Перерождение Феникса

Мы заходим в мой дом. Я не включаю основной свет — только лампы. Снимаю обувь, дожидаюсь его и веду по лестнице. Майкл шагает сзади, держит меня за бёдра, будто это у меня есть шанс поскользнуться, а не у него. Я сжимаю его запястье, чтобы наверняка.

— Пока ты ещё на ногах, иди первый в душ, — указываю ему на ванную. — И дверь не закрывай, чтобы я успела тебя спасти.

— Ммм... Ты можешь присоединиться. Это наилучшая подстраховка.

Он даже не закрывает дверь, она остаётся нараспашку. Видно, как он снимает рубашку, оголяя сильные плечи и спину, берётся за ремень…

Я захлопываю дверь, воздержавшись от комментариев. Готовлю пижаму, сажусь на кровать. Минуты три слушаю, как Джонс напевает песню из «Черепашек-ниндзя», после чего звонит Грейс. Ух ты…

— Кэтлин? — щебечет она. — Звоню узнать, как ты там.

— Эй, почему ты не спишь? Вы же уехали раньше нас.

— Ну… как тебе сказать… — она нервничает. — Кристофер отвёз нас на пляж Санта-Моника, поэтому мы только недавно приехали к нему.

— Шутишь? — сдерживаю хохот я. — Кристофер отвёз тебя на пляж? Да он у нас, оказывается, романтик!

— Нет, всё не так. В общем, я-то в порядке. Вы как?

— Парни остались со мной. После взрыва все как огурчики: ни одного сна в глазу. Мы обшарили всю округу. Периметры чисты, никаких подозрений. Полиция приехала вовремя, так что у нас всё схвачено.

Я не говорю ей, что сама с Майклом уехала в клуб и… и между нами что-то происходит. Ничего неясно.

— Из зацепок что-то есть?

— Этим занимается Шон. Если найдётся что-то значимое, ты об этом узнаешь, — уверяю я. — Ложись, поспи хотя бы немного. Мне не стоило соглашаться на идею Джонса.

— Ты же знаешь, что вся эта неразбериха только потому, что я сама вмешиваюсь. У меня своя голова, и каждый отвечает за свои действия. Ты здесь ни при чём. И… мне жаль, что Кристофер отругал вас вдвойне вместо меня.

Она полна чувством вины — это осязаемо, чувствуется каждой интонацией.

Шум воды за стеной стихает: Майкл скоро вернётся.

— Крис рядом?

— Наверное, он пошёл в душ, — предполагает Грейс. У них с Майклом один мозг на двоих. — Я хотела, чтобы он отвёз меня к тебе, но… не сошлись звёзды и его снисходительность.

— Так будет лучше и безопаснее для тебя, — отрезаю я. — Звони, если что-то понадобится.

— Хорошо, — уныло отвечает она. — Спасибо.

Грейс отключается. Я оставляю телефон на тумбочке. Майкл выходит в одних боксёрах — надетых задом наперёд, волосы торчат ёжиком, капли воды остаются на коже. Он зевает, подходя ко мне, как большой кот.

— От тебя пахнет гранатом. Ты брал мой гель? — допрашиваю я.

— Проходил обряд посвящения. Теперь я вписываюсь в твой интерьер.

Майкл тянется ко мне руками. Я его отпихиваю, но он не останавливается: бормочет что-то ласковое, закрывая мне обзор и наваливаясь телом.

— Джонс! — бью его я, пытаясь отползти.

Он одним движением кидает меня на середину кровати и заваливается рядом, прижимаясь ко мне.

— Пару секунд.

— Для чего?

— Я соскучился.

— Тебя не было минут восемь.

— Чёрт… а я думал, минуты две.

Я беру дракона и тычу им в его шею. Это мягко, но проказливо. Он морщится, убирая игрушку, чтобы лицом добраться до моих волос.

— Кристофер и Грейс были на пляже, — невзначай говорю я, глядя в потолок.

— Я знаю, — шепчет он, размякнув.

Я встаю с кровати, ругаясь:

— Вы достали переписываться каждую секунду! И мне не рассказал! Лучшие подружки, блин.

— Но ты моя лучшая сплетница и тайна! — кричит он вдогонку.

— Заткнись, Джонс.

Испытав неимоверное облегчение от душистой воды и чистоты кожи, я надеваю белую пижаму из мягкой ткани. Она контрастно выделяется на тёмной коже, делая рисунок с маленькими вишнями особенно ярким. Топ на тонких бретелях аккуратно облегает плечи и грудь. Он со вставками — фиксирует грудь и не даёт ей выделяться, ведь сегодня я не одна. Свободные штаны ниспадают прямыми линиями.

Я смываю макияж, наношу увлажняющий крем для лица, мажу губы гигиенической помадой, взъерошиваю волосы и выхожу в тапочках-дракончиках.

Майкл лежит на спине, свесив ноги с кровати и закрыв предплечьем глаза. Думая, что он спит, я заползаю к нему чуть выше — и тут он оживляется, захватывая в объятия мои лодыжки.

— Ты как кофе с молоком… Отпадная вишня…

— Ты как всегда о еде.

— Ты так долго там была. Целых три минуты, — жалуется он, прижимаясь щекой к моим коленям.

— Я была там минут пятнадцать.

— Ещё хуже.

Я приподнимаюсь, чтобы поправить подушки. Он тоже ёрзает, недовольно сопит, наблюдая за моими движениями. Я откидываюсь назад, а он ложится между моих ног, уронив голову на одно из моих бёдер. Жар его дыхания осязаем даже сквозь штаны. Я не вмешиваюсь: мне уютно, хоть при всей интимности позы этого быть не должно. Я зарываю пальцы в его волосы, слегка массируя кожу головы.

— Ммм… — мурлычет он, выдыхая так громко, что кажется, его сейчас никто не сдвинет.

— Ты сказал, что сегодня сделал бы всё, чтобы я не попросила?

— Мгм. В неопределённых количествах.

— Ответишь на вопрос? Кто для тебя особенная девушка?

Майкл стонет, словно я ударила его, и трётся о моё бедро.

— Я тут решил, что условия действовали исключительно во время игры.

— Ну-ну. Конечно.

Я беру со шкафа наши браслеты, надеваю себе и ему, переключая на зелёный. Мы в игре.

— Малыш…

— Не сработает. Отвечай. Кто для тебя особенная девушка?

Его пальцы скользят под подол штанины, сжимают мою лодыжку. Дыхание сбивается на пару секунд. Проигрышный выдох. И слабый голос повисает между нами:

— Ты, Кэтлин. Ты особенная для меня.

Я перестаю перебирать его волосы. Так неожиданно, что щёки вспыхивают, а время тянется, как улитка. Мозг ожидает подвоха, на мгновение замыкаясь, но вокруг — сплошняком темнота, рассечённая лунным блеском. Тяжесть и близость его тела давят на меня, а откровение проникает глубже, чем я готова признать.

— Как подруга?

— Ты спрашивала меня как для подруги?

Я сглатываю сухость во рту, ногтями царапая его затылок. Он реагирует сразу: плечи шевелятся, по коже рассыпаются мурашки. Меня почему-то накрывает жаром, в висках пульсирует.

— Нет.

— Тогда к чему лишние вопросы?

У меня нет подходящих слов. Впервые — ни одного смелого ответа. Я растеряна и не совсем понимаю, что с этим делать. Чувства взаимны — это будто очевидно, и всё же кто бы знал, что между нами взаимно именно это.

Любовь?

Что-то я тороплю события, будто кручу педали на велосипеде и слетаю с горы. Я ни разу так решительно не примеряла Майкла рядом с собой — в более крепкой связи, чем партнёрство в работе. Думая об этом сейчас, всё кажется одновременно волнительным и смущающим.

Тем не менее это так приятно: его губы прижаты к ткани моих штанов, и он полностью принадлежит мне. В моей спальне. У моих ног. Эмоциональность усиливается, накапливаясь, как надутый шар. На грудь давят вставки, кожа покрывается испариной. Мне нужно остыть.

— Я встревожил тебя? — хрипло спрашивает он, вскидывая голову, чтобы взглянуть на меня.

Взгляд преданный, беззащитный. Но в нём есть тот самый безумный шум, от которого я дрожу.

— Ты меня не испугаешь.

Он приподнимается чуть выше, упирается щекой в мой таз, задирает край топа и обводит контур моей татуировки — Феникса.

— Хорошо, потому что я не думаю, что смогу пережить твой страх заново.

Моя кожа реагирует на его щекочущие касания. Я кусаю ноготь указательного пальца, чтобы отвлечься.

— Как твой шрам? — невзначай спрашиваю я, касаясь его неровной кожи.

Майкл целует мою татуировку, и я морщу лоб, сдерживаясь от выдоха. Это будет неправильно, если я застону. Мирный поцелуй — а эффект такой, будто мнение разума вовсе не учитывается. Возможно, виной тому алкоголь.

— Красив как никогда. Сделаю там татуировку, можешь выбрать эскиз.

— Не боишься, что я выберу… ну, к примеру, единорога?

— То, чего я боялся, свершилось. Больше мне не о чем переживать.

— Что же свершилось?

— Нашёл особенную, — выдыхает он с ноткой смятения. — А что с ней делать, ещё не разобрался.

Я кусаю ноготь сильнее — волнение растёт. Не шевелюсь, прикованная его откровенностью. Это я-то проблема? Мне бы самой разобраться в том, что я чувствую: удовольствие, обволакивающее, как карамель, или такое же смятение, не дающее выразить словами то, что собирается во мне.

— Я тебя пугаю, — тихо смеётся Майкл, выравнивая мои ноги. — Ты никогда не была тише воды, чем сейчас.

Он взбирается ко мне, обнимает и притягивает так, что мы оказываемся на одном уровне. Его ладонь ложится на мой затылок, и я лбом упираюсь в его грудь. Она вздымается сильнее моей. Он всегда так делает: либо защищает меня, либо сам собирает себя по осколкам. Мир за окном тускнеет, словно миллиард звёзд гаснет, а между нами что-то мерцает — едва уловимое, но живое.

— Ты избегал меня, а теперь прижимаешь к своему сердцу. Думаешь, это не застанет меня врасплох?

— Виновен по всем статьям.

— Это не ответ.

— Ты хочешь услышать, что ставишь под угрозу мою свободу? — спокойно спрашивает он, целуя мой лоб.

— Как бы то ни было, выбор всё равно за тобой, — шепчу я, царапая ногтями его грудь. — Это ничего не значит. Если упрёшься рогом, ты ни на что не променяешь свою независимость.

— У тебя есть предложение, как сделать это правильно? Потому что я ни черта не знаю, кроме как обращаться с женским телом.

Я зажмуриваюсь. Смущение накатывает так стремительно, что обжигает. Я отстраняюсь всего на пару сантиметров — моё дыхание касается его губ. Его зрачки расширены, затуманены, пальцы перебирают мои волосы. Наши взгляды сталкиваются и говорят больше, чем хотелось бы слышать. Два человека, находящие покой только в объятиях друг друга.

Я пытаюсь смотреть на это рационально: если мы оба утолим голод — как это называет Майкл, — то сможем понять, что именно нами управляет. Нас тянет друг к другу потому, что мы всегда рядом, или потому, что в нас укоренилось нечто по-настоящему нерушимое и проникновенное?

Я наклоняюсь и едва касаюсь его губ. Он не отстраняется, но и не двигается навстречу. Пульс учащается; мне не хватает опоры, но, несмотря на это, я не останавливаюсь. Чуть сильнее впиваюсь в его пухлые губы, захватывая верхнюю. Меня снова покрывают мурашки, я почти дрожу. Давно такого не испытывала. Возможно, никогда. Это нежно, невесомо, но за этим скрыто слишком много чувств.

Его пальцы наконец сжимают мои волосы, и я закрываю глаза с тихим выдохом, с хрипом. Его губы увереннее впиваются в мои, и это бьёт током: по позвоночнику, наотмашь. Я сжимаю бёдра, заглушая нарастающую пульсацию, почти вибрацию между ними, и в ту же секунду, не разрывая поцелуя, закидываю на него ногу, углубляя его. Меня потряхивает — физически, в прямом смысле, и я не понимаю, почему. Безобидное слияние губ, а бьёт так, будто мы соединились чем-то более глубоким, незащищённым, будто соприкоснулись душами.

Меня накрывает вожделение — голод, честный и уязвимый, — но я не тороплюсь. Раньше я боялась этого голода, путала его с чем-то весомым, цеплялась за чужое внимание, думая, что без него рассыплюсь. С Майклом всё иначе. Сейчас я не цепляюсь. Я не прошу — я выбираю.

Его губы движутся медленно, будто прислушиваются ко мне. Наше дыхание смешивается, кончики носов едва задевают друг друга. Он осторожно отвечает, не перехватывая инициативу, позволяя мне самой задать ритм. Всё настолько невинно и легко, что в тишине слышно лишь дыхание и шелест волос под его пальцами. Это взаимодействие больше похоже на влюблённость — осознанную, — чем на прежнюю зависимость.

Внезапно Майкл разрывает поцелуй, покачав головой. Его мышцы подо мной слишком твёрдые для пьяного человека, и я почти начинаю переживать за его состояние.

— Не стоило тебе это делать, — с сожалением хрипит он, пытаясь обнять меня и развернуть к себе спиной. — Я так не могу.

— Как так? Майкл… — я запинаюсь, упираюсь, обхватываю его ногами и руками, как осьминог. — Подожди… Тебе не понравилось?

Майкл сжимает мои бёдра и точным движением прижимает к себе. Его возбуждение ощутимо на моём животе.

— Похоже, что мне не понравилось? — Он стискивает зубы, выглядя почти злым.

— Тогда в чём дело?

— Это аморально по отношению к тебе. Вспомни себя — как ты не могла принять своё тело после Брука. Послушай себя — как ты отрекаешься от секса, будто это что-то извращённое, а не естественное. Я буду скотиной, если не остановлю тебя, если хотя бы допущу мысль о тебе обнажённой. Чёрт, я ненавижу даже то, что возбудился.

— Я же сама полезла!

Мысли путаются между сомнениями и желанием.

— И что? — давит он. — Если я воспользуюсь ситуацией, возможно твоим голодом, хочешь сказать, что наутро не будешь чувствовать себя грязной?

Я обдумываю его слова. Тревога поднимается, возвращая в то состояние, где я запятнана и…

Нет. К чёрту. Я прошла это. То, что я чувствую к нему, — настоящее. Наша связь не построена на лжи или наркотиках, способных заглушить тревожные звоночки. Я не помню, чтобы меня физически и душевно тянуло к Бруку той ночью — всё было расплывчато, нелепо и безвольно после таблетки. Я нуждалась в поддержке и стремилась угодить, лишь бы исполнили моё желание — станцевать на выпускном. С Майклом всё иначе: я готова умолять о продолжении, зная, что он будет поклоняться моему телу искренне, бережно и без боли. В эту минуту я цельна, полностью доверяю себе и своим инстинктам. Я чувствую, как сердце наполняется нежностью рядом с ним и как тело откликается, подталкивая прижиматься ближе.

— Не буду, — заявляю я. — И ты обещал разобраться, голод это или нет. Как мне ещё это понять, если ты меня отталкиваешь?

— Кэтлин… мать моя. Я утону в чувстве вины. Будто трогаю сестру…

— Я не твоя сестра, упаси боже. Мне тогда разобраться с этим с другим?

Майкл будто трезвеет, обхватывая мою талию.

— Нет. Нет… Хорошо. Только скажи, если захочешь остановиться.

Он укладывает меня на спину, как что-то хрупкое и ценное. Сердце бьётся о рёбра мощными толчками. Я доверяю ему, просто…

— Не думай, — шепчет он. — Это пройдёт, как только я сделаю так…

Его губы касаются моей шеи — не жадно, почти… бережно. Он будто уговаривает, и это срабатывает. Его ладонь скользит под топ, ложится на живот, пальцы ползут ниже, вычерчивая линии, от которых мутнеет голова. Мысли исчезают — остаются только его прикосновения и нарастающая нужда. Его пальцы ныряют под резинку штанов, и он напрягается, выдыхая что-то мне в шею.

— Ты без нижнего белья?

— Пижамы хватает.

Он вытаскивает руку и кладёт её мне на живот.

— Не могу…

— Майкл, пожалуйста, — я обнимаю его за шею. — Ты обещал сегодня сделать всё, чтобы я не просила. В неопределённых количествах.

Он жмурится, будто прячется от моего взгляда, и отводит руки от моего тела.

— Принцесса…

— Пожалуйста, — тянусь к нему. — Ты нужен мне. Очень.

Он ловит мой взгляд, пытаясь понять, не вру ли я.

— Если дело не в том, что ты меня не хочешь… тогда продолжай, — шепчу я. — Клянусь, это только усиливается. Я не выдержу.

Майкл стискивает зубы. Решается. И вдруг лезет ладонью под ткань, скользит между моих ног. Вот именно — скользит. На мгновение мы оба замираем. Ни он, ни я не ожидали, насколько я уже возбуждена.

— Уговорила, — бормочет он. — Только дай мне сделать это по-своему. Я хочу не взять, а прочувствовать.

— Ммм?

Он перелезает на меня, целует в щёку и начинает спускаться ниже, разводя мои ноги.

— Доверься мне.

Он не задирает топ выше — целует уже открытые участки живота. Губы касаются кожи, язык оставляет влажные дорожки до самой резинки штанов, ладони крепко держат мои бёдра, не давая дёрнуться. Его движения немного сбивчивые, неровные. Он сам дрожит, стараясь не надавить сильнее, чем нужно.

— По десятибалльной шкале… насколько ты пьян?

— Восемь, — невнятно отвечает он, чуть стягивая с меня штаны и проверяя, не передумаю ли я.

Это подтверждает мою догадку: как бы ровно ни звучала его речь — явно натренированная, — он пьян вдребезги. Странным образом это успокаивает: я уже понимаю, что он задумал, а стыд притупляется.

Майкл отстраняется, соединяет мои ноги и медленно снимает штаны до конца. Даёт мне пару секунд привыкнуть к беззащитности и острому покалыванию под кожей. Я продолжаю кусать фалангу пальца, чувствуя себя неопытной, хотя раньше такого не было.

Его ладони мягко растирают мои лодыжки, разгоняя нервозность, и поднимаются выше. Он целует колени и осторожно разводит их, глядя на меня. Затем устраивается между моих ног и быстро касается моих губ поцелуем; я вскидываю голову, отвечая.

— Порядок?

— Да, — выдыхаю я. — Ты точно этого хочешь? Мне немного не по себе…

— У тебя не было прелюдии в первый раз? — ловит он на лету.

— Э… нет.

Майкл уже не удивляется. Снова опускается ниже, ворча:

— То есть его фантазии хватило на «зайти и выйти»? Один плюс: мне не придётся переписывать тебе воспоминания. Я буду первым, кто сделает это нормально.

Я давлю смешок, но не сдерживаю выдох, когда его открытые губы касаются внутренней стороны бедра. Ладони обхватывают мой таз, пальцы расходятся по животу, нос упирается в кожу. Меня никогда так много не целовали, и это до невозможности приятно. Настолько, что я готова остановить его уже сейчас и сто раз поблагодарить. Я не знаю, что именно он делает для такого эффекта, но это совершенно не похоже на мой прошлый, блёклый опыт.

Его губы кусают мою кожу — сначала правого, потом левого бедра. Влажные следы кажутся сейчас самыми впечатляющими; в комнате откуда-то веет прохладой, и контраст с горячей кожей сводит с ума. Всё настолько реально, что я хочу двинуться, но он крепко меня держит. Сильный, даже когда пьян. Его язык скользит к соединению бедра с тазом, и я не выдерживаю, выгибаясь и сжимая простынь двумя руками.

Он близко… мозг сам дорисовывает то, что со мной сделают, и это подстёгивает. Кровь приливает к животу и болью пульсирует между ног. Я начинаю задыхаться, в то время как Майкл, судя по всему, не спешит, царапая и щипая каждый мой нерв.

Я настолько ошеломлена, что не говорю ни слова, хотя готова взорваться и раздражённо напомнить ему, что я более чем возбуждена. Никогда бы не подумала, что буду так трястись из-за долбаного интима.

— Сосредоточься… — бормочет Майкл, слегка опьянённо, целуя чертовски близко к нужному месту. — Вернее, много не думай. Сосредоточься на ощущениях.

— Если тебе…

Я не успеваю договорить — его рот накрывает мой жар между ног. Губы прижимаются к ноющей плоти, а язык вплотную прилегает к пульсации. Я вздрагиваю, приоткрыв рот и едва не застонав. Простыни чудом не рвутся под моим натиском, духота обвивается вокруг горла.

Майкл издаёт непонятный звук, сжимая мои бёдра так, что я их почти не чувствую. Он не торопится, поглаживая меня языком медленными движениями, но в этом есть своя сила, от которой меня уже разрывает блаженством. Ресницы вздрагивают, взгляд утыкается в потолок. Я держу стоны в горле как могу, а он делает это так тихо, что кажется — мне это снится.

Сосредоточься… Сосредоточься… Мягко. Мокро… Сосредоточься.

Его язык опускается ниже, проникает глубже, словно уговаривая каждую волну усилиться. Я вздыхаю; грудная клетка вздымается, пальцы ног сжимаются. Он перемещает одну ладонь мне на живот, слегка надавливая, и возвращается к ноющему комку, обхватывая его губами сильнее.

— Чёрт, — не выдерживаю я, застонав.

Я думала, он ухмыльнётся или пошутит, но Майкл не сбивается с ритма, делая это одновременно с голодом и чуткостью.

Первый прилив бьёт густой истомой; мои бёдра сжимаются у его головы, глаза жмурятся. Я сдавленно стону, удивлённая этим чувством… нет, «приятно» — слишком мерклое слово для такого. Это идеальный прилив жара и тяжести, тугой узел внизу живота, который стягивается всё сильнее, разливаясь мелкими искрами под кожей.

Я понимаю, что хочу ещё — это похоже на лёгкую зависимость. Я кусаю губы, таз пытается двинуться, но это лишнее: Майкл чувствует каждую мою дрожь и всхлип, справляется без подсказок, кружит языком именно там, где я растворяюсь.

— Вот тут, — лишь отзывается он и снова мучает это место плотными кругами языка.

Я зарываюсь пальцами в его волосы, умоляя остаться. На лбу выступают морщинки, кожа липнет от пота. Я не могу описать то, что происходит. Я вообще не могу думать — меня переполняет удовольствие. Хочется спросить себя, какого чёрта я не пробовала это раньше, но ответ уже есть: с другим человеком это было бы иначе.

Я расплываюсь в томлении, почти любящих чувствах к нему, и между ног словно разливается мёд, когда я расслабляюсь. Маленькие разряды не прекращают приливать, удерживая меня в вязком оцепенении, и на каждый мне хочется с облегчением улыбнуться. Я поглаживаю его волосы, безмолвно благодаря за то, что он помогает мне познать себя, излечить страхи. Мы не вместе, но и не дальше вздоха.

Мои ногти царапают его затылок, и он стонет, двигая ртом быстрее, целеустремлённее. Второй прилив подступает так, что я выгибаюсь, хватая его за ладони и вскрикивая. Теперь слышны влажные звуки, мои хрипы и, кажется, сердцебиение, которое с каждым толчком притупляется, уступая более мощной пульсации. Лихордочно вдыхая воздух, я ногтями впиваюсь то в его костяшки, то в вены, извиваюсь, не в силах найти себе место. Жарко. Невыносимо.

Майкл не останавливается. Он чувствует, что я на грани, и вместо того чтобы сбавить темп, удваивает усилия. Его рот работает с той особой, пьяной настойчивостью, от которой невозможно убежать. Язык описывает восьмёрки, втягивает, дразнит, проникает — и всё это время его пальцы впиваются в мой таз, не давая ни миллиметра свободы.

— Майкл…

— Мм? — выдыхает он куда-то в кожу, и вибрация его голоса простреливает низ живота.

Я мотаю головой, не в силах сказать, что больше не выдержу, но он будто слышит… или, наоборот, совсем не слышит. Его рот ускоряется, становится жаднее, глубже. Он посасывает пульсирующий узел, поглаживая языком с такой интимной точностью, будто знает моё тело лучше, чем я сама.

Третий прилив? Нет — надвигающаяся волна… Она не прекращается, не уходит дрожью в ногах, сладостью во рту, слабостью в конечностях. Внезапно перед глазами плывёт, мозг словно заливает густым туманом, и мышцы больше не расслабляются — они только сжимаются и… сжимаются.

Испугавшись — возможно, я теряю сознание или у меня, к чёрту, звенит в ушах, — я обхватываю ладонями его щёки; под пальцами двигаются мышцы, и пытаюсь отстранить его. Я не узнаю свой голос, почти скулящий:

— Стой, стой… Майкл, хватит.

Он мгновенно останавливается. По тому, как его взгляд поднимается на меня и похоть в глазах рассеивается, понятно — мозг включился.

— Ты уверена?

Я киваю, дыша так, будто бежала с первого этажа на сотый. Язык прилипает к нёбу, я сглатываю. Биение сердца становится глухим, тело — ватным.

— Ты дрожишь, и… — Майкл подносит пальцы, но не прикасается ко мне. — Ты пульсируешь. У тебя будет дискомфорт…

Я перебиваю, сжав его щёки:

— Никакого дискомфорта. Ты был великолепен.

Он роняет лоб мне на бедро, затем целует живот и лезет наверх, устраиваясь сбоку.

— Твоё слово для меня закон.

Я обнимаю его за шею, чмокаю в губы и щёку. Он выдыхает мне в шею, словно удовольствие доставили ему, а не мне. Наши браслеты гаснут: зелёное свечение уступает полной темноте, запечатывающей наши тайны.

— Майкл, я люблю тебя, — шепчу я, зарывая пальцы в его волосы, как ему нравится. — Не знаю, в каком именно смысле, но я искренне и ясно осознаю это чувство. Ты мой лучший друг… Я так не хочу, чтобы утром мы пожалели об этом.

— Я тоже люблю тебя, Кэтлин… принцесса, — сонно, вперемешку с догнавшим алкоголем, мурчит он, наваливаясь на меня горячим телом. — Я бы пожалел только в одном случае — если бы отказал тебе. Теперь с чистой совестью могу спать.

— Сладких сновидений, — целую его в лоб.

Майкл крепко засыпает, прижавшись ко мне, как большой ребёнок или медвежонок. Я дожидаюсь момента, когда могу отойти, не нарушив его покой, и иду в душ. Смываю с себя влагу, шумно выдыхаю сквозь зубы из-за повышенной чувствительности. Дискомфортом это трудно назвать — скорее, хочется ещё. Но пару минут назад же захлёстывало удовольствие… Недостаточно?

Что это было в конце? У меня отличная физическая форма, но я словно теряла сознание, контроль и… Может, это из-за алкоголя? Я тоже выпила немало.

Возвращаюсь к нему уже в штанах. Майкл щекой уткнулся в мою подушку — наверное, там пахнет мной, — а ладонь требовательно лежит на моей стороне кровати. Я поднимаю его руку, забираясь обратно, и он тут же сгребает меня в охапку, что-то бормочет во сне. Я натягиваю на нас одеяло и устраиваюсь у него на груди.

Должна ли я переживать о том, что случилось? Должна ли это обдумывать? Тревожиться?

Не в моём стиле.

Я переступаю грани, если знаю, чего хочу, так что ничто — особенно под алкоголем — не способно меня сбить. Мы с Майклом в одной лодке, и разбираться будем вдвоём. Наш тандем — как банан с клубникой и каплей остроты: не приторно, а живо. Разберёмся.