидывает голову; тихие стоны срываются вместе с дыханием. Она расслабляется, и я мигом ловлю её за талию, удерживая ровно.

— Не сдавайся, — шучу я, пальцами вжимаясь в её рёбра.

Я плавно ускоряю толчки, будто бросая ей вызов. Она горит изнутри — этого ей уже не скрыть. Я не свожу с неё глаз ни на секунду: стоит моргнуть — и я потеряю контроль. Но и она не промах. Смелая девочка. Взгляд не отводит. В нём нет страха — сплошь интерес и азарт. Её губы изгибаются в улыбке. Я кусаю её за нижнюю губу и тут же успокаиваю укус языком.

— Приятно?

— Мгм, — бормочет она, начиная шумно дышать. Взгляд теряется, мутнеет.

«Мгм». Я, мать твою, никогда не испытывал столько соблазна нагрешить. Психануть и вырвать из неё все стоны. Получаю одно «мгм», будто я не пытаюсь заставить её кричать. Она сжимает мои пальцы внутри, и я вдавливаюсь бёдрами к ней, пряча лицо в её волосах.

Нужно отвлечься. Раз, два, три… раз, три, два… три, два…

— Ты дрожишь, — замечает она, сама далеко не спокойная.

Она должна быть сосредоточена на себе. Какого хрена она отвлекается на мою дрожь?

Её ладони скользят мне под футболку, пальцы впиваются в мышцы, ногти освежают царапаньем. По мне пробегает табун мурашек, и я на миг сбиваюсь, срывая ей ритм. Блядь. Я снова возвращаю твёрдое, выверенное движение, поглаживая её изнутри.

— Не делай так, принцесса, — мой голос грубый, почти предупреждение. — Кровь приливает не туда. Я держусь, но я не железный.

Она всё же разбудила во мне хищника. Мне жизненно необходимо заставить её забыть обо всём.

Первый срыв: большой палец находит бугорок её возбуждения, твердеющий под подушечкой, в то время как два пальца входят в неё. Она громко — по её меркам — стонет, сжав бёдра и заскулив.

Попал.

— Подожди… подожди. — Она сдерживает моё запястье, двигая бёдрами так, что мои пальцы выскальзывают из неё.

Опять?

Господи, что я должен сделать, чтобы ей угодить? У неё что, фетиш — останавливать процесс и цеплять эту тянущую грань? Опыт у меня есть — найти её уязвимые точки не проблема. А вот угодить не телу, а её разуму… с этим сложнее. Как бы я ни пытался разобраться.

— Я слушаю тебя, — выдыхаю как можно сдержаннее, хотя внутри всё на пределе. Она меня доконает. — Скажи, как ты хочешь. Тебе нужно только сказать — остальное я сделаю.

— Попробуем сделать это… полностью?

— Не понял?

— Секс, Джонс, — цокает она. — Ты тоже можешь получить облегчение.

От одной мысли об этом в штанах становится теснее и больнее.

— Но…

— Я ни о чём не жалею и сейчас не буду. Так что аргументов у тебя не осталось.

Сквозь заплывший разум я пытаюсь прочесть её намерения. Кэтлин меня не проведёт. Она что-то утаивает.

— Почему?

— Я хочу тебя. Этого недостаточно?

Я сжимаю кулак и бью рядом с её головой. Отлично. Финишная прямая. Она буквально умоляет меня, пока я терплю шторм феромонов на протяжении всего её удовольствия, и я устал сопротивляться. Только не ей. Никогда — ей.

— Мне? Мне достаточно.

Ладонь Кэтлин взлетает к моей выпуклости в штанах, словно в ответ на мою грубость, и я сдавленно стону, ощущая одновременно облегчение и всплеск возбуждения. Я осторожно — при этом мой взгляд ясно говорит ей, какая она плохая девочка и как пожалеет, если не прекратит дразнить зверя, — убираю её руку и сам развязываю верёвки, стягивая штаны.

Кэтлин опускает взгляд, когда я следом спускаю боксёры, но я зажимаю её подбородок, откидывая голову к дверцам шкафчика.

— Глаза на меня. Или я остановлюсь.

Не то чтобы я властный и хочу её контролировать. Нет. Пусть вытворяет всё, что пожелает, пусть выпускает своих внутренних демонов и бесится. Мне важно видеть её реакцию. Потому что, хоть опыт у неё и есть, он мизерный. Я беру на себя ответственность — научить, дать привыкнуть, но ей придётся потерпеть, какой бы огненной и смелой она ни была.

— А футболку? — выпячивает нижнюю губу она, когда я уже морально собран.

Я шумно выдыхаю и снимаю с себя футболку, позволяя ей пялиться на мои мышцы и трогать их. Её пальцы мигом впиваются в грудь и плечи, взгляд скользит по мне, будто я — самый желанный подарок.

Как ей угодно.

Я же сосредотачиваюсь на главном — её комфорте. Обхватываю её бедро, помогая закинуть его на мою талию. Направляю кончик к её входу, чувствуя, как она скользит.

Хорошо… хорошо. Она подготовлена.

— Готова?

— Да, Джонс, — вредничает она. — Я не фарфоровая.

Удерживая её взгляд, я медленно приподнимаю бёдра, проникая в неё. Кэтлин замирает — неудивительно, она всегда тихая, — но что-то в ней явно меняется. Она часто моргает, задерживает дыхание, втягивает живот, и в глазах появляется трезвость. Я поглаживаю её нижнюю губу, давая время.

Тишина.

Чёрт. С ней повеситься можно, пока поймёшь — хорошо ей или ты сейчас умрёшь.

Я снова продвигаюсь вперёд, и её жар накрывает меня. Мышцы плотно сжимают меня, заставляя стиснуть зубы и выдохнуть сквозь стон.

Контроль… контроль… До скольки считать, чтобы не войти в неё с одного долбаного толчка?

Я сжимаю её талию, чтобы она не дёрнулась. Наше дыхание одновременно учащается, когда я продолжаю вжиматься. Она издаёт крошечные звуки, словно я растягиваю её. В принципе, так и есть. Я вхожу глубже, и её ногти болезненно вонзаются в мои предплечья. Тело напрягается так сильно, что мне трудно двигаться, а в глазах плывёт от наслаждения.

— Боже… — её голос дрожит, становится уязвимым. — Помедленнее. Ты… слишком большой.

Я усмехаюсь, намеренно удерживая паузу. Пот стекает по позвоночнику. О, так теперь она не такая смелая?

— Это и есть тот самый опыт? — тихо спрашиваю я. — Или до меня об тебя бессмысленно тёрлись, не зная, что с тобой делать?

— Джонс… — глухо шипит она, вдыхая полной грудью.

Мне хочется показать ей то, что она просила, хочется проучить. Вместе с этим я намерен дать ей всего себя, дать ей то, что она заслуживает.

Я зарываюсь лицом ей в шею, чтобы не видеть её, иначе сорвусь. Вена под её кожей бешено пульсирует. И внутри она тоже…

— Что? Не обесцениваю, принцесса, но какова вероятность, что ты почти девственница?

— Не время для твоего сарказма. — Она осторожно шевелится, привыкая, расслабляясь. — Продолжай.

Я наклоняюсь и захватываю её губы в отвлекающем поцелуе, забирая всё её внимание: мой язык, мои укусы. Она мычит, привстав на носочки, и я вхожу в неё до конца, вместе с ней застонав в рот. Она выглядит ошеломлённой: распахнутые глаза встречаются с моими, и я вижу в их зрачках, как потемнел мой собственный взгляд.

Я держу её под ягодицы, вторая ладонь обхватывает талию, чувствуя жар её кожи сквозь тонкую ткань. Мои бёдра подаются назад, чтобы на мгновение выйти из неё, а затем снова тесно впиваются, соединяя нас: живот к животу, грудь к груди, таз к тазу. Она вздыхает мне в губы, веки тяжелеют, хватка на моих плечах становится почти болезненной.

Кэтлин опускает глаза вниз, туда, где мы соединяемся. Я протягиваю руку, снимаю с неё резинку. Её волосы водопадом падают на плечи и рёбра. Сжав их в кулак на затылке, я заставляю её вернуть фокус на меня и начинаю двигаться — плавно, но ритмично. Каждая мышца и нерв в моём теле натянуты как леска, пот стекает по коже от усилий не утонуть в блаженстве — сохранить подобие контроля.

Но чем дальше, тем хуже.

Кэтлин хнычет почти с первых секунд, не зная, куда деть свои руки: то впивается в мой затылок, то давит на грудь или торс. Я натягиваю её волосы сильнее, прижимаю её лицо к своей груди и толкаюсь в неё глубже — короткими, точными движениями, от которых ей приходится обнять мою талию и вцепиться ногтями в спину.

— Ты со мной? — Мои скулы сжимаются, я кусаю её шею.

— Да… да, — задыхается она.

Её грудь подпрыгивает в такт, шкафчики позади нас жалобно скрипят от тяжести наших тел. Запахи — её духов, моего пота, возбуждения — смешиваются в один сплошной, пьянящий коктейль.

Она поднимает влажные ресницы: её подводка слегка потекла, помада размазана, а волосы взъерошены. В них уже нет той деловой Кэтлин. Есть только она — раскрасневшаяся, моя, глотающая ртом воздух. Она похожа на богиню, что снилась мне в детстве. Может, я её выдумал, может, пожелал, может… я создан, чтобы молиться ей. Иначе я не могу объяснить зудящее желание поклоняться, оберегать и баловать.

Ритм сбивается, я уже не контролирую ни глубину, ни скорость. Во мне закипает что-то первобытное, горячее, требующее выхода. Кэтлин кусает губы, но стоны предательски срываются с её рта — хриплые, отрывистые, похожие на всхлипы. Она превращается в бесформенное желе, тающее под градусом моего натиска: выгибается, вжимается в меня, кусает моё предплечье в попытках удержаться за реальность.

Она проигрывает. Это слишком много для неё — я весь слишком для её избалованной натуры. Это не пальцы, не мой рот — я поглощаю её изнутри, удерживая на грани столько, сколько захочу, как захочу и когда захочу.

Моя ладонь ложится ей на грудь поверх лифчика, принимая частое и сильное биение её сердца под тонким лонгсливом. Мои бёдра усиливают натиск, впиваясь в её плоть проникающими, целеустремлёнными толчками.

— Май-йкл, — она вскрикивает, корчится, оставляя длинную полосу ногтями на моей спине.

Боль только раззадоривает. Я выдыхаю её имя сквозь зубы, и мир схлопывается до точки, где мы всё ещё соединены. Мой шёпот касается её уха — рычащий, почти звериный.

— Это было громко, малышка. Хочешь, чтобы тебя услышал офицер безопасности?

Мои губы расплываются в улыбке у её щеки, но в глазах — ни капли веселья, только дикий, невыносимый гул.

Кэтлин тесно сжимает меня, из-за чего я на мгновение теряю темп, и всхлипывает — громко, взахлёб, уже не стесняясь. Слова окончательно добивают её. Мои бёдра и таз двигаются свободно. Кэтлин трясёт крупной дрожью, внутри неё становится невыносимо — я чувствую каждое её сокращение, каждую заминку, и это будоражит. Её мычания переходят в те самые срывы, что напоминают не то смех, не то плач — тот момент, когда тело берёт верх над разумом, сметая все барьеры.

Она запрокидывает голову, открывая шею, и я впиваюсь в неё губами — не кусаю, а прижимаюсь, ощущая, как бешено бьётся жилка под кожей. В такт её судорогам. В такт моему собственному срыву.

— По… подожди, — скулит она так, как никогда прежде. Её голос превращается в мольбу. — Майкл…

Чёрта с два. С меня хватит её вредных привычек — останавливаться. У меня нет фетиша мучить себя.

— Не могу, — хриплю я, прижимая её к себе ближе, двигаясь уже инстинктивно. Немного грубо. Немного отчаянно. Так, будто от этого зависит мой следующий вдох.

Кэтлин близка — я чувствую это каждой клеткой. Ей хорошо — в этом сомнений нет: её зрачки затянуты кайфом, влага стекает по внутренней стороне бёдер, поэтому я искренне не понимаю причину её «подожди». На этот раз ей придётся отдать то, что мне нужно. Она сама кинула мне вызов. Сама осталась. Сама осмелилась.

Кэтлин теряет дар речи. Оргазм захлёстывает её внезапно — одной мощной, слепящей волной. Она с протяжным стоном зажмуривается, запрокидывая голову, и я в последний момент успеваю перехватить её затылок, чтобы она не ударилась о металлический шкафчик. Ладонь смягчает удар. Я не отпускаю её — держу, продлевая наслаждение, но на время замедляюсь. Сейчас она чувствительна как никогда, и каждое движение отзывается в ней сильнее.

Её кровь будто кипит под моими пальцами, жилки проступают под смуглой кожей. Я чувствую всё: как её пальцы до синяков впиваются мне в поясницу; как её тело безвольно содрогается в моих руках; как бёдра инстинктивно пытаются то прижаться ко мне, то оттолкнуться — она уже не контролирует себя. Как её глаза открываются и становятся стеклянными, невидящими, направленными сквозь меня.

Это зрелище вышибает последние предохранители.

Я стискиваю её в объятиях так, что, кажется, хрустят рёбра. От её беззащитных хныков из-за гиперчувствительности, от её полной капитуляции у меня мутнеет в глазах. Бёдра совершают ещё несколько беспорядочных, рваных толчков, и я успеваю выскользнуть из неё в последний момент, пачкая её живот с грубым стоном.

Я опускаю её бедро, но продолжаю удерживать за талию — она всё ещё дрожит и может осесть. Второй ладонью упираюсь в шкафчик позади неё, пытаясь устоять на ногах. Голова кружится. Внутри — пустота и одновременно долгожданная эйфория, будто я заново родился, будто никогда в жизни не испытывал ничего подобного.

Всё, что остаётся в этой комнате, — наше сбитое дыхание, оглушительный стук пульса в висках и её шокирующий вид. Во-первых, я шокирован не меньше — я потерял контроль. Во-вторых, я пожалел, что не взял контрацепцию — так бы дольше остался в ней.

— Тебе хорошо? — поглаживаю её скулу я, спрашивая с ноткой вины.

— А… мм… мне… — собирает она мысли в слова. Туман постепенно рассеивается. — Да… д… но… что это было?

— Ты о чём?

— Эти… судороги. У… у меня на пару минут будто отключился разум. В ушах звенело, всё потемнело, и…

— Оргазм? — хмурюсь я. — Ты сейчас спрашиваешь, что это? Серьёзно?

— Разве… разве это не приятное волнение и жар?

— Не совсем. Это процесс. — Я не сдерживаю тихую усмешку, потирая переносицу. — Принцесса, ты что, не кончила с бывшим? Хотя… забудь. Тупой вопрос.

— Это не смешно! — прижимает она ладони к ушам. — Я реально испугалась. Я подумала, что со мной что-то не так, что организм не переносит подобное и я вот-вот отключусь.

— Что ж… — я убираю влажные пряди с её лба. — Отключиться ты можешь. Если я постараюсь.

Кэтлин цокает, с трудом подавляя смех. Она опускает взгляд на свой запачканный живот, и я делаю то же самое. Я до боли напрягаюсь, когда замечаю пятна крови на внутренней стороне её бедра.

— Чёрт… я сделал тебе больно? — тревога разливается холодом. — Ты же сказала, что не девственни…

— Тише, не паникуй, — смеётся она. — Я в порядке. Такое бывает, если цикл сбит.

Я с облегчением выдыхаю и провожу ладонью по волосам. На губах появляется лёгкая улыбка.

— Тогда буду считать, что твой организм выбрал меня в качестве первого настоящего партнёра.

Кэтлин скрещивает руки на груди, сдвигая брови с выражением «да-да, фантазёр», но при этом умиротворённо улыбается.

— Мне нужно… — она рассматривает себя.

— Не двигайся, — мягко останавливаю её я.

Я поправляю боксёры, натягиваю штаны. Беру свою футболку и иду в душ сам. Здесь мокро и скользко — не хочу, чтобы она лишний раз двигалась и пачкалась. Смачиваю ткань, возвращаюсь к ней и осторожно вытираю кожу, время от времени целуя её.

Кэтлин одевается, а я набрасываю мастерку прямо на голую грудь — грязную футболку потом выброшу в мусорный бак.

Мы покидаем Академию под мои поддразнивания насчёт её «невинного незнания», «дрожи в ногах», слишком удачного момента для её цикла — под её звонкий хохот.

Наконец-то становится ясно, почему она никогда не понимала мои намёки, считала секс безвкусным и всё время тормозила меня.

С этого дня ей придётся пересмотреть своё мнение.