Перерождение Феникса

За окном шелестят деревья, кто-то стучится в стекло, вынимая меня из сна. На удивление, вопреки похмелью, я отключилась так крепко — под натиском уютного тела Майкла, его носа, щекочущего мою шею, и дыхания, создающего ровный ритм покоя.

Боль отдаёт в виски. Я потираю веки и на ощупь нахожу телефон. Рано. Семь утра. Стуки не прекращаются, и мне приходится, всё ещё полусонной, высвободиться из объятий Майкла и подойти к окну.

Я зеваю, прикрывая рот, и раздвигаю шторы. Ух ты… Небольшая, но очень яркая птичка с плотным телосложением стучится в стекло. Её голову украшает угольная шапочка, переходящая на затылок и контрастирующая с белыми щёчками. Спинка желтовато-зелёная, а грудка и брюшко залиты солнечно-лимонным цветом.

— Синичка, — шепчу я, легонько коснувшись ногтем стекла.

Она не пугается. Секунду внимательно смотрит на меня, а затем вспархивает и улетает.

Тело ощущается тяжёлой ношей, словно тащишь рюкзак, набитый бутылками. Зря я встала. Оборачиваюсь. Мысли соединяются воедино при виде Майкла: он спит на боку, одна рука под подушкой, вторая покоится на моей стороне кровати; на его запястьях — лёгкие следы от моих ногтей, а одеяло едва прикрывает резинку боксёров.

Как я могу лечь дальше спать, зная, что он проснётся с диким похмельем и, возможно, меня не будет рядом? Сегодня нам в институт. Кристофер не просил меня забрать Грейс от него — значит, они поедут вместе. У меня есть время. И я ничего не могу поделать с желанием позаботиться о Майкле.

Иду на кухню, наливаю себе томатный сок, чтобы хоть немного ускорить выведение токсинов, и запиваю таблетку. Затем беру бутылку воды, зажигалку, таблетки и один банан — в нём калий, авось поможет, — и возвращаюсь в спальню.

Оставляю банан и воду на тумбочке, бесшумно иду в ванную. Умываю лицо холодной водой, чтобы снять отёки, чищу зубы, под глаза наклеиваю патчи. Забираю три свечи с ароматом мяты — запах у них слабый, почти невесомый, поэтому беру сразу несколько, — зажигаю каждую и расставляю по спальне: на подоконник, на стол с косметикой и последнюю — на тумбочку рядом с бутылкой воды. Мятный аромат едва улавливается, но постепенно заполняет пространство, и я внушаю себе, что тошнота отступает.

Пламя свечей выглядит особенно живым в ноябре, будто единственное тёплое существо в морозном, ещё не проснувшемся мире. За окном серость начинает размываться рассветом, а в комнате дрожит огонёк, отбрасывая тени на стены с картинами и полки; свет вырезает из мрака очертания плеч Майкла, линию губ и ресниц, край подушки. Мир сужается до чего-то укромного — до того, чем я по-настоящему начинаю дорожить.

Майкл вдруг морщит лоб, пальцы скользят по простыне, где должна быть я, и, не найдя меня, он неохотно разлепляет веки.

— Ты меня в жертву приводишь?

— Боишься? — подхожу к нему я.

— Душу дьяволу продам, если ты вернёшься в постель.

Я забираюсь к нему. Он тянет меня вниз, обнимает за талию и накрывает нас одеялом.

— Как твоя головушка, солнышко? Без тебя мир не светит.

Майкл морщится, будто само слово отдаётся в черепе.

— Во рту пустыня, язык как наждачка, и будто кто-то забыл закрыть кран с шумом в голове, — хрипло выдыхает он мне в ключицу. — Не то похмелье, от которого хочется умереть. Скорее заслуженное. Восемь из десяти вчера, сегодня — честные шесть страдания.

От него тянет остаточным спиртом, смешанным с мятой и чем-то утренним. Он дышит глубоко, медленно, словно проверяет: мир ещё держится, не распался?

— Ты легко отделался после стольких коктейлей.

— Ничего не трясёт, не мутит. Если не шевелиться резко, можно даже жить.

Его ладонь лениво скользит по моей спине, останавливается ниже лопаток.

— Если ты здесь, то терпимо. Очень даже хорошо. Разбуди меня часа через два. Или не буди вовсе.

— Так не пойдёт. Мне нужно уходить в институт.

— Дьявол разберётся.

— Само собой. Но мы договорились быть вместе во время работы. Я обещала ему быть рядом в институте.

— Быть рядом? Мне ты такого обещания не давала, — с ревностной ноткой бормочет он, сжимая меня крепче.

— Ты меня не спрашивал.

Майкл молчит с минуту, сопит в мою кожу.

— Обещай остаться со мной, что бы ни случилось. Не только во время работы.

— Обещаю, — шепчу я. — Майкл? Обещай остаться.

— Обещаю.

Я беру бутылку, помогаю ему выпить воды. Тянусь к банану, отламываю кусочек и вкладываю в его рот. Он лениво жуёт.

— Ты помнишь? — тихо спрашиваю я.

— Твой вкус? Да.

Я отламываю ещё ломтик, остальное отдаю ему, а кожуру кладу на край тумбочки. Огоньки свеч неровно танцуют, отражаясь бликами на нас.

— Иногда меня веселит твоя феноменальная память, а иногда это…

— Хочешь, чтобы прошлая ночь оказалась сном?

— В том-то и проблема — я не хочу. Меня ничерта не смущает из того, что произошло. А ты? Меня беспокоит то, как я настаивала. Скажи честно. Скажи, что я поступила с тобой отвратно. Почти вынудила…

Майкл ладонями обхватывает мои щёки, прижимается лбом к моему.

— Сойдёмся на одном? Ни ты, ни я не жалеем о содеянном, и мы оба этого хотели. Почти отчаянно. С моей стороны — я бы умолял тебя о повторе, потому что ты, мне кажется, не до конца осознала, что происходило. Но если ты говоришь, что тебе понравилось…

— Это было незабываемо, — перебиваю его я. Сердце будто легко подпрыгивает в груди. Его слова сравнимы с утолением боли.

— Если для тебя это было незабываемо, то для меня — по-настоящему значимо. Значит, для нас обоих это было особенным. — Он двигается теснее, переплетает наши пальцы на моём животе, не отрывая взгляда. — Я попрошу тебя об ответной честности. Я заставил тебя чувствовать себя… грязной? Обесцененной? Я понял, тебе это понравилось, но ты не подавлена?

— Вовсе нет, — сжимаю его ладонь я. — Ты будто немного подправил то, что искажалось в моём мозгу. Сейчас я даже не могу вспомнить свой первый интим. Он стал размытым, и многое кажется выдуманным сюжетом, вспышкой в момент кайфа. С тобой это стабилизировалось. Я… думаю, я поняла, что ты имел в виду, когда говорил про объятия и секс.

— Это и близко не было полноценным сексом, милая, — довольно улыбается он, закрывая глаза.

— Дамский угодник.

Майкл переворачивается на спину, потягивается, издавая смешанные звуки боли и блаженства. Затем перекатывается на меня, удерживаясь на кулаках по бокам от моих плеч, отчего жилки проступают сквозь светлую кожу. Его бедро оказывается между моими ногами — одна из которых согнута в колене. Я с вызовом изгибаю бровь, прикусив кончик ногтя. Он щекочет меня за рёбра, вынуждая захихикать и оттолкнуть его, и тут же целует за ухом, прошептав:

— Я кто угодно для всех, но для тебя я тот, кто хотел, чтобы тебе было хорошо. Тот, кто выбрал быть рядом с тобой. Кто был здесь. Целиком.

Моё лицо отдаёт жаром, а бёдра невольно прижимаются к его ноге. Он поправляет мой топ, пряча оголённый живот, отстраняется и подмигивает:

— Я бы поцеловал тебя в губы как настоящий джентльмен, но мне нужно почистить зубы.

Прихватив таблетку, он уходит в душ. Я встаю, надеваю нижнее бельё, складываю пижаму в ящик. Натягиваю бежевую водолазку с высоким воротом, подчёркивающим линию шеи и плеч. Оставаясь в белых трусиках, достаю шорты-юбку коричневого оттенка, расходящуюся колоколом.

Майкл выходит из ванной, потирая затылок; капли воды стекают по его груди, предплечьям и с кончиков волос. Он садится на край кровати и надувает щёки.

— Я пересилил свои возможности.

Усмехнувшись, я подхожу к тумбочке сбоку от него, беру вторую таблетку и бутылку воды, протягиваю ему. Он запивает, и его взгляд опускается на мой низ. Пальцами, без всякого намёка, он поддевает лямку моего нижнего белья. Я тоже не реагирую, лишь закрываю крышкой бутылку. Такое ощущение, будто наша дружба приобрела особый оттенок, но при этом осталась такой же беззаботной. Привыкать к этому будет токсично?

— Моё лицо надулось, как у рыбы-фугу?

— Как у воробья в луже после купания, — треплю его за волосы я. — Подожди тут.

Я иду в ванную, снимаю свои патчи и приношу ему новые. Неторопливо накладываю их под его глаза.

— Ложись, спи дальше. Я съезжу в институт, проверю Грейс.

Я сажусь на пуфик, поджимая колени под себя и опускаясь ягодицами на пятки. Начинаю краситься. В зеркале видно, как Майкл ворочается в моей постели, берёт телефон и что-то читает. Недовольно вздохнув, он отключает его, утопает головой в подушке — так, чтобы не задеть патчи, — и искоса наблюдает за мной.

— Как ты можешь быть беспощадной в бою и такой статной, изящной дома?

Я улыбаюсь ему в зеркало, нанося румяна.

— Точно так же, как ты можешь быть суровым за винтовкой и очаровательно милым среди своих.

— Ты идеальна, — стонет он, будто это невыносимо для него.

— Почему? — смеюсь я, рисуя стрелки. Не считаю себя безупречной, но знаю себе цену.

— Ты способна понять меня, ты разрушаешь мои планы и при этом не доставляешь хлопот — при всём умении задать взбучку.

— Не обольщайся, я могла бы предъявить тебе за то, что ты сказал.

— Я много чего сказал. Кроме того, что ты прекрасна, когда расхаживаешь в нижнем белье.

О нет, он не замылит мне мозг своими речами.

— Я о том, что ставлю под угрозу твою свободу. Но ты ведь не готов сдаться мне в плен, я права?

Майкл вздыхает, грудная клетка замирает на вдохе. Я слежу за ним, заплетая косы. Он нервно потирает нос.

— Ты права.

Я нисколько не злюсь на него — скорее расстроена, но это не его ответственность. Мы договорились о границах, и этой ночью я сама умоляла его показать мне другой путь удовольствия. Здесь я не могу выиграть. Да и не пытаюсь.

Я встаю, надеваю юбку, чувствуя горячий взгляд Майкла на своей заднице. Достаю из коробки чистые высокие сапоги в цвет водолазки — до середины бедра, на массивной рифлёной подошве. Образ завершают золотистые серьги-прямоугольники, наручные часы и духи.

— Не забудь погасить свечи. Ключ оставлю под ковриком — спрячешь его снаружи.

— Да, мэм, — отзывается он, привстав на локтях. Затем подзывает кивком: — Иди сюда.

— Я должна идти.

— Кэтлин, — мягко, но настойчиво повторяет он. — Топай ко мне.

Я невольно подаюсь к нему, коленями упираясь в матрас; спина прогибается, ладони ложатся по обе стороны от его бёдер. Майкл касается моей косички, слегка дёргая за неё, затем его пальцы скользят по линии челюсти к подбородку.

— Дело не в тебе, ясно? — объясняет он, убедившись, что я слушаю. — То, что произошло, было важным для меня. Ты свалилась на меня, как кокос на голову, и за одну ночь я не могу разобраться в своих установках. Они железобетонные. Мне трудно поменяться после того, как я отбил своё место в мире. Я даже не могу описать, какое потрясение ты принесла в мою жизнь. Я обещал тебе не делать больно и помочь разобраться со всем, так что доверься мне, хорошо? Положись на меня, позволь взять контроль.

Пальцами я сжимаю простыню, чтобы за что-то удержаться. Не скажу, что я контролирующий человек — точно не из тревоги, — просто привыкла быть сильной во всём, в любой ситуации. Мне кажется, что без моей опоры фундамент развалится. Отдать все кирпичи ему — словно доверить дизайн своего мира, свой будущий комфорт.

— Хорошо, — шепчу я, запнувшись от волнения.

— Друзья? — Майкл протягивает мизинец.

Я обхватываю его палец своим, решив дать шанс времени, не рубить сгоряча и побыть в стезе разума — в его стезе.

— Лучшие.

Я поддаюсь вперёд, на мгновение уткнувшись в его плечо, по-прежнему стоя на коленях. Он оставляет поцелуй у основания моей шеи.

— Иди и наведи порядок, принцесса.

***

Вечером я собираю небольшую сумку с гигиеническими средствами, одеждой и косметикой. Мы с Майклом договорились устроить ночёвку со сплетнями. Не знаю, как он, а меня после встречи с Кристофером разрывает пополам.

По приезде я кладу сумку на пол в спальне Майкла. Дизайн здесь почти такой же, как в родительском доме, но есть и отличия: профессиональные наушники, компьютер — будто он время от времени играет в игры, — подвеска с мягким жёлтым свечением, полки с фанатскими статуэтками и журналами. Для них выделен отдельный уголок, не выбивающийся из декора. Постеры, статуэтки в рост него, выглядят дорого, а не безвкусно, как в студии. Огромная кровать стоит напротив телевизора с изогнутым экраном во всю половину стены — почти как в кинотеатре.

Я поворачиваюсь к нему спиной, пока он листает список фильмов на экране, и переодеваюсь в пижаму.

— Он опять выкрутился, — бросаю я, стягивая резинки с косичек. — Ты бы видел его лицо. Это его коронное «я не при делах», хотя при делах он по самые уши. Отвёз Грейс на пляж, переспал с ней, рассказал про Эмили, а когда я подошла, начал выдумывать наихудшие сценарии!

— Что Крис сказал? — лениво спрашивает Майкл, подперев голову рукой.

— Ничего. В этом и проблема. Он никогда не врёт напрямую — уходит в формулировки. Становится таким… всезнающим. Будто ты школьник, а он профессор жизни. А как только задеваешь то, что ему невыгодно, — всё. Либо давит авторитетом, либо начинает рычать.

— Значит, ты попала в точку.

— Конечно! Я предъявила ему за Эмили. И за Грейс. Его перекосило, понимаешь? Он ведь сам твердил, что Грейс «слабая», что мы опасны, что к ней нельзя привязываться, что она лишний фактор. А потом… — выдыхаю сквозь зубы, запихивая вещи в сумку. — Потом они спят вместе. И, о, его коронное заключение: «Если она пойдёт против нас, у неё будет одна дорога. В ад». Какого чёрта?

Майкл молчит пару секунд, будто собирает пазл.

— Он не считает её слабой как человека. Больше нет. И мы для неё не опасны. Дьявол показывает зубы, потому что считает опасной свою реакцию на неё.

Я хмурюсь, оставаясь в той же пижаме, что и вчера. Убираю волосы за уши, беру попкорн и сажусь рядом.

— Какая разница? Итог один и тот же — он её заденет! Это игра в «горячо-холодно». Проигравшему уничтожают сердце. Браво.

— Разница огромная. Если бы она была для него «неудобной», он бы держал дистанцию, как с Аннет, например. Крис не лезет туда, где ему плевать. Он лезет туда, где его тянет. Для него это ново. С Эмили он так далеко не заходил, вот и ставит ограждения, взвешивает последствия, — Майкл сгребает попкорн, обдумывая. — Как тебе сказать… Он полностью осознаёт свои действия, но он тоже человек. И если его манит к ней невидимой силой, страсть затмевает рассудок.

Мы переглядываемся. Я немного успокаиваюсь. Между нами происходит нечто похожее, но мы разбираемся с этим вместе, а они воюют из-за собственных чувств.

— Пусть не вписывает Грейс в свои травмы. Она не виновата. Он будто пытается ею прикрыться.

— Он не прикрывается ею, — поправляет Майкл. — Просто время от времени напоминает себе, что привязанности заканчиваются плохо. Озвучивает это вслух, чтобы самому не забыть.

— Зачем тогда говорить Грейс об Эмили? Зачем вытаскивать эту историю? Хотел напугать? — жую попкорн я.

— Скорее охладить её, — предполагает Майкл, хрустя зёрнами. — Он не умеет говорить «я не готов», как я. Он говорит «со мной опасно». Это его версия честности. И никто Грейс не принуждал ложиться с ним в постель.

— Это трусость! Прямолинейный Дьявол не может заявить о своих чувствах? Чего мне ещё ожидать? Внезапного потепления зимой?

Майкл сдержанно закрывает глаза, сжимая зубы, будто в секунде от того, чтобы не повысить голос. Он смотрит на меня, и его пальцы касаются моего колена, пока я сижу в позе лотоса.

— Кэтлин, иногда ты зажигаешься так, что не можешь контролировать эмоции. Не забывай, что тебя никто не осуждал, когда ты потерялась в первых отношениях.

Осознание водопадом обрушивается на меня. Становится стыдно. Весь пыл стихает, словно его выключили. Я тянусь к его ладони, обхватываю пальцы. Мне нужна поддержка. Майкл не отстраняется, но и не смягчается.

— Грейс — моя подруга, — напоминаю я. Горло першит от попкорна и эмоций. — Я вижу, как она держится, особенно в кругу Аннет. Она так потеряна среди них и нас, что не может взглянуть трезво со стороны. Мне её жаль. Сегодня, если я правильно поняла, она поговорила с Мэйсоном. Они остались в хороших отношениях, и это её первые правильные шаги после провала. Конечно, я это знаю, потому что мы застали её обнимающейся с Мэйсоном. Даже представить не могу, как Крис это воспринял. У Мэйсона есть девушка…

— Он собственник. Ему плевать. Хоть у Мэйсона будет гарем жён. Дьявол воспримет это как вызов, как угрозу.

— Они оба ходят кругами. Вместо того чтобы держаться вместе, удерживать тот лучик надежды, который между ними возникает, они проверяют друг друга на прочность. Это плохая комбинация.

Майкл коротко кивает.

— Согласен. У каждого своё видение. Дьявол берёт с собой Аннет, чтобы напоить её и разведать секреты. Вдруг она что-то утаивает от Грейс или её отец с кем-то связан. Он не глупый — знает, что девушки готовы на многое ради выгоды. Для Грейс это повод отступить, засомневаться. — Он проглатывает попкорн. — А Грейс налаживает дружбу с Мэйсоном. Только для Дьявола это выглядит иначе.

— Вот именно! В итоге он делает неправильные выводы, как и она. Ставлю ставку на то, что Кристофер решит «спасти её от себя» самым идиотским способом. Ударит первым.

— Вероятно, — соглашается Майкл, и мне это не нравится. — Он всегда выбирает контроль вместо уязвимости.

Я выдыхаю, проводя ладонью по лицу. Кожа взмокла от эмоций.

— Ненавижу, когда он так делает.

— Ты ненавидишь не это. Ты ненавидишь, что для нас в этом деле он предсказуем — в самом худшем смысле.

— Если атака неизбежна…

— Атакуй первым, — хихикает Майкл.

— Я не перестану вправлять ему мозги, — вредничаю я, интенсивно поедая попкорн.

— Как знаешь. Предупреждаю: тебя никто не послушает.

— Кроме тебя, — фыркаю я.

— Кроме меня, — послушно тянет он.

Майкл идёт к шкафу, что-то достаёт, затем возвращается ко мне, садится на колени и протягивает комплект нижнего белья — новый, но тот самый, что мы тогда выбросили.

— Не стоило, — улыбаюсь я, оттаяв. — Спасибо.

Я кладу подарок поверх сумки и обнимаю его за шею. Его ладонь уверенно ложится на мою поясницу.

— Ещё как стоило. Я бы взглянул на тебя в этом, но у меня нет прав.

— Чья же это вина?

Он утыкается носом в изгиб между моей шеей и плечом.

— Моя.

— Ага… твоя.

Майкл напрягается и внезапно прижимает меня к себе. Его руки ложатся на мои бёдра, пальцы слегка скользят под резинку штанов. Знакомое чувство возбуждения собирается в животе клубком огня.

— Знаешь, ты всегда можешь попросить меня о повторении. Я с величайшим удовольствием дам тебе то, что просит твоё тело. Без осуждения.

— К чему ты это сказал? — смеюсь я, хотя сердце нервно дёргается.

Его губы касаются моей шеи, дыхание обжигает кожу.

— Не знаю… — бормочет он. — Подумал, что тебе стоит иметь это в виду. Если я держу дистанцию, это не касается наслаждения. Если боишься попросить — я буду спрашивать каждый раз и ждать ответа.

— Почему?

— Ты вкусная, — то ли не слышит он меня, то ли это и есть ответ. — Вкуснее попкорна. Так что кивни, и я уложу тебя на кровать быстрее, чем ты успеешь передумать.

— Если я не кивну… ты утолишь голод с другой?

Майкл втягивает воздух сквозь зубы и дёргает меня за талию так, что наши груди соприкасаются, а взгляды сталкиваются.

— Когда я сказал, что мне нужно время переварить то, что на меня обрушилось, это не означало, что я буду трахать каждую вторую при твоём отказе и возвращаться к тебе, как кобель, напевая песни о «мне нужно время, доверься мне».

С меня будто сходят сто слоёв — пота, сомнений, страха. Я обезоруженно улыбаюсь. Он весь такой чистый и светлый, несмотря на свой опыт. Это про другое — про искренность намерений, про принципы и умение держать слово.

— Я… не думаю, что готова попробовать это снова. Мне будто тоже нужно немного времени. Не хочу позволять себе слишком много, чтобы не поторопиться и не…

— Тс-с, — он прижимает губы к моему лбу. — Просто «нет». Никаких оправданий.

Можно ли остановить момент влюблённости? С каждой минутой это чувство укореняется во мне всё глубже и сильнее. Я контролирую себя как могу, хотя хочется обвиться вокруг него, как лиана.

Мы ложимся на кровать: я — спиной к изголовью, с согнутыми в коленях ногами, а он устраивается между ними спиной ко мне, головой у моих бёдер. Мы смотрим какой-то странный боевик, комментируем происходящее, смеёмся, едим попкорн и желейки. Я перебираю его волосы, а его пальцы время от времени сжимают мои лодыжки, напоминая, что я не одна.

— Мордашка? — кусаю язык почти под конец фильма я.

— Мм?

— Ты не вернул мне трусики с прошлого комплекта.

— Тебе повезло, что прошлой ночью на тебе их не было, иначе я бы пополнил коллекцию.

— Верни их, — сжимаю его щёки я.

— Верни моё сердце, и, может быть, я подумаю.

Скривив лицо в знак протеста, я досматриваю фильм. Нет уж.