Перерождение Феникса

Кэтлин Моррисон

Его пальцы поглаживают мою лодыжку, и касание обжигает сквозь материал костюма. Это заботливо и в то же время обороняюще, будто он стремится расслабить каждый мой инстинкт самозащиты. Возможно, он считает, что здесь мне дискомфортно, но это его ассоциация с местом, а не моя.

Клара разрезает каждый пирог, расставляя дольки с разными начинками на одну овальную тарелку, затем кладёт её на стол. Она и бровью не водит, когда Майкл меня трогает, словно мы часто бываем у неё вот так в гостях.

— У меня вся полка забита кроликами, — начинает она. — Я решила попробовать что-то новенькое, и ты ни за что не угадаешь, кого я сделала!

Клара шмыгает к проёму; доносятся звуки тапочек и дверцы шкафа. Майкл с любовью смотрит туда, где исчезла мама, и я не сомневаюсь: что бы там ни было, он будет ею восхищаться.

— Надеюсь, это не ночной стражник для кроликов, — гадает Майкл, перебивая мои светлые мысли. — Из чёрной пряжи, с фонарём-помпоном… чтобы следить за остальными вязаными зайцами после полуночи. Вдруг они устраивают вязаные оргии на полке. Я уже видел, как один кролик без глазка подмигивает другому.

— Ты совсем…?

Я успеваю закрыть рот, прежде чем смех вырвется наружу; вены набухают. Слышатся шаги, щебетание Клары. Я пинаю его по бёдрам. Он опозорит меня перед своей мамой.

Клара возвращается в полной гармонии, держа в ладонях, как ребёнка, жёлтого вязаного дракона. Достаточно большого — около двадцати пяти или тридцати сантиметров в высоту. Дракон связан из плотной пряжи, с ровной фактурой петель, из-за чего тело выглядит цельным. Округлая, чуть непропорционально большая голова плавно переходит в вытянутое, набитое туловище. Короткие лапы с аккуратными белыми стежками на кончиках и небольшие крылья, пришитые к спине, придают ему неуклюжую, трогательную, почти ангельскую форму. Возле ушек — рога, которые умиляют меня: они похожи на мою любимую причёску.

— Прелесть! — хлопаю я.

— Мне тоже очень нравится, я готова создать армию драконов! — издаёт визг Клара. — Сыночек, я делала это для тебя. Обычно ты любишь всякое… фантазийное и чудесное.

Майкл потирает губы, стирая улыбку. Его взгляд с игрушки переходит на меня — это ощущается покалыванием в щеке.

— Спасибо, мам, но Кэтлин дракону подходит больше, само олицетворение. В ней точно есть задатки их предков. Отдай ей, ладно?

Клара без всяких возмущений — скорее, с большим ажиотажем — протягивает игрушку мне, и я принимаю её, как что-то сотканное из нитей солнца. Мягкое, воздушное.

— Конечно, конечно. Если бы я знала, что ты будешь не один, я бы приготовила два. Ну… я пробую вязать кое-что ещё, секунду…

Она уходит, а я не могу налюбоваться драконом. Прижимаю его к шее, щупаю, затем кладу себе на колени.

— Так вот почему ты так рвалась сюда. Из-за игрушек, — вредничает Майкл, откусывая пирог.

— Ты не можешь винить меня, я обожаю декорации для дома.

— Ты могла сказать об этом мне, и я бы достал тебе сотни таких.

— Мне не нужны сотни. Мне приятно, когда люди дают, дарят, продают от чистого сердца.

— Хорошо, — он прочищает горло и, когда Клара заходит, добавляет: — Мам, ты сможешь сделать несколько таких штук на заказ? Я оплачу.

— Майкл! — рыпаюсь я, убирая ногу от него. Хотя идея неплохая, поэтому обращаюсь к Кларе: — Кстати, а вы не продаёте их?

— Хм, как-то не задумывалась. Обычное хобби, без намерений заработать. Я имею в виду, Мартин обеспечивает, и этого хватает.

— С таким талантом вам бы заняться домашним бизнесом. И вам в радость, и людям.

— Я поговорю с мужем об этой идее, — кивает она, после чего показывает то, что держала: — Это слоник! Осталось доделать ножки.

Он коричневый, с розовыми ушками внутри и невинными, детскими глазками. Так и манит пощупать.

До того момента, как Майкл ляпнет:

— Ого, мам, да ты ниток не пожалела для его хобота.

Клара что-то болтает про вязку, не различив тонкий намёк, а я закрываю волосами покрасневшие щёки. Откусываю пирог, исподлобья смотрю на Майкла. Он подмигивает мне, но кивает маме, вникая в её трёп.

— Я доделаю и отдам его тебе! Теперь вернёмся к чаепитию. Или, может, вам сока?

— Если можно, сока, пожалуйста, — прошу я.

Клара уходит куда-то в подвал. Я тут же прижимаю ладони ко лбу, застонав.

— Господи, не при маме же.

— Не переживай, я редко с ней такой. Она ни черта не понимает в шутках, — успокаивает меня он, облизывая пальцы. — Если бы ты не смущалась, я бы не дразнил. Тебя не так легко заставить покраснеть, и, увы, мне нравится твоя реакция.

— Ты мстишь, да?

— Я бы назвал это перениманием привычки.

— Если бы не твоя мама, я бы грохнула тебя прямо здесь.

— Мама — твой единственный спаситель. Без неё ничто не спасло бы тебя от моих откровенностей. Тебе пришлось бы придумать, как закрыть мне рот, потому что пирог едва ли помогает. И, поверь, это была бы не единственная вещь, которой мне захотелось бы полакомиться.

— Невероятно! — хлопаю по столу я, собираясь встать.

Клара несёт банку сока; её веснушки переливаются светом.

— Что невероятно?

— У Майкла невероятный аппетит. Он ненасытный, — опережаю я, чтобы ничего лишнего не повисло в воздухе.

— Это точно. В детстве он был самым голодным, — разливает по стаканам сок она.

Майкл сверкает на меня тёмно-синим взглядом, как ночное небо, нависающее и рассыпающееся звёздами по коже.

— Я хищник. Боец. Мне всегда нужно питаться.

У него снова приступ флирта. Отсюда вывод: он балуется. Не до конца показывает истинного себя или боится стать серьёзным.

— Есть такая теория: если положить лягушку в кастрюлю с холодной водой и медленно нагревать, она не выпрыгнет, а сварится, — продолжает он. — Знаете, что общего у этой лягушки с некоторыми людьми?

— Что? — поддерживает разговор Клара.

Майкл, переводя взгляд на меня:

— Оба могут совершенно потерять голову от медленного, настойчивого нагрева. Но, в отличие от лягушки, человек иногда даже наслаждается процессом. Это к вопросу о ненасытности.

Вот… блин. Я выдерживаю его взгляд, но делаю вид, что глуха к таким отсылкам.

Клара подаёт нам стаканы с соком, садится напротив меня и откусывает пирог. Я тоже жую, наслаждаясь кислинкой клубники. Майкл прочищает горло — плохой знак — и снова открывает рот:

— Свекровь спрашивает зятя: «Дорогой, а что ты больше всего любишь в моей дочери?» Зять, не моргнув глазом, отвечает: «Чувство юмора. Оно у неё такое… специфическое. Например, когда я делаю вид, что собираюсь сказать что-то неуместное, она сразу пытается меня накормить. Пирогом. Или поцелуем. Интересно, что сработает в следующий раз?» — Он вопросительно смотрит на меня, вытирает руки и делает глоток сока.

Я почти на грани толкнуть его под столом, но Клара вдруг начинает так заливисто, красиво и заразительно смеяться, что я теряюсь. Уже через секунду я смеюсь вместе с ней, плечи подрагивают. Кухня наполняется женскими задыханиями.

Майкл выбирает из пирога голубику. Его ресницы, при их длине и отбрасываемой тени, могли бы лечь на щёки, а губы растянуты в широкой улыбке, словно он знал, что я засмеюсь из-за смеха его мамы. Не из-за анекдота, а из-за Клары — она звучит, как колокольчик.

— Боже, у них с Мартином прирождённый талант смешить, — вытирает слёзы Клара. — Откуда у них эти анекдоты?

— А у вас — талант смеяться.

— Есть у меня ещё один любимый, — не успокаивается Майкл, откидываясь на спинку стула. — Приходит дракон в аптеку и спрашивает: «Дайте мне что-нибудь от изжоги». Фармацевт удивлён: «У вас-то? Да вы же, простите, огнедышащий! От чего у вас изжога?» Дракон вздыхает: «Понимаете, я привык питаться принцессами. А в последнее время мне всё чаще попадаются… охотницы. Очень колючие, едкие, с интенсивной волей внутри. Крайне непростое, но чертовски интересное блюдо». — Он бросает взгляд на мою руку, удерживающую дракона на коленях.

— Майкл, тебе не жить…

Клара заливается второй волной смеха, и вся моя речь сдувается драконьим пламенем. Я смеюсь уже тише, однако это входит в заразную привычку.

Клара встаёт со стула, обнимает Майкла со спины, целует в висок. Пальцы неприметно пробегают по его повязке в районе швов. Несомненно, она переживает, но не афиширует этого — наверное, у них в семье так не принято.

— Спасибо вам, было очень вкусно и приятно с вами познакомиться, — улыбаюсь я.

— Вы уже уходите? — печалится она, положив ладонь мне на плечо.

Майкл вынимает телефон, проверяет время, чешет подбородок.

— Останемся ещё немного. Покажу Кэтлин свою спальню. Там должно было что-то остаться от моего детства.

— Конечно, идите, дети. Я приберу тут.

— Могу помочь! — вызываюсь я.

Клара гоняет нас жестом рук, многозначительно покосившись на меня, отчего я прекращаю сопротивляться и следую за её сыном, который уже успел взять мою ладонь и переплести наши пальцы.

После лестницы мы проходим две двери — спальню его родителей, ванную — и в конце заходим внутрь его комнаты. Здесь… не так красочно, как я могла представить. Не совсем стиль Майкла. Точнее, не стиль для того возраста, когда он здесь жил.

Комната выполнена в графитовых, почти чёрных тонах, что создаёт ощущение базы. На глянцевом потолке несколько круглых ламп, а посередине — люстра-вентилятор. Молочный коврик только под кроватью без ножек, с воздушным матрасом, слева. Она заправлена, без лишнего декора, кроме двух ровных подушек. Позади кровати полукругом расположен шкаф с множеством книг: больше всего в глаза бросаются кодексы, научные факты, физика. Далее, ближе к середине, — окно с подоконником и жалюзи. Ещё один шкаф с несколькими секциями, очередное большое, широкое окно со столом, стулом и старым компьютером. Ближе к двери — маленький комод с гантелями на нём. Одна рамка с фотографией, и ничего, что могло бы напомнить мне истинное «я» Майкла.

— Почему так… — подбираю слова я. Прохожу вперёд, поднимаю гантель, оценивая тяжесть. — Так не похоже на тебя.

Он появляется у меня за спиной. Его руки почти обнимают мою талию, но нет — забирают у меня гантель, а голос бьёт возле уха:

— Похоже. Просто тебе достаётся всё, а не половина моей жизни.

Я отбираю у него гантель, аккуратно кладу её на поверхность. Его вены набухли под наручными часами, и это словно демонстрирует его предвзятость к собственному прошлому. Я обхватываю его запястье, тяну дальше.

— Расскажи или покажи что-то. Отвлеки нас.

Сажусь на край кровати, играю с его пальцами, трогаю мозолистые ладони. Он чешет затылок, оглядывает пространство, замирая на книжных полках.

— Здесь могло сохраниться… Посмотрим-ка. — Он залезает на кровать, карабкается к книгам. — Мгм… вот.

Я отзываюсь на его восторженный вздох. Забираюсь к нему на середину кровати, сажусь на колени и разглядываю подёртые блокноты, одну папку с файлами.

— Ну-ка, — отбираю у него папку. Пролистываю и умиляюсь: — Ты сам печатал картинки Marvel?

— Да, это были мои первые попытки создать себе мерч. Денег на журналы не было, а отец не купил бы мне подобное. В интернете тогда отсутствовали пиратские файлы, так что я печатал сплошные картинки или фанатские зарисовки.

Я пролистываю дальше, пока между листами не выскальзывает что-то твёрдое и с призрачным стуком не падает на матрас.

Кольцо. Обычное, дешёвое на вид, из тёмного металла. Перчатка Таноса, вполоборота, словно отпечаток. Даже не аккуратная гравировка, а скорее штамп — сувенир, который берут на сдачу.

— Это тоже сам делал? — спрашиваю я, поднимая сувенир двумя пальцами.

— Нет. Это уже готовое. Купил на каком-то рынке, тогда казалось символичным. Волшебство, сила, щёлк — и мир другой.

Он примеряет кольцо к своему мизинцу, но оно даже не проходит через фалангу.

— Не налезает, — комментирую я.

— Сейчас уже — нет.

Он берёт мою руку так, будто собирается рассмотреть линии жил. Без торжественности, без паузы, примеряет мне кольцо на средний палец — не налезает, переносит на безымянный, слегка надавливает на сустав, разворачивает мою кисть и надевает до конца.

— Вот. Так и носили, — бросает он словно между делом. — Тогда всё было не по размеру. И мечты тоже.

Я смотрю на кольцо дольше, чем нужно. Правая рука. Безымянный палец. Глупое кольцо с рынка.

— А что в блокноте?

— Не помню, — ворчит он, кладёт блокнот на колени, сидя в той же позе, что и я, и пролистывает.

— Это что-то вроде личного дневника? — загораюсь я, читая надписи. — «Факты о Тони Старке», «План тренировок», «Поверья». Поверья? Ты веришь в это?

Майкл супит лоб, обдумывает, словно на экзамене, и шумно выдыхает.

— Не знаю. Когда интересуешься нереальной вселенной, хочется изучить свою. Неужели она настолько обычная?

— Нет, вовсе нет.

— Я о том же! Был период, когда я интересовался легендами, мифологией. Поверья — это не всегда про мистику, иногда — про привычки, традиции.

— Хм? — ловлю его я, улыбнувшись. — Например?

— Например, что поцелуй в щёку перед разговором помогает говорить честно.

— Да ну.

— У меня бабушка была… — он запинается, подбирая правильную версию. — Она верила, что если поцеловать человека в щёку перед важным разговором, он скажет правду.

— Как это работает? — скептично щурюсь я.

— Такие поверья не рождались из мистики и прочего, если ты об этом. Скорее — из наблюдений. Насколько я помню, в старых культурах поцелуй никогда не был про романтику: это был знак доверия, подтверждение, что перед тобой не враг. К лицу подпускали только тех, кому позволяли быть близко, потому что лицо — самая уязвимая часть человека. Прикосновение к нему означало открытость ещё до слов. Со временем это перешло в бытовые ритуалы. Бабушка и мама не говорили о психологии или физиологии, но твердили, что если сначала дать тепло, человек перестаёт защищаться. Поцелуй в щёку перед разговором будто обещал: «ты в безопасности». А когда нет необходимости обороняться, ложь теряет смысл — ведь она всегда появляется как щит. «Дурные мысли» в таком состоянии не задерживаются, потому что им не за что зацепиться: дыхание становится ровнее, плечи опускаются, взгляд уже не ищет выход. Так что разговор после такого жеста почти всегда выходит честнее. Не из-за магии, а потому что слова идут вслед за ощущением. Или, если чувство застенчивое, сбивающее с толку, прятаться за ложью становится сложнее.

Я слушаю его, и пульс сам по себе ускоряется. Он рассказывает это легко, почти насмешливо. Тем не менее… в этом есть смысл.

— Ух ты, — верчу кольцо на пальце я. — Хм. Это…

Не успеваю я согласиться, как он цокает:

— Не веришь? Проверим на практике.

Его ладони неожиданно обхватывают мои щёки, как сделал бы кто-то очень родной. Я не успеваю ни удивиться, ни отреагировать — только инстинктивно повернуть голову, чтобы возмутиться или… чёрт его знает зачем, — и вместо щеки его губы попадают в угол моих.

Чмок получается крепким, мягким, чуть шире, чем задумывалось, из-за его пухлых губ. От неожиданности я выдыхаю, замычав, и мой рот немного двигается напротив его — мозг даже не успевает дать название тому, что происходит. Его пальцы впиваются в мою кожу, в скулы, а мои глаза жмурятся, живот скручивает в узел. Вкус пирога, ягод, смешанный с его парфюмом, так приятен, что я не сопротивляюсь.

Он отстраняется первым, словно ничего не произошло, и треплет меня за щеку:

— Видишь? Работает.

— Что именно? — спрашиваю я. Пальцы сами собой сжимаются, ладони потеют. Тепло его рта сохраняется на моём.

— То, что ты сейчас думаешь слишком много, — отвечает он, легко опрокидывая нас на спины. — Значит, разговор будет честным.

Он закидывает руки за голову, глядя в глянцевый потолок с отражением ламп, а я лежу рядом — с кольцом и ощущением его дыхания на губах.

Я ничем не показала, что это тронуло меня: ни голосом, ни взглядом, ни движением, ни словами. Потому что он никак не обозначил того, что поцелуй вышел не в щёку. Мне кажется, для него это несущественно. Привычная демонстрация, как от близкого человека, — мол, так делала его бабушка или мама, даже если мы слегка промахнулись с задумкой. Или, может, наш невинный чмок — ничто по сравнению с его тусовками в клубе. В любом случае он обозначил границы: дружба. Так что я не перескакиваю через его барьеры. Получилось и получилось. Верно?

— Могу я прочесть твой блокнот?

Майкл без слов передаёт его мне. Лёжа на спине, я открываю блокнот на уровне глаз. Посмотрим…

Он спросил, есть ли у меня друзья? Я мог рассказать чужаку биографию любого персонажа своей любимой вселенной, выдать себе умопомрачительную речь о том, что пицца сделана богами, пока принимаю душ, но… ответить на этот вопрос я так и не смог. Ни утром, ни ночью. Я немного напуган. Это так проблемно — не иметь друга?

Я сжимаю бело-серые листы, фокус хаотично разбегается по идеальному почерку.

— Майкл?

Он не отзывается, рассматривая потолок, будто там бесплатные пончики на витрине. Я не из тех, кто сдаётся:

— У тебя тут текст… Кто спросил у тебя про друга? Есть ли он у тебя.

— Кристофер.

Шестерёнки в мозгу вращаются. У Майкла не было друзей. Серьёзно? Он сейчас и ежа заговорит. Как так?

— Сколько лет тебе было?

— Около тринадцати, — скучающе отвечает он.

Я листаю дальше, словно поставив цель — разбить себе сердце записками одинокого мальчика.

Наклейки из жвачек, пролитый чай, бессмысленные рисунки-комиксы…

Вот. Маленькие записи между зарисовками:

Почему со мной не разговаривают первыми? Отец посчитал бы это достойным уважения, раз я копия Джейсона Вурхиза¹². Возможно, я выгляжу так, будто мне это не нужно.

(В углу, слабо): Но мне нужно.

Пропускаю несколько листов, натыкаюсь на:

Мама всегда сияет, особенно в танце с бокалом вина. Она знает меру, и все её любят. Зато отец суров на людях, будто проглотил булавки. Он предпочитает выслеживать врагов, как хищник. Не все хотят быть увиденными.

(Внизу, под звездой): Я хочу.

Зрение расплывается из-за наворачивающихся слёз. Я пытаюсь взглянуть на Майкла, но он безучастно раздевает потолок глазами.

Вдох. Открываю последнюю запись:

Мне никогда не дают выбора, и я устал делать вид, что мне плевать. За меня решают с детства, а я иду туда, куда укажут, потому что так безопаснее, потому что так правильно, потому что если я остановлюсь и задам вопрос, всё рухнет. Я хочу, чтобы мной гордились, нет — чтобы меня любили, хотя, если честно, я готов принять любую реакцию, даже холод, даже злость, лишь бы меня заметили. Мне говорят, что дисциплина — это путь к успеху, и я держусь за эти слова, как за спасательный круг, потому что без них у меня ничего нет, кроме пустоты. Мне запрещают чувствовать, запрещают сомневаться, запрещают выбирать, и я убеждаю себя, что это ради будущего, ради того человека, которым я обязан стать, иначе всё это не имеет смысла. Пожалуйста, пусть это будет правдой, Господи, пусть я не ошибаюсь, потому что мысль о том, что я иду не туда, сводит меня с ума и пугает хуже смерти.

Иногда мне кажется, что я уже сломан окончательно, что меня испортили ещё до того, как я понял, кем хочу быть. Я не умею брать ответственность, потому что за меня всегда решали другие, я не знаю, чего хочу, потому что меня этому не учили, и каждый раз, когда мне задают личные вопросы, над которыми у меня отобран контроль, внутри всё сжимается от стыда. Может, со мной что-то не так? Может, я дефектный? Почему я могу стрелять так, будто способен уничтожить армию врагов, но перед этим миром я беспомощен, как ребёнок? Почему мой мозг знает, что делать, а сердце — нет? Во мне что-то неисправно, да? Пожалуйста, скажите честно…

Мама говорит, я по-прежнему способен на чувства, просто они не нужны во время тренировок и обязательно дадут о себе знать. Я верю ей, чёрт возьми, я всем сердцем верю ей.

Но по ночам я задыхаюсь. Я просыпаюсь в темноте и не могу вдохнуть, будто внутри меня что-то разрывается, будто боль не помещается в тело. Я не могу объяснить это словами, но там дыра, и она сжимает грудь так, что я физически корчусь от боли. Меня ничем не переубедить, я чувствую это слишком ясно, слишком реально, и каждый раз мне кажется, что я вот-вот исчезну. Я готов умолять, правда готов, лишь бы мне ответили: я ещё могу что-то изменить или уже поздно, я ещё человек или уже оружие, я ещё живой или давно пустой внутри?

(Почти незаметно, кривым почерком, с высохшими слезами): Я не хочу быть монстром. Я хочу быть кем-то хорошим, кем-то настоящим, кем-то, кого можно любить. Скажите мне, что я не один. Скажите, что я не зря всё это терплю. Скажите, что я ещё могу стать героем, а не тем, от кого отворачиваются. Мне правда страшно. Пожалуйста… Я действительно в этом мире один?

Не знаю, как мне хватает сил подавить тошноту, скулёж и рыдание. Я поджимаю губы так сильно, что во рту разливается привкус железа, вены сжимают мозг, сужая мысли до записи этого ребёнка, которым управляли.

Мне нужно отвлечься, иначе я сама задохнусь. Мне нужно…

Пожалуйста…

Что я вижу? Потолок. Майкл смотрит туда же. Теми же глазами, что проливали горькие слёзы на страницы блокнота в попытке найти покой, ответы. Он хотел услышать, что с ним всё в порядке, что он кому-то нужен таким, какой он есть…

Я действительно в этом мире один?

— Майкл? — хрипло подаю голос я, отложив блокнот.

— Да, принцесса?

Намотав сопли на кулак, я принимаю попытку поднять настрой:

— Возвращаясь к твоему анекдоту: пирогом тебя заткнуть почти удалось, а вот чмоком — в самый раз, хах? Хоть бы поскулил.

— Ты хочешь?

Под впечатлением эмоций я не могу угадать, в каком тоне это сказано. Я слегка поворачиваюсь на бок, прочь от него, чтобы скрыть грусть, ногтями вожу по одеялу и бормочу:

— Хочу… Ты затих так, что не по себе. Соскучилась по своему щеночку.

Я ожидаю флирт в ответ, однако он внезапно двигается ко мне, обхватывая за талию и притягивая к себе. Его грудь впивается в мою спину, лицо утыкается в мой затылок, и рычание, вперемешку с усталостью, возможно, стыдливостью, задевает меня:

— Не говори так. Не называй меня щенком.

Я задерживаю воздух в лёгких. Меня саму парализует. Я же… я никогда не хотела задеть его. Его это никогда не удручало, что за…

— Блин... Дыши, Кэтлин, я же чувствую тебя, — ругается он, прижав ладонь к моим рёбрам. Затем тише: — Давай, принцесса, мне нужно, чтобы ты дышала. Ради Христа, извини за тон, но… хватит. Больше ничего подобного. Ладно?

— Ладно, — шепчу я. Меня ранил не тон, а то, что раньше он допускал мне подобное. — Могу я узнать почему? Я тебя этим оскорбляю? Я раню тебя?

Его нос и лоб прижимаются к моей лопатке, затем выше — к затылку. Он ёрзает, щупает меня, будто ему дискомфортно. Потом останавливается, обхватывая мой живот и запутываясь в моих волосах.

— Потому что я уже это слышал. Давно… Тогда, когда был на операции с отцом. Я был на крыше, под прицелом держал дом, внутри была наша цель. Всё шло по плану: ждать, докладывать, стрелять только по приказу. А потом в доме оказался Кристофер. Он увидел меня, понял, где я, и не дёрнулся. Доверил мне свою жизнь. Отец в тот момент хотел, чтобы я его сдал — не убил, а дал повязать, показательно, чтобы продемонстрировать им власть. Я выстрелил, но не в человека. Разбил бар, пустил дым, дал Кристоферу уйти и замедлил полицию. Нарушил приказ. Потом дома был разбор полётов: крики, мать плакала, а отец сказал, что рядом с Кристофером я стал щенком — ведомым, жалким, тем, кем можно управлять. В данную минуту это слово для меня не шутка и не ласка. Это про то, кем меня жаждали сделать — тем, кто выполняет команду, даже если она гнилая. Ручной зверёк. Так что… — он выдыхает и сильнее прижимает меня к себе. — Не называй меня так. Пожалуйста.

Я уже не слышу его, прикрывая ладонью рот и давясь всхлипами. Пелена застилает зрение, размывая чёрную мебель, как смолу, что не отлипает от кожи. По щекам текут слёзы — быстро, остро; кислорода практически не хватает: я глотаю жалостливые вздохи.

Он чувствует это — конечно чувствует, я как надутый пузырь, — и напрягается всем телом, как перед тревогой. Кладёт ладонь мне на содрогающуюся грудную клетку, на горло, где сводит мышцы. Он тяжело выдыхает мне в волосы и пальцами вытирает влажные отпечатки на моём подбородке и щеке.

— Ну же, малышка, ты чего плачешь? — сюсюкается Майкл, и голос у него дрожит.

Он накрывает ладонью мой рот, что-то шепчет успокаивающее, советуя дышать носом. Похоже, у меня гипервентиляция. Потом он убирает ладонь и поворачивает меня к себе. Я мигом обнимаю его шею, прячась там и давая волю боли, слезам, состраданию, порыву защитить его.

— Эт-то… несправедливо, — всхлипываю я.

— Вся жизнь несправедлива, если так взять. Но мы можем восстанавливать справедливость там, где нам дороги, там, где нужно защитить «своё».

— Нет! Почему он так назвал тебя?! Я никогда не считала тебя слабым, жалким и прочей хренью, которой тебя незаслуженно окрестили. Ты такой сильный, — скулю я, скрутившись около него, переплетая наши ноги. — Тебя пытались сотворить бесчувственным, а ты продолжаешь дарить людям улыбки. Ты смог выбраться из этой паутины. Не каждому это под силу. Пожалуйста, не сомневайся в моих словах. Ты для меня не тот, кем тебя называли. Ты тёплый, живой, настоящий. Мой повод улыбнуться. Ничего другого. Никогда другого.

Он гладит меня по волосам, целует в макушку. По звуку усмехается — по-доброму, с пониманием; возможно… ему приятно моё беспокойство.

— Не плачь, это мелочёвка. Если бы не воспоминания, меня бы это не цапнуло. Видимо, зайдя в эту комнату после долгого отсутствия, внутри заболело. Теперь прошло.

Я качаю головой, прижавшись мокрыми губами и ресницами к его горлу. Он горячий, как всегда, и это меня греет.

— С тобой всё в порядке, слышишь? Ты цельный… ценный.

— Кэт…

— Хорошо?

Он целует меня в лоб и бормочет:

— Хорошо.

— И ты никогда не будешь бесчувственным монстром, потому что ты воспитан не только отцом, но и мамой. Она не допустила бы этого. Ты веришь ей, так что поверь моим словам.

— Хорошо, принцесса.

— И ты не один в этом мире! Никогда. Ни в какой вселенной!

— Где ты это взяла, боже мой? — причитает он, обнимая мои плечи и прижимая к своей груди.

— Блокнот…

— Я не помню, что там, а ты оплакиваешь так, будто я при смерти. — Он целует меня в волосы, перебивая мои всхлипы. — Если я разрешу тебе снова использовать слово «щеночек», ты перестанешь тратить воду своего организма на то, что меня больше не волнует?

Я киваю, шмыгнув носом, и переплетаю пальцы на его затылке.

— Хорошо. Единственное, что меня волнует, — это моя работа, парни и красавица в моих объятиях, которая тает из-за меня. — Он устраивается поудобнее, кладёт ладонь мне на спину и на бедро. Снова шепчет: — Я бы предпочёл, чтобы ты мокла по-другому.

Я пихаю его в грудь, вызывая у него смех, однако хватку никто из нас не разжимает. Никто не готов отпустить.

— Дурак.

Каким-то образом он засыпает. Убедившись, что сон глубокий, я отстраняюсь и наблюдаю за ним. Наклоняюсь достаточно близко, чтобы моё дыхание смешалось с его.

Всего лишь… скопирую касание. Не преступление ведь, правильно? Не поцелуй — ничего такого, чего мы не делали.

Я прижимаюсь солёными губами к углу его рта, воздержавшись от громкого выдоха. Слишком нежно, бережно. Почти обоюдно.

Не помню, сколько я так продержалась, сколько покрывалась мурашками и чувствовала себя как дома. Просто имейте в виду: врать Майкл не сможет лет так… восемьдесят.

За окном льёт дождь, сверкают молнии. Раздаётся стук, дверь бесшумно открывается. Клара кусает губу, будто подавляя улыбку или волнуясь, что потревожила нас.

— Вы в порядке, дети?

— В полном, — шепчу я. — Разбужу его через полчаса. Вы не против?

— Против? Я не против, чтобы он под алтарь тебя повёл, не то что ты обнимаешь его, пока он умиротворённо спит.

Я трогаю кольцо на пальце. Оно тяжелеет, давая о себе знать. Согревает, удерживает, будоражит сознание.

¹²Джейсон Вурхиз — вымышленный персонаж из фильмов ужасов «Пятница, 13-е», убийца в хоккейной маске. Символизирует страх, опасность и жестокость.