Перерождение Феникса

Музыка входит с густым басом — Bad Bunny — Yo Perreo Sola тянется по залу, как разряд тока. Ритм не торопит, он качает изнутри, и нет никаких сомнений, что ты не сможешь хотя бы качнуть бёдрами.

Я встаю. Тепло разливается по крови, смешивая воздействие алкоголя с родными битами, словно они встроены в мою ДНК. Я делаю пару шагов вперёд от стола и останавливаюсь, проверяя пол под ногами. Чёрные волосы свободно спадают на плечи и спину — тяжёлые, блестящие. Когда я поворачиваюсь к нему, они скользят по ключицам и возвращаются обратно тёмной волной.

Майкл слегка наклоняет голову, сдерживая улыбку, словно не может решить, держать нам дистанцию или нет. Вот только его пронзительный взгляд намекает: это не будет обычный танец.

Сначала двигаются мои плечи — едва заметно, в такт. Потом бёдра ловят ритм, очерчивая плавные круги без спешки. Не показные, а естественные, словно тело давно знает эту музыку. Талия движется мягко, линия спины вытягивается, грудь поднимается на вдохе и опускается вместе с басом. С каждой секундой, с каждым движением скованность уходит.

Я провожу ладонью по волосам, откидывая их назад, открывая шею. Второй рукой скольжу по боку — длинные пальцы плавно изгибаются. Не демонстрация, а проверка собственного равновесия, ощущение ткани на коже. Колени чуть сгибаются, движение уходит ниже, в бёдра, и они начинают работать глубже, плотнее с ритмом. Цепочка на бедре натягивается.

Вокруг люди, свет, голоса, но в моих движениях нет попытки понравиться залу. Я танцую одна, для себя. В этом и притяжение: свобода, пластика без сомнений. Фиолетовый огонёк браслета мигает на запястье каждый раз, когда я веду руки к волосам — мотнуть ими, приподнять, развернуться чуть более откровенно.

Майкл иногда напрягается, прижимая пальцы к губам, иногда ёрзает или слишком пристально наблюдает, замерев с двусмысленной улыбкой. Его терпение железное — именно это меня возбуждает. Никто из нас не портит момент, зато он накаляется: кожа покрывается испариной, живот скручивает, заставляя двигаться активнее. С Майклом мне не страшно, не стыдно. Многие здесь в масках, но точно не мы.

Я подхожу к Майклу, оценивая его готовность зайти чуть дальше, и разворачиваюсь. Его ладони не хватают — они ложатся на мои бёдра, как поддержка. Я опускаюсь к нему на колени, спиной к его груди, позволяя весу тела лечь на него.

Движения становятся интимнее. Медленные перекаты бёдер в такт басу, спина прогибается чуть сильнее. Я чувствую его дыхание у своего уха, его грудь за спиной вздымается не меньше моей. Его пальцы не сковывают, а подбадривают, изучая каждый мой изгиб.

— У нас будет большая проблема, если ты продолжишь, — жарко выдыхает он.

— Какая? — спрашиваю я, приподнимая волосы и извиваясь.

— Та, что появилась у каждого парня, пускающего на тебя слюни.

Я смеюсь. Будто я не чувствую, что он физически реагирует на меня. Я буквально на нём сижу — чего он ожидал? Сам предложил.

— Мне прекратить?

Майкл перехватывает мои волосы, стягивая их, и его губы касаются моего взмокшего затылка.

— Нет, конечно. У меня хватит самоконтроля, даже если ты разденешься.

Толпа вокруг не шумит — она реагирует короткими взглядами, полуулыбками, кто-то притормаживает рядом. Но центр нашего внимания не они. Центр — точка между его ладонями на моей талии и моими дразнящими движениями, которые легко переходят от греха к дружескому веселью.

Это не стриптиз и не вызов залу. Это танец для одного человека. Остальные — просто случайные свидетели.

Песня стихает, и я со смехом откидываюсь на Майкла. Он обнимает меня, сжимая так, что мышцы расслабляются сами собой.

— Ты божественна.

Я улыбаюсь, наклоняюсь к столу и наполняю рюмки. Мы пьём залпом.

— А что там? — Беру начос, указывая на людей у аппаратов.

Майкл выпивает подряд две рюмки, поднимает меня на руки — я ахаю, — встаёт вместе со мной и осторожно ставит на ноги.

— Пойдём, покажу.

Держа мою ладонь, он ведёт меня к аппарату, где меньше людей. Автомат «Исповедник». Высокая узкая кабина из матового стекла в чёрной металлической раме. Сквозь стенки виден только силуэт вошедшего. Дверь тяжёлая, с магнитным замком.

— Что тут делать?

— Прикладываешь браслет к датчику, — объясняет Майкл. — Цвет роли не играет, считывается скорее персона. Заходишь внутрь, жмёшь на кнопку и в микрофон говоришь. Система даёт минуту, чтобы вслух сказать любую мысль: признание, желание, обиду. Как исповедь. Потом выходишь, и спустя время над баром, где телевизор, вспыхивает короткая анимация, подобранная по ключевым словам. Она светится цветом браслета говорившего и исчезает через пару минут. Никто не знает, кому она адресована, кроме него самого.

— Сомнительно, — размышляю я.

— Я пойду первый.

Майкл прикладывает браслет. На экране появляется надпись: «Готов выслушать» и мигающий значок сканера. Тихий щелчок — дверь можно открыть. Он исчезает внутри.

Майкл Джонс

Я сажусь на диван, утонув в полумраке. Фоновая музыка клуба почти не слышна. Передо мной микрофон на гибкой стойке, большой вертикальный экран, кнопки: «Готово» и «Стереть».

Я жму «Готово», одновременно отвечая на сообщения Кристофера.

На экране появляется строка: «Ваш секрет, желание или скорбь. У вас есть шестьдесят секунд».

Отмахнувшись от этого, я откидываюсь на спинку. Будто мне не хватит пары секунд, чтобы выразить свою мысль. Мне не о чем задумываться — я знаю, чем грешён.

От кого: Старший
Сообщение: «Клуб. Алкоголь. И ты с ней.
Скажи честно, Джонс, ты головой при приземлении приложился? Потому что, если нет, имей в виду последствия. Ты же туда всегда сбегал от людей, а не приводил их с собой. Сначала пропускаешь походы в ночные клубы, лишь бы понежиться в объятиях Кэтлин, а теперь тащишь её в свой единственный уголок свободы? Если ты показываешь кому-то своё убежище — это уже не называется “развлечься”. Тогда скажи ей, что она та самая, особенная, а не скрывайся, когда она спрашивает. Твоей брони не видно даже через расстояние».

Клуб для меня — не место, а укрытие. Там я никто: не агент, не напарник, не спасатель, не сын, не тот, кому звонят среди ночи. Там я — шум, дым и тело без биографии, которому нельзя приказывать. Я прихожу туда когда захочу, с кем захочу и как захочу. Ухожу точно так же.

И вот я здесь… с ней. Не спрятался. Не растворился. Не переключился на первую встречную, чтобы доказать самому себе, что свободен. Я выбрал конкретного человека и привёл его в единственное место, где обычно никого не выбираю. Как бы тягостно ни было это осознавать и признавать, я её щеночек: привязчивый, тактильный, любвеобильный. Если я не могу прийти к ней — я беру её с собой. Я могу флиртовать со многими, но делить свободу, ставить в центр обожания и показывать уязвимость — даже если она замешана на глубокой травме, — только с одной.

Для Кристофера это и есть оголённость. Не поцелуи. Не слова. А сам факт выбора. Я позволил Кэтлин увидеть мою «вторую жизнь» — ту, где я не обязан быть правильным.

Самое опасное даже не это. Опасность в том, что мне не хочется, чтобы здесь был кто-то ещё, кроме нас, — даже если это перестанет быть свободой. Свобода перестала быть побегом и стала пространством, которое я выбрал разделить.

Экран мерцает, отсчитывая секунды.
Секрет, желание или скорбь.

Я усмехаюсь почти беззвучно. Секрет прост: когда ты приводишь человека туда, где всегда был один, ты уже не свободен от него.

И, похоже, не хочешь быть.

Кэтлин тоже не свободна от меня. Теперь уже нет.

Наклонившись к микрофону, за десять секунд до окончания, я произношу:

— Я бы вознёс эту богиню до небес и показал бы ей рай, который она ещё ни разу не видела.

Могу поклясться всем: сомневаюсь, что она видела или чувствовала нечто подобное. Иначе бы не спорила из-за объятий, так?

Я выхожу оттуда. Руки в карманах, лицо расслабленное. Алкоголь догоняет. Хоть и не так сильно, как Кэтлин.

Кэтлин Моррисон

— Что там? — слежу за телевизором я.

На экране возникает анимация: из тёмного центра вспыхивает и раскрывается абстрактный цветок, чьи лепестки — языки пламени цвета крови. Они пульсируют в такт, пока не достигают пика, и тогда из сердцевины вырывается вспышка белого света, на мгновение заливающая весь экран звёздами, а затем гаснет, оставляя лишь дымчатый след и надпись: «Вознесение — это толчок вверх».

Что это было?

Я смотрю на Майкла, который откуда-то достал две рюмки и заливает алкоголь в желудок.

— Твоя очередь.

Я без слов захожу внутрь. Нервничаю, думаю, что сказать. Время идёт. Из-за алкоголя мысли тянутся туго, хотя тормозов, по сути, нет.

Плюнув на всё, я наклоняюсь, прижимая пальцы к вискам, и сплошным потоком выпаливаю:

— Я не прошу тебя быть другим. Я не хочу ограничивать твою свободу. Но… я хочу быть с тобой. Сейчас. Здесь. Я слишком прямолинейна, чтобы сдерживать свои желания, и от этого мне плохо, потому что я также уважаю твои границы. И если ты захочешь уйти — я отпущу. Пока ты рядом… я выбираю быть с тобой. Ты мой друг — лучший друг. Напарник. У меня никогда не было такого, чтобы не бояться быть за бортом, не бояться заявлять о своих чувствах — о тех, что более интимные. Моё сердце сейчас выпрыгнет, клянусь, это алкоголь или отчаяние… С каждым днём мне хочется всё больше прилипнуть к тебе, как осьминог из твоего сна. Я боюсь, что л…

Время вышло.

Меня спас мой ангел-хранитель — от ванильного потопа и слёз. Потерев ладони, я выхожу.

Глаза Майкла уже стеклянные. Господи, сколько он успел выпить?

На экране с задержкой в пару секунд возникает анимация: капли синего цвета падают в чёрную воду. В месте падения они сливаются с тёмным омутом, расходятся круглыми волнами, которые постепенно закручиваются, словно волшебство, но так и не сходятся друг с другом. Над неслившейся водой появляется надпись: «Стоячая вода — это тихий океан».

— Чертовка, что ты там наговорила? — на веселе прикрикивает Майкл.

Я оборачиваюсь к нему, осознавая, что слишком долго оставила его одного. Поверьте, шестьдесят секунд для него — пустяк. Он может закадрить девчонку за пять, просто улыбнувшись.

Я не ошиблась: к нему уже из очереди продвигаются девушки, протягивая алкоголь, о чём-то расспрашивая и касаясь его. Без оружия и права отгораживать его от знакомств я чувствую беззащитность — ту самую, что преследует и пугает меня со школы. Я не за бортом, но и не главная фигура в его корабле. Я глотаю ком в горле и почти с потерянной надеждой проверяю его цвет.

Постойте… красный? Был же зелёный.

Я испытываю сильнейшее облегчение, когда Майкл демонстрирует им свой статус настроения, и девушки расходятся, как унылые волны.

— Иди сюда, — пальцем подзывает он меня.

Я обнимаю его за талию, прижимая щёку к груди.

— О чём исповедь? Дай намёк.

— Капли — это я. Чёрный поток — это ты.

Я меняю цвет его браслета на фиолетовый, а он выдыхает мне в волосы так, что они вздымаются.

— Ммм… Вода не сливалась воедино. Я что-то сделал не так, да? Где-то провинился.

Я приподнимаю уголки губ. Он пьян и рассуждает? Это самое милое, что я видела.

— Что теперь? Вернёмся к столику?

— Есть ещё один автомат. Он не заставит думать, — Майкл ведёт меня через танцпол.

Автомат с «Эликсирами». Похож на смесь старинного химического шкафа и футуристичной панели. В прозрачных цилиндрах — жидкости разного цвета и плотности. Под каждым — сенсор с названием и иконкой.

— Почему я не удивлена, что это еда?

— Это напитки, — важно поправляет он, выставляя указательный палец. — Жмёшь выборочно на иконку предпочитаемого напитка, выполняешь задание и пьёшь.

— Что в них?

— Никто не знает, — напевает он, прикладывая браслет к датчику и выбирая напиток «Кожа». — Хочу попробовать все.

После касания сверху плавно выезжает стеклянная пробирка с крышкой, и выбранный напиток наливается до точной отметки.

— Ты уже пьян. Ты не можешь выпить все пять.

— Я хочу узнать вкусы. Ты можешь помочь.

Ради всего святого. Он завтра с кровати не встанет. Мы понятия не имеем, сколько градусов в этих напитках. А если смешать…

— Хорошо. Разделим.

Майкл протягивает мне пробирку, предлагая оценить. Я немного пробую и возвращаю ему. Похоже на медовый ром.

— В инструкции пишет, — читает он с панели, — «прежде чем пить, нужно оставить след тепла на коже другого человека».

— Очень оригинально…

Он внезапно опускается передо мной на одно колено, снизу обхватывает мою ногу и губами прижимается к внутренней стороне бедра, задевая цепочку. Я ахаю, почти отталкивая его лицо, но не делаю этого, позволяя ощутить его губы на одном из самых чувствительных мест. Такого жара я ещё не испытывала. Смущение. Шок. Возбуждение. Я и так горю в этом богоподобном грехопадении клуба, а его близость с пущим накалом разливается лавой по ногам, животу, груди и щекам.

С упоением он улыбается, кончиком языка оставляет мокрый след на моей коже, выпивает алкоголь и протягивает мне пустую пробирку, как сувенир.

— Ром.

— Вставай, — я взъерошиваю ему волосы. — Ты мог поцеловать в лоб.

— Мог. Очевидно, не захотел.

Проигнорировав его пьяный выпад, я иду к автомату, пока Майкл не решил потянуться за ещё одной пробиркой.

— Это бесплатно? — прижимаю браслет, выбирая «Искра».

— Первые колбы — да, дальше платишь. Для этого и нужны браслеты: считывается количество напитков на одну персону.

— Хм. Ни разу не запнулся. Как ещё твой мозг функционирует?

— Долгие годы тренировок.

Я забираю колбу. Майкл наклоняется, чтобы отхлебнуть, но я мягко отталкиваю его лоб ладонью.

— Там, скорее всего, вино. Золотистое игристое. Не лезь.

На экране появляется надпись: «Поймать и передать взгляд». Я ещё думаю, в чём тут суть, как Майкл тут же тянется ко мне, складывая ладони почти по-детски и цепляясь за моё внимание.

— Позволь мне, принцесса. Ну пожа-а-алуйста… Я хотел… я правда хотел это выбрать.

Он обнимает меня крепко и настойчиво, приподнимая над полом, будто рассчитывает, что я сдамся.

— Пожалуйста, — повторяет он, удерживая просьбой. — Не забирай.

Я едва удерживаю колбу, дыхание сбивается. Это именно тот скулёж: навязчивый, жалобный, совершенно не геройский. Для этого, оказывается, нужно было всего лишь напоить его. Такой открытый. Такой покладистый. Такой мой.

— Хорошо, хорошо!

Но прежде чем он успевает увидеть, я выпиваю половину, сделав вид, что разлила. Дай бог ему дойти до такси.

— Итак, я должен найти в зале незнакомца с подходящим цветом браслета и подать сигнал. Элементарно! Игра на связь с пространством клуба.

— Как ты это понял? — недоумеваю я, качая головой. — Ты лучший в играх.

Майкл виляет по залу между столиками, разыскивая фиолетовое сияние. Он находит девушку в окружении ещё трёх, демонстрирует свой напиток, что-то шутит — они смеются и ползут к нему ближе, как пантеры. Майкл пьёт без рук, запрокинув голову. Девушки хлопают, пытаются поймать пробирку или дёрнуть его за ремень.

И вот оно… моё бурное сердцебиение. Я снова забываю, что в этом клубе цвета имеют власть. Никто не будет объясняться или отказываться. Ты почти обязан общаться, знакомиться — таков твой статус. Сам выбрал.

Майкл направляется ко мне, подмигивая и перебрасывая пустую колбу, как жонглёр. Я уже отбрасываю сомнения, как вдруг он останавливается и оборачивается через плечо. Девушки подзывают его к себе, двигаются на диване, поправляют дорогую ткань одежды.

Я напрягаюсь так, что пар чудом не идёт из ушей. Мне уже ничерта не нравится. Ни песни, ни правила, ни алкоголь. Я глубоко дышу и отворачиваюсь от компании, чтобы не ранить себя. Майкл пьян и запросто может уйти с одной из них — эта мысль разъедает изнутри. Глаза пекут, мизинцем я потираю уголки, шмыгаю носом. Сосредотачиваюсь на бармене, на его фарфоровой маске с крыльями, скрывающей человеческое лицо, и…

Меня обнимают со спины — горячо, твёрдо, невероятно заботливо. Это так знакомо, что я даже не применяю защиту: не толкаюсь, не замахиваюсь. Я вскидываю голову, чувствуя лёгкость. Мои ладони накрывают его. Я беспокойно заглядываю в его расширенные зрачки — волосы у него чуть ли не завиваются от духоты.

— Я думала, тебя украли.

— Кто? — мурлычет он, покусывая мою шею в разных местах.

— Девушки… у вас статус одинаковый.

— Разве? — продолжает он, целуя моё ухо.

Я опускаю взгляд на его запястье — цвет красный. Когда он успел их сменить?

Я почти готова запрыгать от девчачьего трепета. Кусаю губу, пряча улыбку, и переключаю ему браслет на свой цвет. Он толкает меня к автомату, не разрывая объятий, и сам выбирает мне напиток.

— «Пульс»? — читаю я. Похоже на ликёр. — От тебя другого не ожидала.

— Тебе идёт красный, — подлизывается Майкл, накручивая мои пряди на палец. — Кровавый, соблазнительный, как гранат, раздавленный на снегу. — Он зарывается носом в мою шею. — Ты пахнешь гранатом и кокосом.

Я говорила, что у него бывают приступы флирта? Забудьте. Пьяный Майкл — это воплощение тактильности. Ходячая потребность в контакте.

Самый приятный плюс — я наслаждаюсь этим не меньше. По коже бегут мурашки, ноги становятся ватными. И это точно не из-за спирта: с каждым касанием его носа к моим чувствительным местам нервы вздрагивают.

— «Найти и коснуться пульса», — стучу ногтями по экрану я.

Майкл шипит мне на ухо, словно собирался сказать что-то лишнее, но передумал. Он обхватывает моё запястье, крутит меня, как принцессу, и прижимает спиной к автомату. Тянет мою ладонь к своей груди, плотно прижимая к сердцу.

— Вот тут, — говорит он, уронив голову на моё плечо.

Его сердце ускоряет ритм с каждой секундой. Что с ним происходит?

— Майкл? — я обхватываю его лицо ладонями, проверяя.

— Чуть не уснул, — зевает он.

Он забирает у меня пробирку, почти выпивает до конца, но я отнимаю её и допиваю сама. Шустрый. Пьяный, а рефлексы отточены.

— Прошу, давай закончим?

— О таком меня ещё не просили.

— Джонс.

— Нет, мы допьём. Ещё два, и домой. Обещаю.

— Тогда очередь моя. — Я тыкаю на «Безмолвие». — Тут пишет… «выпить молча»?

— Ты меня разыгрываешь? Я пьян, но… — Майкл нюхает пробирку. — Это… чай?

— Ага. Спасибо, господи.

Он читает условия достаточно вдумчиво для пьяного человека. Потом прижимает меня к автомату, отдаёт чай и говорит:

— Пьёшь глотками. Три больших. Молчишь, полностью погрузившись в ощущения. Я наблюдаю.

— Ты извращенец.

— О да. И это тоже. Запишу в список.

Я подношу стакан к губам, удерживая с ним зрительный контакт. Чай тёплый, вкусный. Почти безобидно — если бы не голодный взгляд Майкла, задерживающийся на моих губах, щеках, потом на горле, движущемся при глотке.

Второй глоток. Смотреть становится труднее — я отвожу взгляд, нервно дёргаю ногой. Капля стекает по губе, и я вытираю её, облизываясь. Майкл довольно улыбается. Пространства он мне не даст, засранец. Это нервирует ещё больше.

Третий, последний глоток. Он обхватывает мой подбородок, заставляя вернуть взгляд. Чай задерживается во рту — половину я глотаю, но когда его большой палец касается моей нижней губы, я почти давлюсь.

— Ммм…

Майкл тут же накрывает ладонью мой рот.

— Нет, нет, Кэтлин. Глотай.

Зажмурившись, я с трудом справляюсь с напряжением в мышцах. Углы губ мокрые, и он вытирает их. Это было далеко не безобидно. Совсем нет.

— Умница. Последний мой.

Майкл жмёт на «Забвение», читает правило:

— «Поделиться тайной». — Он сразу пробует напиток. — Фух. Дымный виски.

— Чего?

— Там наварено столько, что порчу легче намешать.

— Не смей пить!

— Я посмею.

Он выпивает до дна. Тут же возвышается надо мной, убирает прядь моих волос, вызывая крупную дрожь от накатывающего адреналина, и губами прижимается к моему уху:

— Сегодня я бы сделал всё, что ты ни попросила, принцесса. Утром тебе не пришлось бы оправдываться, быть должной или краснеть. Это было бы между нами. Это было бы на моей совести.

Ему лучше не знать, о чём в этот момент подумал мой мозг, что именно он воспроизвёл и как сильно у меня запульсировало между ног, как пересохло в горле и закружился мир. Я не помню, чтобы так действовали даже наркотики — это было опьяняюще. По сравнению с ними — куда реальнее, сильнее и приятнее.

Мне требуется минута, чтобы научиться заново дышать, успокоить вздымающуюся грудь и осознать, что Майкл целует меня в щёку, почти у самого уголка губ, и отходит. Он свистит в сторону танцпола, подбадривая людей.

Чуть позже я буквально вытаскиваю нас оттуда. Мы стоим у бордюра. Я вызвала такси пару минут назад, надеясь, что мы не задержимся: иначе есть риск, что Майкл вернётся в клуб. Музыка доносится и сюда, и он пританцовывает — то обнимет меня, раскачивая наши бёдра, то уткнётся в мою шею, двигая мои руки своими, будто очерчивая изгибы.

Ночной воздух беспощаден. В клубе было душно, и только сейчас я вспоминаю, что на дворе ноябрь. У меня мёрзнут пальцы и щёки, по голым ногам ползёт колкая прохлада. Я тру ладони друг о друга, но это почти не помогает — кожа начинает покалывать лишь сильнее.

— Холодно? — нежно спрашивает Майкл, крепко обнимая меня со спины. Он растирает мои ладони в своих.

— Тебе нет?

— Нет. Ты мало пила, не разогнала кровь.

Свет от вывесок ложится на асфальт влажными пятнами. Они переливаются в лужах, растекаются под подошвами. Проезжающие машины подсвечивают их фарами, и тогда всё вокруг на секунду становится белым и плоским, как фотография со вспышкой.

Над дорогой висит лёгкий туман, почти незаметный. Пальмы вдоль улицы темнеют силуэтами, листья шевелятся и отбрасывают рваные тени на стены зданий.

Майкл достаёт сигарету из пачки, зажимает её губами. Из кармана вытаскивает зажигалку и чертыхается, когда она не срабатывает.

— Давай я, — отбираю у него сигарету и зажигаю с первого раза.

Майкл наклоняется, закрывая огонёк от ветра, и я поджигаю ему сигарету. От неё тянется дымок с горьким запахом. Он затягивается и выдыхает вверх. Майкл горячий рядом со мной: щёки розовые, дыхание сладковатое от алкоголя. Его рубашка тонкая, и я чувствую сквозь ткань жар его груди, пока сама зябну.

— Хочешь? — предлагает он.

Я не в настроении и почему-то совсем не хочу забивать лёгкие дымом. Бесить его тоже не хочется.

— Нет.

Он наклоняется к моему лицу, губы зависают в миллиметрах от моих. Его дыхание тёплое.

— А так?

Я пожимаю плечами уже менее уверенно. Взгляд падает на его губы, и они растягиваются в улыбке. Он треплет меня по щеке, затягивается никотином и выдыхает через плечо.

— Нет, Кэтлин. Ты должна была сказать «нет». Без всяких условий, если изначально не захотела. — Он проводит носом по моей скуле, по-дружески целует в висок. — Я же говорил, что никогда не наврежу тебе.

Толпа у входа гудит, как море за стеной: смех, обрывки фраз, чьи-то каблуки, чьё-то недовольство охраны. Где-то вдалеке сигналит машина. На экране телефона мигает точка такси, ползущая по карте. В три часа ночи город не спит — он давно пьян и старается не разбудить утро.

Такси подъезжает. Я затаскиваю Майкла в салон и сажусь рядом. Мы начинаем спорить:

— Ко мне домой. Мой адрес, — заявляет он.

— Тогда я высажу тебя там и поеду к себе.

— Что? Нет, — дуется он. — Мы не закончили. Ты не уходишь.

— А я хочу переодеться в домашнюю одежду, смыть макияж и прочее.

— Хорошо, едем к тебе. Я могу спать где угодно и в чём угодно.

— Ты как домовой, которого не приглашали, — шепчу я, устраиваясь поудобнее.

Я называю свой адрес. Уже неважно, с кем приеду: главное — привести себя в порядок и лечь спать.

Майкл листает мой аккаунт в Instagram, отменяет лайк и ставит его заново на каждое фото. Я наблюдаю за этим несколько секунд, нахмурив брови.

— Настолько пьян?

— Нет, — буркает он, не отрываясь от экрана. — Мне не хватает внимания.

Я цокаю языком. Ну да. Мой телефон, вибрирующий от уведомлений, только подтверждает это. Я двигаюсь ближе, забираю у него телефон, отключаю экран и обнимаю его предплечье. Майкл с улыбкой льнёт щекой к моему лбу.

— Не до конца согрелась. Иди ко мне.

Он обнимает меня за талию, прижимая спиной к своей груди. Растирает мои руки, затем бёдра, будто проверяет, где именно холод ещё держится. Свет с улицы ложится на нас полосами: жёлтый от фонарей, белый от фар, редкий розовый от вывесок. Цвета скользят по его рубашке и моим коленям, будто кто-то листает неоновый фильтр.

На поворотах блики соскальзывают мне на скулы и ресницы, делая улыбку почти сонной. Свет задерживается на наших переплетённых руках. Он напевает мне на ухо мелодию из радио — я не разбираю слов, только родную, пьяную интонацию.

Я касаюсь пальцами его браслета, меняя и ему, и себе цвет на синий.

— Почему у нас их не отобрали?

— Я их купил, — отвечает Майкл. — Они не по цене сувениров. Да и батарейка в них долго не протянет. Нет смысла заморачиваться.

Я ложусь головой ему на колени. Его пальцы перебирают мои волосы, скользят по вискам, касаются носа, лба, подбородка. Я хихикаю от щекотки и пытаюсь цапнуть его за пальцы, а он в ответ щекочет меня за рёбра. Я давлю смех, извиваясь у него на ногах. Очень надеюсь, что водитель нас простит.

К концу поездки мы уже хлопаем друг друга по ладоням, проверяя реакцию. Промахиваемся — и тут же начинаем «драться»: толкаться, кусаться, смеяться.

— Не ври, ты достаточно пьян, — приговариваю я, когда мы выбираемся из такси. — Ты реально не попадал.

— Да я хоть сейчас в мишень попаду.

— Враньё.

— Ладно, но я точно вспомню эту ночь утром.

— Кто знает, может, это первый раз, когда ты не сможешь. В силу магических колб.