Перерождение Феникса

Я отбиваю ритм зубами, кутаясь в единственную куртку, которую взяла с собой в сумке.

— Никто так рано не забирает машину с ремонта!

Майкл присвистывает, обнимает меня со спины и щекочет рёбра.

— Холодно? Нечего расхаживать как весной.

— Я с машины в машину, — бубню я, залезая в салон.

Завожу мотор, включаю всё возможное отопление и откидываюсь на сиденье. Майкл жуёт жвачку, выглядит свежее, чем обычно. Благо, додумался надеть дутую куртку. Он расстёгивает змейку, открывает козырёк и поправляет волосы в зеркале. Ему жарко?

Я включаю свой плейлист Rihanna и еду по геолокации. Солнце едва выглядывает из облаков. Город не оживает — он и не спал, он всегда в движении. Это мы вклиниваемся в него, словно протыкаем иглой шар.

— Заедем в кафе? — предлагаю я. — Ты не позволил мне даже выпить кофе.

— Ещё нет.

— Где же твоё джентльменство? — вредничаю я. Живот урчит, хочется взбодриться. — Я расскажу твоей маме.

Майкл откидывает голову и звонко смеётся. Смех напоминает мне Клару.

— Серьёзно?

— Да. Она меня любит.

Он только улыбается и ничего не отвечает. Через несколько секунд его телефон вибрирует. На светофоре он показывает мне экран: его мама отправила фотографию ещё одной игрушки-дракона с подписью: «Я сделала пару для дракона Кэтлин. Заедь, забери!»

— Ты обязан забрать, — хихикаю я.

— Так и сделаю.

Мы приезжаем в сервис. Майкл выходит из машины, пожимает руки мужчинам и отдаёт деньги за работу.

Я опускаю окно и выглядываю, привлекая к себе внимание:

— Теперь мы можем заехать поесть?

Мужчины разглядывают меня, с тихим смешком бросая взгляды на Майкла.

— Нет. Ты едешь за мной.

Я показываю ему средний палец, закрываю окно и резко сдаю назад, разворачиваясь к дороге. Но дальше не еду.

Майкл плавно выезжает из гаража на своей золотистой машине, моргает мне задними огнями и выезжает на трассу. Я следую за ним.

Кто же знал, что через минут тридцать я окажусь в больнице?

— Это подстава, — оскаливаю зубы на Майкла я.

Я сижу в специальном кресле, задрав кофту выше локтя. Медсестра готовит пробирки, зажимает мне руку жгутом и просит сжать кулак, чтобы вены стали виднее. Пахнет спиртом и хлоркой.

— Я же сказал, что сам притащу тебя. — Он суёт руки в карманы штанов. И хоть бы вину почувствовал!

— Гормоны сдают в определённые дни.

— Док? — спрашивает Майкл на мой выпад.

— Это тебе не Джейс, болван, — выдыхаю я. — Миссис Браун.

Женщина посмеивается над нами. Я чувствую лёгкий холодок от спиртовой салфетки, а затем — укус иглы.

— Если месячных нет, а живот болит, то двадцать первый день цикла неизвестен. В этом случае гинекологи часто назначают сдачу крови не по календарю, а по факту симптомов. Ты знаешь примерный день цикла, милая?

Медсестра ловко меняет пробирки в держателе: одна, вторая, третья — каждая для своего гормона.

— Двадцать шестой. Есть боли.

— Цикл нерегулярный. На момент сдачи крови — двадцать шестой день. Боли внизу живота. Необходима оценка гормонального фона в предполагаемую лютеиновую фазу. Всё в порядке, результаты будут.

Через минуту жгут ослаблен, а на место прокола уже прижат ватный тампон.

— Готово. Держи вату, чтобы не было синяка, — говорит она, и я зажимаю руку, сгибая её в локте. Следом она клеит мне лейкопластырь.

Мы выходим на улицу, спускаемся по ступеняю, направляясь к нашим машинам.

— Ничего не скажешь? Я волнуюсь о твоём здоровье. Ты не можешь дуться.

Я угрожающе вскидываю на него взгляд. Он кивает.

— Понял. А если мы заедем покушать?

— Хочу тако и яблочный сок.

— Куплю всё, что пожелаешь.

Майкл Джонс

После завтрака — я съел тако и ягодные сырники с чаем, а Кэтлин на славу доела даже мою порцию — мы поехали в институт: каждый на своей машине.

Я бы не ехал туда, если бы не наш план — дождаться, когда Аннет подберётся ко мне.

Кэтлин виляет на дороге, уходя с одной полосы на другую, будто назло мне. Я же, управляя одной рукой, спокойно догоняю эту бестию. Она может быть недовольна чем угодно: от плана с Аннет до внезапной сдачи крови. Или из-за того, что в меню закончился чуррос. Гормоны это или её характер — мне не важно. Важно лишь то, что она не выйдет из моего поля зрения. Кэтлин на прицеле, и, увы, она сама под него встала.

Нет ни одного дня, чтобы я не думал о ней, не вспоминал наши разговоры — от самых нелепых до более чувственных; жаркие танцы без стеснения — мы оба открыты и глотаем свободу; смех; драки — тренировочные или безобидные; поцелуй, который сбил с толку наши пьяные тела и посеял потребность; ссоры, что скрепляют нас ещё сильнее, позволяя раскрывать личную боль друг другу…

Я был пьян, но точно помню, как звучат её краткие вздохи во время удовольствия, как она сопит на моей груди, как её пальцы бережно перебирают мои волосы, как покачиваются её бёдра, когда она расхаживает в нижнем белье, как загораются её кошачьи глаза при всплеске гнева или ревности, как она расстраивается и плачет из-за меня…

— Чёрт, это может продолжаться вечно, — нервно выдыхаю я, заезжая на парковку.

Кэтлин уже тут. И не только она: Крис, Грейс, Аннет… Все в сборе.

Мне не хочется в этом участвовать. Я откидываю голову на подголовник. Сердцебиение усиливается. Отчего-то мне тревожно. Или… это нужда. Я сам не понимаю.

После больницы у меня появилось нездоровое желание держать Кэтлин в поле зрения. То, что её здоровье хромает — хотя прошло достаточно времени с момента последнего употребления, — настораживает меня. Док несколько раз писал мне, чтобы я не бил тревогу и не накручивал себя:

«У молодых девушек это называется становлением цикла. Даже у спортсменок или у тех, кто вообще не трогал запрещённое, гормоны могут плясать примерно до двадцати лет. Стресс, недосып — любой чих сбивает ритм. Наблюдай. Если боли сильные, тогда будем думать».

Чёрта с два это утешает.

Мой телефон вибрирует. На этот раз из-за Кэтлин. Она присылает несколько голосовых сообщений. Я включаю и слушаю.

— Грейс идёт на бал. Она сильно расстроена. И знаешь, это вина Кристофера! Он водится с Аннет. Мне плевать, для каких целей, Джонс. Пусть я буду хреновой, но Грейс в отчаянии. Как я могу винить её? Она хочет нормальную жизнь, нормальный бал! Я тоже хотела! У нас нет ориентировки на её покушение, и Грейс, возможно, думает, что мы чокнутые.

Мне приходится закурить. По-другому эту драму я слушать уже не могу.

— Я говорила, что не оставлю душу Дьявола в покое? Ну, я не оставила. Он отталкивает её! Цитирую: «Мы — сердцевина криминала. Сколько раз мне повторять о моих принципах в отношениях?» Почему он об этом не думал, когда спал с ней?!

Я лайкаю каждое её сообщение, но себе приговариваю:

— Кристофер сам зол из-за того, что план рушится, зацепок нет, что делать — чёрт его знает. Вот и пытается вернуться в работу, отгораживаясь от чувств.

Тон Кэтлин продолжает заполнять салон машины:

— Он вольно отпускает её на бал, мол, это её выбор, пусть валит! Я сейчас пну ближайшую мусорку! — слышится шорох и сдавленный вздох. — Он сказал: мы не её личные телохранители. Да? На кой чёрт он тогда связал её с нами контрактом? Ну-ну. А сам заваливает Шона угрозами, чтобы он искал любую информацию, даже извне!

Что мне на это ответить? Я сам не в восторге от происходящего. Жизнь будто сделала сальто после появления Кэтлин, а затем и Грейс. Они такие разные... такие одинаковые. По крайней мере, Кристоферу сейчас чересчур сладко, а мне — слишком остро.

Я набираю Шона и включаю громкую связь, стряхивая пепел через открытое окно.

— На связи.

— Салют, взломщик. Ну-ка доложи, что у тебя там.

— Я Дьяволу уже отправил краткую сводку. Он послушал и отключился.

— Не обращай внимания, друг. Говори.

— Сегодня утром через LAX прошёл один тип. Джино Бочелли. Прилетел из Милана. Документы чистые: без запретов, без стоп-листов. Но фамилия мне не понравилась.

— Чем именно?

— Светилась в итальянской хронике. Финансовые судебные споры, мутные инвестиционные фонды. Ничего доказанного, но шума было достаточно. Теперь он здесь.

— Турист? Инвестор?

— Слишком налегке для туриста. Без чемоданов и прочего. Билеты куплены за сутки до вылета. Ещё… — Шон понижает голос. — В самолёте оказалось несколько мужчин из Италии.

— Ммм, — задумчиво затягиваюсь никотином я.

— Также продолжаются запросы по Грейс. Причём не от Фрэнка. Его цифровой след будто обрезан: ни входов, ни попыток доступа, ни движения. По Грейс кто-то копает, но не с одного адреса. IP прыгают: Восточное побережье, Техас, Калифорния. Похоже на рассеянный трафик.

— Муть. Ладно Кристофер — у него оправданное число врагов. Но Грейс? Они друг друга стоят.

— Не вижу прямой связи между Бочелли и этими запросами. Временные рамки пересекаются, но это косвенно. Он только пересёк границу, а интерес к ней идёт уже несколько дней.

— Не верю в совпадения, но и натягивать нитку туда, где её нет, не хочу. Этот Джино с кем-то встречался?

— Пока нет подтверждений. Телефон был включён всего сорок минут после посадки.

— Ты сказал, что фамилия знакомая. Откуда именно?

— Финансовый блок новостей. И пара упоминаний рядом с людьми, которые любят возвращать долги не через суд. В Италии это проходная история. В Штатах он пока чист. Две параллельные линии: итальянец и кто-то, кому слишком интересна Грейс.

— Ненавижу параллели. Они обычно сходятся, — потираю затылок я. — Съезжу в Академию, пробью по базе. Я доверяю твоим способностям нарывать информацию, но проверю через своих. Лишним не будет.

— Как угодно.

Я отправляю сообщение Кэтлин, решив, что хватит игр. Пообщавшись с Шоном, я окончательно осознал, в какой паутине мы застряли и почему Форест на взводе. Как и он, я должен взяться за работу, а не думать о том, какие мягкие бёдра у Кэтлин, когда они прижимаются к моему лицу.

Кому: Принцесса
Сообщение: «Сосредоточься на плане. Никто не отправит Грейс на смертный бой. Как минимум Дьявол подослал меня на бал. Мы все начеку. После института езжай домой, собери вещи. Я заеду за тобой — поедем в Академию. У тебя накопился стресс, а у меня есть вопросы».

Я как идиот стою в коридоре, ожидая, когда студенты повыплывают из своих пещер. Будь проклят Дьявол и моё чувство долга. На кону жизнь Грейс, и дюймовочка мне нравится. Прежде всего она нравится Кэтлин. В итоге я не могу осчастливить двух леди сразу. Приходится выбирать: спасение или приглашение Кэтлин на бал.

Аннет отходит от Грейс, которая кидает на меня тревожный взгляд: берегись. Я натягиваю самую самодовольную улыбку, расправляю плечи.

— Майкл! Привет.

— Неужто меня заметили, — немного дразню её я. — Кристофера потеряла?

— Не говори так, вы мне оба симпатизируете, — делает она дружеский акцент.

Ей повезло, что Дьявол не имеет привычки трындеть о телах девушек и проведённых с ними ночах, иначе бы она удивилась моим знаниям об их «дружеских повадках». Не то чтобы Аннет не любительница поболтать о своём сексуальном опыте.

— Чем могу быть полезен?

— Я ищу пару на бал. Подумала, что ты очень милый и впишешься под мой нежный образ, — она сцепляет руки почти в мольбе.

— Бал? Нужно проверить график.

— График? Впиши туда веселье! Пару часов, одна ночь. Сложно? — Аннет нервно поправляет локон у лица и роняет: — Мне говорили, что к тебе лучше не подходить. Что ты уже занят, что у тебя обязательства.

Дюймовочка ей растрындела. Стоит на защите подруги? Кэтлин рассказала или она сама додумала? Похвально.

— У меня всегда есть обязательства.

— Ну вот, — пожимает плечами она. — Я и подумала, что если это из-за Кэтлин… после всего, что у неё было… ты, скорее всего, не придёшь?

— Осторожнее с формулировками, — кровь в жилах начинает леденеть.

— Я ничего плохого не имела в виду. Почти всем известно, что случилось с Лиамом Бруком. Это её прошлое, было по новостям. Я говорю факты… Оно же всё равно будет маячить. Вот и предположила, что Кэтлин пропустит бал.

— Я сказал то, что сказал, — обрываю её. — Никакого подтекста. Не интерпретируй. У нас с Кэтлин нет разногласий.

Аннет виновато опускает взгляд.

— Извини. Моя ошибка. Так… мне рассчитывать на тебя?

Собрав себя в кучу, я заканчиваю диалог:

— Я приду, милая. Встретимся на пороге института.

***

— У меня просьба.

— Любой каприз за поцелуй в щёку, — говорю я, сосредотачиваясь на дороге.

— В общем, мне нужно забрать Юлию из больницы. Она была на приёме у врача, неважно себя чувствует. Мы можем подвезти её и моих сестёр домой?

— Можем.

Кэтлин воодушевлённо звонит Юлии, чтобы сообщить, что мы едем. Через некоторое время её ладонь ложится мне на бедро. Я бросаю взгляд на её изящный маникюр, прежде чем прибавить скорость на трассе.

— Что беспокоит?

— Кристофер давно не пишет.

— Довёл, — вздыхает Кэтлин. — Теперь я ревную тебя к нему.

Я краем губ улыбаюсь и целую костяшки её пальцев. Она умеет развеивать туман в смуте проблем.

Я паркуюсь на территории частной больницы. Кэтлин выходит, и уже через некоторое время задняя дверь открывается — в салоне появляются две одинаковые девчонки. Шум из их смеха, дыхания и лепета перебивает любой бит радио.

Я прищуриваюсь — взгляд сам теплеет — и оборачиваюсь к ним. Кэтлин возвращается на своё место, широко улыбаясь, и тоже поворачивается к близняшкам. Обе в дутых куртках и шапочках с кроличьими ушками: одна в красном, вторая — в голубом.

— Ну и что это за две полицейские машины?

Кэтлин цокает и закрывает мне рот ладонью. Поймала. Она тянется к ним, снимает шапочки, расстёгивает куртки. У обеих на лицах нарисованы маленькие сердечки, и от них пахнет чем-то фруктовым.

— Это мои сёстры. Им шесть лет, — Кэтлин снова выпрямляется, давая мне разглядеть красавиц. — Ева и Мия.

— Где кто? — потираю подбородок я.

Девочки хихикают.

— Угадай! — кричит та, что в красном, с выпавшим зубом.

Я пользуюсь телефоном, пролистываю сообщения Кэтлин, где она вскользь писала мне о них. В ту ночь я не ответил, но сейчас сделаю всё, чтобы завоевать любовь трёх принцесс.

Отключаю телефон и внимательно разглядываю каждую.

— Та, что в красном, смелая — раз рискнула со мной играть, — в игровой форме хмыкаю я, держа их в напряжении. — А та, что в голубом кусает щёчки и строит мне глазки.

Девочки смущаются, а Кэтлин заботливо наблюдает за нами. Она не выглядит удивлённой, будто знает, что я выиграю.

— Мне нравятся ваши сердечки, маленькие леди, — продолжаю я. — Кто бы нарисовал мне?

— Я! Это я рисовала! — отзывается та, что в красном.

— Мия, твоя куколка падает, — указываю я на карман её куртки, из которого торчат розовые волосы.

— Что? Как он угадал?! — вскрикивает Ева, глядя на сестру так, будто я экстрасенс.

— Не знаю, Ева, — шепчет Мия, доставая куклу «Дракула» как оберег. — Он читает мысли? Кэт?

— Нет, вы имеете дело с агентом ФБР, — загадочно подмигивает Кэтлин.

Девочки пищат.

Я тоже подмигиваю им. Кэтлин всего лишь упоминала, что одна любит рисовать, а вторая коллекционирует кукол. Элементарно.

— А у тебя есть пистолет?!

Мы с Кэтлин переглядываемся. Я без зазрения совести развожу руками:

— Он и у вашей сестры ест…

Кэтлин зажимает мне рот и затылок, почти перекрывая дыхание. Я смеюсь ей в ладонь.

— Кэт, не убивай его, — хнычет Мия, дёргая её за руки. — Он… slavny!

Мне позволяют дышать. Я взъерошиваю волосы, хрипло смеясь.

— М-м-м, я им нравлюсь. У меня есть защитницы.

— Дамский угодник.

— Ну-ну, принцесса. Меня на всех хватит…

Кэтлин снова лезет ко мне, чуть ли не раскачивая машину, а Мия повторяет:

— Он… slavny…

Мы замираем, тяжело дыша. Я поправляю Кэтлин на сиденье и спрашиваю:

— Мне показалось?

— Их родной язык — русский. Когда они не могут подобрать слова, говорят на своём.

— И что, по-твоему, она сказала?

— Откуда мне знать?

Я шумно выдыхаю, беру Мию к себе на колени. Она не возражает, устраивается удобнее со своей куклой, спрятавшись в моих объятиях. Я включаю переводчик.

— Повтори, что ты сказала.

Мия весело наклоняется к микрофону:

— Slavny.

Переводчик на всю машину сообщает:

— Славный.

— Оу… сейчас слезу пущу, — обнимаю я Мию. — Вы чудесные. Давайте поиграем в игру?

Кэтлин скоро достанет нож и будет угрожать моему мужскому достоинству. Мой лоб уже горит — она прожигает его взглядом.

— Хотим! — хлопает в ладони Ева.

— Я прошепчу вам на ухо предложения, а вы скажете это на русском вашей сестре. Но не переводите ей, ладно?

— Что нам за это будет?

Я задумываюсь и только сейчас вспоминаю, что по дороге купил Кэтлин чуррос. Забыл отдать.

— Угощение. Играем?

— Да!

Я наклоняюсь к Мии, чтобы Кэтлин не услышала, и шепчу ей. Девочка закрывает смех куклой, щёчки розовеют.

— Кэт, он сказал… Ona vsyo, o chyom mogut mechtat muzhchiny. Za neyo rytsari dralis by na mechakh.

— Если она выругалась, я вышвырну тебя отсюда, — с подозрением ворчит Кэтлин.

— Умничка, Мия, — целую её в макушку, достаю пакет с чуррос и протягиваю одну палочку. — Ева? Меняйтесь местами.

Ева смело обнимает меня за шею, и я не могу не испытать тёплых чувств к маленьким созданиям. Я шепчу ей слова, и она активно кивает, переводя:

— Майкл сказал, что… Ty krasivaya, kogda serdishsya. On khochet potselovat tebya.

— Умничка, — повторяю я, целуя маленькую помощницу и передавая  ей чуррос.

Девочки устраиваются сзади, жуя награду. Очень странно, но у меня возникает желание скупить им весь чуррос в мире. Кэтлин тоже берёт угощение, судя по всему перебирая в голове идеи, что я мог сказать.

— А вы вместе? — возбуждённо оглядывает нас Ева.

— Он твой парень, Кэт? — по-детски интересуется Мия.

Кэтлин сглатывает. Я ощущаю, как жар приливает к её шее и щекам. Почему-то на эти вопросы мой разум и сердце вопят: да и да. Именно здесь и сейчас я считаю её своей. Я бы не стал отрицать или перечить. Я вскидываю брови, ожидая её ответа.

— Э-э… нет. Мы хорошие друзья.

— Он так не считает, — уверенно заявляет Мия, состроив лицо всезнайки.

Я ни разу не моргаю — не подаю виду, не даю себя прочесть, хотя Кэтлин взволнованно ищет во мне правильный ответ.

— С чего вы решили?

— Друзей не целуют! — напевает Ева, отбивая «пять» Мие.

Умные девочки.

Я по-прежнему не раскрываю свои карты, пока Кэтлин мечется, как загнанная птица. Секунда — и она понимает, что дело было в переводах.

— Серьёзно? — цокает она, доедая. — Чего ты детей дразнишь?

— Ты даже не знаешь, что я им сказал, а уже ругаешься, — беззаботно отвечаю я, держа ладонь на руле.

— Целуй!

— Целуй! — вопят её сёстры. — Целуй, пока она сердится!

— Правда думаете, что мне стоит? — подыгрываю я.

Глаза Кэтлин расширяются, чуррос с трудом глотается. Она вытирает ладони салфеткой, качая головой.

— Да! — вопит Ева.

— Мы никому не скажем!

— Что ж…

Я хватаю Кэтлин за предплечья, роняю спиной к себе на колени и закрываю обзор широкими плечами. Она вскрикивает, жмурится, но вместо поцелуя я начинаю его пародировать: вертеть головой, издавать преувеличенные звуки. Она смеётся, утыкаясь мне в шею.

Да, ей стоит расслабиться.

Безобидная игра для детей и возможность прижаться друг к другу для нас. Единственное, что я не имитирую, — укусы вдоль её челюсти.

— Теперь я достаточно реагирую на то, что важно тебе? — шепчу я ей в губы.

У меня отличная выдержка, но я бы сорвался, чтобы попробовать вкус её губ с чуррос — сладкий, жареный.

Она кивает, слыша, как радуются девочки, будто для них это настоящее волшебство. Будто принц и принцесса сошли с экрана телевизора. И для Кэтлин это самое дорогое.

— Ты им понравился.

— Легче сказать, кому я не нравлюсь.

— Ц, — пихает меня она. — Я имею в виду… тебе хорошо с детьми. Тебе это идёт.

Конечно, раньше у меня было представление о семье. Можно сказать, я должен был вырасти и продолжить род. Но как только мне далась свобода, мысль о детях распалась пеплом, как и мысль о жене. Для меня это было как ночной кошмар, после которого требуется ледяной душ и сигареты.

Теперь?

Этот смех — детей и её. Искренний, беззаботный, наполняющий пространство смыслом. Их взгляды, вопросы, игры…

Что, если бы это всё было моим?

Я касаюсь пальцем её носа, губ. Грудную клетку словно разрывает, обнажая живое, пульсирующее сердце — последнюю, уязвимую часть меня. Я начинаю задыхаться не от картинки семьи, а от картинки собственного одиночества.

Я заплываю далеко. Туда, где давно не был. Возможно — никогда. Не помню, когда мысль о семье принадлежала мне, когда я сам решал, что мне нужна любовь.

Чтобы не разбиться при девочках, я поднимаю Кэтлин и отправляю её обратно на место.

— Ну вот. Завоевал принцессу, — самодовольно бью себя в грудь, натягивая улыбку. — Замуж выходим только за сильных и храбрых, правильно?

Я выставляю обе ладони, и девочки одновременно хлопают по ним:

— Да!

— Да!

Юлия садится в машину, прерывая наш театр. Она поправляет волосы. Её кожа чуть бледная, но на губах ласковая улыбка.

— Здравствуйте, я Юлия. Приятно познакомиться.

— Здравствуйте, Майкл, — вежливо протягиваю ладонь я и завожу машину.

— Мам, он… slavny.

Кэтлин сдерживает смех, а я смягчаюсь — казалось бы, куда больше? Появляется ямочка на щеке, улыбка касается глаз. Почему-то я всей душой чувствую их детскую любовь, будто их ладони проникли мне под рёбра и прижались к травмам, как лейкопластыри.

— И romantic.

— Правда? Девочки говорят, вы джентльмен, — сообщает Юлия.

— Дамский угодник, — приговаривает Кэтлин.

Она прелесть.

— А ваши девочки такие же дивные, как и вы. Лёгкой вам беременности.

— Спасибо, — выдыхает Юлия. — Извините, что побеспокоила, ситуация…

— Не извиняйся. Мы с радостью, — влезает Кэтлин, обернувшись к ним.

Юлия осматривает машину, и в зеркале я вижу, как она начинает понимать. Наклоняется к Кэтлин:

— Папа знает, что у тебя… парень?

Вау. Меня подозревают. Мило. Она, вероятно, переживает: вдруг я опасный, вдруг что-то нелегальное, вдруг мажор с плохими манерами. Единственное плохое во мне — это запечатлевшийся вкус Кэтлин на моём языке и возникшее пристрастие к этому.

— М-м-м… — Кэтлин поджимает губы, изображая вину. — Не совсем.

— Хорошо, — медленно кивает Юлия. — Тогда и я ничего не видела и не слышала.

Дорога гипнотизирует. В груди неспокойно, и я вдруг ловлю себя на том, что воспринимаю Кэтлин иначе. Не как напарника по адреналину, не как сотрудницу и девушку рядом, а как шанс, из которого может вырасти жизнь.

Дом. Привычки. Смех за стенами. Дети, которые будут тянуть к ней руки так же естественно, как сегодня тянулись её сёстры. Забота, нежность, традиции. Глупые семейные застолья. Праздники.

Я мог бы с детьми смотреть фильмы по ночам, а Кэтлин плела бы девочкам косички. Или, если это будут парни, — я научил бы их драться и стрелять, а Кэтлин — быть джентльменами.

Я захожу дальше, становится больнее. Почти невыносимо. Почти как если бы смерть прошлась по моей будущей могиле.

Мысль приземляется, как граната: не я в этом будущем.

Не моя ладонь на её округлом животе.
Не мои поцелуи.
Не мои объятия.
Не мой голос ночью.

Я впервые представляю Кэтлин беременной — не для меня.

Меня накрывает так внезапно, будто кто-то с размаху вмазал мне по лицу. Я едва успеваю затормозить на светофоре. Открываю окно, провожу ладонью по лицу, волосам, затылку. Пот струится по спине.

Это не ревность к мужчине.
Это ревность ко времени.
К месту, которое займёт кто-то другой, если я продолжу тянуть — если буду вести себя неоднозначно и слабо.

Она не временная.
Она — направление.
Она — возможность.

Птица, что летит в будущее. Она не стоит на месте и не горит в пепле прошлого. Она не рождена проигрывать. Она ждёт, но не хоронит мечты.

Ей суждено стать мамой. Танцевать в центре зала. Драться за своих.

Просто я, блядь, должен быть тем, кто поможет ей воплотить это.

Я должен прекратить искать отговорки, потому что мои прежние представления тоже токсичные. Я построил своё «счастье» на травмах — и, бах, свобода.  Она перестала меня устраивать.

Избегать собственных мечт — слабость.
А вот менять себя, мировоззрение, работать над ошибками и идти дальше — это сила.

Сила, которую показала Кэтлин. Я обязан догнать её, иначе будет поздно.

Цепи, знакомые с детства, снова находят меня. Коброй скользят по ногам — текучие, ржавые, — цепляются за кожу, стягивают её, оставляя липкие следы, и поднимаются выше: к груди, к горлу, к вискам. Я слышу, как они сходятся, как металл тянет металл, сдавливая мышцы.

Но теперь в них нет ужаса — есть предупреждение.

Они впиваются иглами, впрыскивая холод, от которого ломит кости и перехватывает дыхание, и до меня наконец доходит: я больше не боюсь быть связанным.

Я боюсь остаться свободным — настолько, чтобы потерять её.

Будет поздно. Я понимаю это ясно и болезненно.

Сделай шаг. Хватит молчать. Скажи ей…

— Кэт, а он придёт ещё? — умоляют девочки, выходя из машины.

— Я спрошу у Майкла. Хотя, держу пари, я его приведу. Он всегда со мной.

~ Она — всё, о чём могут мечтать мужчины. За неё рыцари дрались бы на мечах.

Ты красивая, когда сердишься. Он хочет поцеловать тебя.