Глава 46
Я сижу на капоте машины Кристофера, покачивая ногами и держа оружие при себе — всё равно темень, и полиция занята тем, что вызванивает родителям студентов, оказывает психологическую поддержку и прочее дерьмо.
Вдалеке показываются две фигуры: Дьявола и Фенисы. Если бы не её отличительный оттенок кожи, можно было бы принять их за брата с сестрой. У обоих вздёрнуты подбородки, что выглядит угрожающе и высокомерно, мышцы забиты кровью, выпячиваются сквозь материал одежды, они будто сотканы из пламени — древнего, стойкого, вечного. Единственное отличие — кислая физиономия Дьявола, несмотря на то что костяшки он себе оборвал по второму кругу. Его дыхание даже выглядит тяжёлым, в моей груди печёт.
Кристофер подходит и нарочито взъерошивает мне волосы.
— Слезь. Если продавишь задницей капот, купишь мне новую тачку, — ворчит он, но уголки губ предательски приподнимаются в улыбке.
— Возьми с моей зарплаты, — подмигиваю я, ладонью коснувшись его плеча. — Договорился с копами?
— Каждый месяц договариваюсь.
Кэтлин отвлекается на дом, что был атакован, на суету и рыдания. А я наклоняюсь к другу.
— Много не думай, ты же знаешь: в отношениях это работает не так, как в работе. Если долго размышлять над тем, стоит ли, то в конечном итоге тревога уведёт тебя к проигрышу. Я тоже кое-что да знаю об этом.
Кристофер молчит, глубоко задумавшись, но уже над моими словами, нежели над своими чувствами, что пылают изнутри.
Я расстёгиваю свой рюкзак, локтём поддевая его:
— Дюймовочка специфична. Откажет и откажет, с кем не бывало?
— Джонс, отвали.
— А что? Вломись к ней как герой, согрей, утешь...
— Меня уже тошнит, — дует щёки он. — Возьми и пользуйся своими советами, тогда поговорим.
— Спорим, воспользуюсь?
— Крис, Грейс до сих пор не в курсе, — прерывает нас Кэтлин, нацелившись на нашего босса.
Я поджимаю губы, протягивая ему бутылку пива — мол, держись, брат, женские комментарии ненадолго.
Кристофер открывает бутылку, неторопливо делает глоток, прищуривается.
— Серьёзно, что ли?
— Форест, я не шучу. Кто-то должен с ней поговорить.
— Фениса права, брат, — вмешиваюсь я, потерев затылок. — Грейс имеет право знать.
Кристофер делает ещё один глоток и на мгновение всматривается в ночное небо. Задерживает дыхание, облизывает окровавленные губы и наконец вздыхает:
— Ты остаёшься без зарплаты, Сокол.
Я захлёбываюсь пивом под смех Кэтлин, спрыгиваю с капота и вскидываю руки.
— Это же шутка, да?!
Кристофер хитро улыбается и отходит в сторону.
— Да брось, Джонс. Ну не пропьёшь в этом месяце деньги, — проворно влезает Кэтлин.
Она занимает недавнее место Кристофера, и я двигаюсь к ней.
— Фениса, я твою задницу спас, — тычу пальцем в её бок.
Она прикусывает нижнюю губу, что очень влияет на мою и без того одурманенную голову, и обещает:
— Я в долгу не останусь.
Я одобрительно щёлкаю её по носу. Отлично. Я соскучился по нашим встречам, плюс ярой потребности сбежать у меня не наблюдается.
— Дьявол, ты с нами? — спрашивает Кэтлин.
Скажи нет.
Брат, скажи нет.
По-братски...
— Без меня, — отказывается он, выкидывая пустую бутылку в мусорный бак.
Как с языка снял.
Мы перебираемся к машине Кэтлин, она кладёт руку мне на плечо, чтобы подпереть подбородок, и следит за тем, как Крис уезжает. Мне не до сенсационного момента — я просматриваю поступившее сообщение.
От кого: Мама
Сообщение: «Я давно тебя не видела, сыночек, у меня для тебя кое-что есть. Заедешь? Отца не будет, он на задании».
Отключаю телефон, сжав металл. Если мама пишет, то пишет она со всем сердечным отчаянием. Если упоминает, что отца нет, то тем более скучает — почти смертельно. Она всегда чувствует неловкость перед тем, чтобы уточнить про отца — её ранят наши отношения. Следовательно, отказаться мне так же трудно, как сожрать кусок асфальта.
— Майкл, Майкл... Майкл, — стрекочет Кэтлин, тыча пальцами по своему экрану телефона.
Мои губы растягиваются в улыбке. Я наклоняюсь, чтобы невинно взглянуть на комментарии под её фотографиями, оставленные мной.
— Что не так?
Первая фотография: она в очках и кожанке через плечо показывает средний палец. Волосы заплетены в маленькие косички, губы кажутся более полными от блеска. Мой комментарий, набравший три тысячи лайков: «Ребят, это она вам. Мне обычно прилетает с локтя».
Вторая фотография: на кровати, фон белый, одеяло, обвитое вокруг её кофейной кожи, тоже белое, и стены идентичны, выделяя её смолистые кудри, как контур наклейки. Она сидит боком, её профиль, хоть и острый, однако смягчённый, если представить, что она только проснулась. Мой комментарий, который она закрепила: «Белый фон — смело для такой тёмной принцессы. Следов не видно, кровавых пятен нет. Выглядишь... непривычно безоружной».
Третья фотография: в кадре бедро, а под красным кружевным чулком нож, лезвие которого будто охраняет её. Мой комментарий, получивший уйму ответов с огоньками и неприличными смайлами: «Люблю, когда аксессуар сочетается с функцией: кружево отвлекает и сбивает с толку, а лезвие под ним решает вопросы. Элегантно, практично, смертельно эффективно. И... линия бедра лишь подчёркивает, насколько ты коварная».
— Ты нагнал шуму на моём аккаунте, — она закидывает ногу через моё бедро. — Запросов уйма.
— Первое правило: не отвечай парням в запросах.
— Но ты тоже висишь у меня в запросах.
Я открываю рот. Закрываю. Включаю свой телефон, захожу в нашу переписку и понимаю, что бухой общался сам с собой. Куча текстов и голосовых сообщений от меня, а от Кэтлин — ничего.
Я осуждающе качаю головой, с тяжестью опускаю ладонь ей на бедро и сокращаю расстояние, не прерывая зрительный контакт:
— Впусти меня.
— Сразу, как только ты попросишь, — парирует она, почти сталкиваясь со мной лбом.
— Ты же понимаешь, что я сделаю то, от чего тебе потом будет стыдно? — без всяких шуток спрашиваю я. Она давит, и я не из тех, кто отступает.
Кэтлин раздумывает и пожимает плечами, словно на неё это никак не подействует. Я кусаю нижнюю губу, пальцы впиваются в её бедро.
Да пошло оно.
Я хватаю её за затылок — не грубо, но крепко — стягиваю выбившиеся из кос пряди. Мои губы прижимаются к её уху, и я только собираюсь простонать — или, как Кэтлин это называет, «проскулить» — слово «пожалуйста», как она дёргает меня:
— Эй, твоя мама пишет тебе. Волнуется, ответь ей.
Я выдыхаю ей в шею, уткнувшись туда на пару секунд, впитывая гранатовый аромат. Обломщица. Затем проверяю сообщения.
— Она хочет, чтобы я приехал. Отец не дома.
— Нет ничего важнее семьи, особенно когда она ждёт тебя, — Кэтлин накрывает мою ладонь своей. — Иди. Не заставляй маму нервничать. Я найду, чем заняться.
— Нет, ты идёшь со мной, — встаю я с капота. — Тем более нам по пути. Подвезёшь меня.
Она не спорит, с воодушевлением запрыгивает за руль. Стартует, объезжает скорую машину и давит на газ.
Я обвожу взглядом её тонкие, но умелые пальчики с красным лаком на руле, засматриваюсь на две потрёпанные пушистые косы, на углы её скул, блестящие глаза, что следят за дорожным движением. На ней чёрный костюм на потайной молнии, облегающий, как вторая кожа: пластичный, идеальный для осени и бойни. Грудь и бёдра в нём выглядят ещё более упругими. Вся такая грациозная, одновременно женственно-простая. Сидит в — когда-то моей — машине как хозяйка, что всегда знала, какой у неё уровень удобства.
— И ты ни разу не засомневалась познакомиться с моей мамой?
— Ты рассказывал о ней, и мне интересно узнать, какая королева вырастила такое солнышко.
Я смеюсь, откинув голову.
— Ты рано начала льстить.
— Правда? Тогда предупреди, когда покажется порог дома.
Не будет она льстить — в этом я не сомневаюсь. Прямолинейные люди этим не пренебрегают.
Спустя время мы стоим на пороге моего дома, обставленного высоким, защищающим забором и сигнализацией не хуже, чем на базе ФБР. У отца чреватая работа, способная нажить врагов — отсюда и скрытность от внешних раздражителей.
Кэтлин переступает с ноги на ногу в своих кроссовках, словно я привёл её в тир. Удивительная.
Я жму на звонок. Мама незамедлительно открывает, и вот я вижу свою красавицу: Клара Джонс — женщина с ясными голубыми глазами, в которых читается милосердие и сговорчивость. Тёмные волнистые волосы свободно спадают на плечи, придавая ей естественный вид. Лёгкая улыбка делает черты лица нежными, а скулы и ямочки на щеках добавляют выразительности. Возле носа намёки на веснушки, губы бледно-вишнёвые.
— Сыночек! — Она кидается обнимать меня за шею, вставая на носочки.
Я обнимаю маму в ответ, возвращаясь в безопасное пристанище. Раньше она защищала меня, а теперь — я её. От этой мысли рефлекторно сжимаю руки, показывая, насколько я силён и бережен с ней.
— Привет, мам. — Я отстраняюсь и по-дружески притягиваю Кэтлин к себе. — Это моя напарница по работе. Кэтлин. Надеюсь, ты не против? Хотя… конечно, ты не…
— Нет! Вовсе не против, — мама уже обнимает Кэтлин, соединяясь с ней слишком воздушно и поддерживающе для тех, кто впервые встретился. — Неужто мой сын привёл девушку, а то всё сам да сам! Меня зовут Клара.
— Здравствуйте, — робко отвечает Кэтлин, так же с восторгом рассматривая мою маму. — Мы неподалёку были, и я его подвезла. Так что да. О, есть ещё момент: Майкл мне много о вас рассказывал, и я не удержалась, чтобы познакомиться.
— Что же мой ребёнок про меня рассказал? — очаровательно цокает мама, скорее создавая атмосферу. — Заходите в дом, я как раз пеку пироги.
Кэтлин потирает ладони, будто у неё захватывает дух. Я кратко ухмыляюсь, приложив ладонь к её пояснице.
— Тебя так возбуждает мысль о знакомстве с моей мамой?
Она шлёпает меня ладонью по груди, я щекочу её, и в ответ мне прилетает локоть в живот.
— У тебя грязный рот, Джонс…
Я заталкиваю Кэтлин внутрь, держа её за предплечья и смеясь ей в макушку.
Дом встречает меня теми же воспоминаниями: сковывающими, с фантомными криками, протестами, подчинением. На секунду в памяти вспыхивают слова:
— Я думал, ты умнее. Думал, что научил тебя уму-разуму, но рядом с Кристофером ты стал щенком. Ведомым. Жалким.
— Мартин, не говори так! — всхлипывает Клара, прижимая ладони к сердцу.
Кэтлин снимает кроссовки, спиной прижимается к моей груди, что-то говоря о вкусе декора моей мамы, и я мгновенно переключаюсь на счастливую версию детства.
Гостиная встречает светом ламп и выверенной симметрией. Тёмные шкафы с книгами тянутся вдоль стен, аккуратно расставленные корешки будто следят за порядком не хуже отца. Здесь всё на своих местах — ни одной случайной вещи, ни одного лишнего жеста. Даже диван выглядит так, словно ему приказали быть удобным, но не расслабляться.
И всё же Клара здесь повсюду: в зелёном оттенке обивки, в подушках с растительным узором, в вазе с живыми цветами на круглом столе. Запах — едва уловимый, сладкий, домашний — цепляется за память сильнее слов. Банановый пирог. Тёплое тесто. Детство, в котором меня всё ещё ждут.
На стенах картины, выбранные явно не Мартином: цветы, животные, жизнь без приказов и протоколов. Клара годами делала этот дом не штабом, а убежищем.
Коридор дальше строже, чище. Полки с книгами, нитками и рукоделием выстроены ровно, но между ними: растения, фотографии в нюдовых рамках, мелкие следы её присутствия, будто мама осторожно вплетала любовь в каждый сантиметр пространства, зная, что полностью победить холод здесь невозможно.
Этот дом всегда был компромиссом.
Между дисциплиной и любовью.
Между криками и объятиями.
Между Мартином и Кларой.
И я вырос ровно посередине.
— Пахнет…
— Банановым пирогом, да, — подтверждаю я. — Иди, она на кухне. Я подойду позже.
Кэтлин, ощутив моё напряжение, оборачивается и обхватывает мои запястья. Её взгляд ищет тревогу.
— Ты в порядке?
— Не спрашивай, ты знаешь ответ. Иди.
Кэтлин сжимает мои ладони один раз, разворачивается и торопится к моей маме.
Я снимаю кроссовки, обращаю внимание на домашние тапочки отца. Ступаю по ковру, как по минному полю, направляясь в ванную на первом этаже. Захожу внутрь, расстёгиваю тактическую куртку, откидываю её на край раковины. Набираю в лёгкие кислород, футболка растягивается на мне.
Кожа слегка распаренная. Я нахожу аптечку, промываю область швов мягким мылом, чтобы удалить пот и соль. После этого насухо промокаю чистым полотенцем, наношу антисептик и накладываю марлю.
Забираю куртку и выхожу из ванны, почёсывая макушку. Из кухни доносятся звуки столовых приборов, разговоры:
— Напарница? Я знаю, чем занимается мой сын, можешь не скрывать и не придумывать, что ты повар в его доме.
— Это… легко. Придумывать я ненавижу, но для отца и мамы должна, сами понимаете. Работаю с Майклом, и, хотя мне доверяют оружие, он наш главный снайпер. Гордитесь им, он сегодня мою спину прикрывал.
— Ох, я горда ещё с рождения. Не пойми неправильно, Майкл джентльмен, но необычно слышать, что в бою он прикрывает кого-то другого вместо Кристофера. Они как нить и иголка, как один организм.
— Это да, поверьте, я сама не понимаю, как между ними раздаются приказы. К примеру, я всегда слушаюсь Кристофера, а Майкл позволяет себе проявлять инициативу в некоторых случаях. Загвоздка в том, что Крис всегда даёт ему свободу, причём не мешающую нашему общему плану. Так что вы правы, они как один организм.
Слышатся шорохи, смех. Снова голос Кэтлин:
— Вы же знаете Кристофера, верно…?
— Да, да. Я ему благодарна за то, что он следит за моим сыном. У нас непростая ситуация в семье, и я думаю, что одна бы не разобралась с этим. Я часто жду его в гости, однако не всегда получается так, как мы хотим. Зато, как только появляются мероприятия между бизнесменами и ФБР-цами, я всегда рада повидаться с ним. Кристофер подливает мне вино, уделяет достаточно внимания, прям как кавалер.
Я стою за дверью кухни, прижавшись спиной к стене, скрестив руки и откинув затылок. Каждая мышца готова взорваться, просто меня удерживает чувство реальности, несправедливости и тоски. Все трое понимают, что расстояние, границы и формальности происходят из-за Мартина — моего отца.
— Кристофер тот ещё пожиратель сердец, но не так, как ваш сын, — хихикает Кэтлин, и мои щёки слегка горят. — Я ему многим обязана.
— Я старалась вырастить хорошего парня.
— О, он хороший мальчик.
То, как сказала это Кэтлин, прозвучало безобидно для моей мамы. Зато по моему телу бегут мурашки, густая волна энергии бьёт прямо вниз живота. Я закрываю глаза. Хороший мальчик, да? Она бы пожалела, чёрт возьми.
С другой стороны… в этом что-то есть. После отцовских наставлений я испытывал неприязнь ко всему выверенному, но с недавних пор моей главной навязчивой идеей становится желание быть для неё тем, кто выполнит всё, что она захочет, попросит… Нет, ей просить не придётся. Скорее это сделаю я.
— Между вами что-то есть?
Я шумно выдыхаю сквозь зубы, невольно прошептав:
— Мам.
Кажется, Кэтлин не смутилась. Ей достаточно легко находить общий язык с моей мамой:
— Мы отличные друзья, и это уже много. Поверьте, в наше время это на вес золота.
— Ты уж следи за ним, ладно? Он по-прежнему ходит по клубам? Отец недоволен этим…
— Майкл умеет контролировать себя и знает меру, — уверяет её Кэтлин. — Тем более в последнее время мы проводим время вместе и, поверьте, он никогда не забывает, чей он сын. В нём сочетается самое необходимое, он никогда не сможет опозорить честь семьи.
— Спасибо, Кэтлин, ты обнадёживаешь. Последний раз я слышала, что была перестрелка. Я жутко испугалась за него, всю ночь не спала. Моё сердце каждый раз разбивается на кусочки. У него опасный путь, как и у тебя, детка.
— Таков наш выбор. Я позаботилась о нём в ту ночь. Собственно, как и ребята: Джейс, Крис…
— Держитесь вместе. Нет ничего сильнее сплочённости и готовности защищать друг друга. Это как обороняться и знать, что вокруг тебя дополнительные щиты.
Снова звон посуды, звук воды в раковине. Дым.
Я выхожу из тени, вальяжно останавливаюсь возле Кэтлин, опираюсь боком о столешницу. Они обе в фартуках, пальцы перепачканы ягодами. На плите два пирога: банановый и клубничный. Третий ждёт очереди отправиться в духовку.
Кэтлин выглядит так, будто здесь ей и место: не в том смысле, что она должна быть привязана к кухне, а в том, что чувствуется, как ей приятно быть домашней девочкой, заниматься чем-то милым, заботиться о других, общаться на всякие семейные мелочи. С таким успехом я забываю, что пару минут назад она дралась с вышибалами и билась о стены. С таким успехом я теряю рассудок, наблюдая за её гармоничными движениями, испачканными мукой щеками и улыбкой, которой она одаривает меня.
— Чем занимаются мои девочки? — самодовольно вскидываю подбородок я. Мой палец стирает муку со щеки Кэтлин. — Вы не много наготовили?
— Твоя мама предложила мне показать несколько вариантов, как приготовить пирог, — солнечно говорит она, губы изгибаются под моим пальцем. — Кстати, один раз я готовила вашему сыну пирог.
— Мгм, он был таким же потрясающим, как и у меня дома, — подтверждаю я.
— Так чего же тебя учить!? — восклицает мама. — Вон какая хозяйка, бери хоть сейчас под алтарь. И нос сломает, и…
— Мам, — издаю стон я, присаживаясь за стол.
— Что «мам»? — Клара обнимает меня со спины, прибирает мои волосы и целует в лоб. — Это моё заветное желание. Чтобы ты любил и был любим.
— Это лучшее пожелание, — комментирует Кэтлин, вытирая руки полотенцем и садясь сбоку.
— Лучшее пожелание — это свобода и счастье, — высказываю своё мнение я.
Кэтлин переглядывается с моей мамой, и я могу представить, как у Клары досадно увядает улыбка. Я целую её руку, поглаживаю обручальное кольцо.
— Не хами матери, — внезапно ругает меня Кэтлин, и в этом доме впервые отпечатывается женский протест.
Ух ты. Я вскидываю брови. Мой взгляд мог бы поцарапать её нежную кожу. На секунду инстинкт доминировать преобладает, но мигом затухает, уступая живому чувству. Почему-то её нрав и тот факт, что я не ощутил нападения, успокаивает. Ощущается почти так же, как когда Крис открыл мне правду, сломал мои цепи.
Я в доме, где всегда была клетка, и вот оно: Кэтлин показывает свою силу — не ту, что хочется укротить, а ту, которая возбуждает сама по себе. Мысль о том, чтобы обладать ею — любовно, — вспыхивает мгновенно, после чего растворяется в воздухе пыльцой истомы. Я не срываюсь, не требую подчинения, и этот миг ощущается настоящим, реальным. Не прошлым.
Клара позади меня смеётся. Она из тех, кто не ставит на место — ни сына, ни мужа. Она поглаживает мои плечи, словно хочет, чтобы я обратил внимание.
Боги, я давно обращаю внимание. На эту женщину, что бросает мне вызов в моей же яме заточения, при моей же матери, которая вырастила меня.
Отец бы сказал, что это нагло. А я считаю, что Кэтлин стойкая, свободная в своих словах, действиях и поведении. Один её кошачий взгляд из-под ресниц, стук ногтей — и я хочу наругать её. По-настоящему. Без страха показаться ублюдком. Пересечь все границы дозволенного. Без запретов и правил. Зажечь её огонь и обжечься.
Одна загвоздка: при маме наругать Кэтлин — не в моём воспитании. Если ругаться, то на равных и наедине, где я бы следил за её реакцией, контролировал себя, чтобы не ляпнуть лишнего, не задеть и… в крайнем случае обнять. В лучшем исходе мы бы потерялись в страсти эмоций.
Тогда я использую действенный приём:
— Как скажешь, принцесса, — подмигиваю я.
Кэтлин поджимает губы, под столом показывает мне средний палец, пока Клара отворачивается проверить пирог.
Я ладонью закрываю рот со стороны мамы и шепчу ей:
— Неприлично заигрывать с парнем при его матери. Плохая девочка.
Она краснеет и топчет меня пяткой по ноге. Я опускаю руку под стол, ловлю её лодыжку и поднимаю к себе, сжав её бёдрами, но так, чтобы при сгибе ей не было больно. С беспечным видом я откидываюсь на спинку стула.
— Так что ты хотела показать мне, мам?