Глава 37
Выходной обещает быть с перчинкой, тем не менее — с домашним гостеприимством.
Вечером я собираю кучерявые волосы в высокий хвост, закалываю две бирюзовые заколки по бокам, в тон браслета, поправляю ремень на кремовом платье и обуваю каблуки. Беру несколько праздничных пакетов, сажусь в такси и направляюсь по новому адресу проживания своего отца Карлоса. Я нервничаю, настраиваясь на знакомство с его новой семьёй. Давно пора поговорить — мы оба соскучились, а общение по переписке — это не то, словно писать с Луны на Землю. Если я хочу продолжить расчищать путь к будущему, то должна окончательно восстановить каждую частичку своей жизни.
Почему не на машине? Потому что как объяснить отцу, откуда у меня Lamborghini, если я только недавно сообщила, что иду в институт? Обучение я оплачиваю сама, взяв «подработку». Как объяснить, что работаю я не нянечкой, а почти киллером? С учётом тренировок с Соколом я отлично впишусь.
Почему я уверена, что день пройдёт гостеприимно? Потому что я знаю своего отца как себя. Если он нашёл в себе силы отпустить маму — это подвиг. Он делал всё, чтобы подарить Камилле ту жизнь, о которой она мечтала, но огонь так просто не удержишь. И если сейчас его душа обрела умиротворение, то его новая пассия милее моей мамы. Это не оскорбление — я люблю свою маму, просто истинный факт: Камилла жгучая штучка.
Почему это будет с перчинкой? Потому что моя мама, блин, знает, что я еду на знакомство. Она расспросила меня, куда я собираюсь, плюс отец благоразумно сообщил ей об этом. Он уважает её мнение и не хочет конфликтов. Камилла успела подразнить, рассказать мне сплетни и прочее, что узнала, пока я красилась. Она не оскорбляла новую жену отца, просто… была собой: ревнивой, самоуверенной и задорной. Ей нравится этот шум, даже если рядом с ней уже новый партнёр.
Вот так я узнала, что мне нужно четыре пакета с подарками. Сжав их в двух руках, я подхожу к крыльцу двухэтажного, скромного дома в тихом районе Лос-Анджелеса, выкрашенного в кремовый цвет. Его фасад украшают резные деревянные детали и узкое крыльцо с колоннами, на котором приятно сидеть по вечерам. Витражное окно на втором этаже ловит свет фонаря, переливаясь оттенками. Внутри, за большими окнами гостиной, виднеется свет и движение — семья из четырёх человек ждёт меня.
Целомудренно постучав в дверь и один раз позвонив в звонок, я жду. Сердце не унимается, улыбка подрагивает. Всё хорошо — это мой отец, он всегда ждёт меня.
Дверь отворяет отец. Его добрые, слегка слезистые глаза наполнены отцовской тоской. Кожа чуть светлее моей, радужка цвета кофе, сквозь которую пробивается серый намёк на ясность. У мамы всегда были темнее — тягучие, как чёрный перец. Он похорошел. Честно, похорошел. Волосы густые, лёгкая щетина, форма стала лучше: руки и плечи шире, футболка обтягивает эти места. Я знаю, что у него вошло в привычку ходить в зал.
— Mi vida, — распахивает он руки, и я кидаюсь в его объятия.
— Папочка.
Моя щека жмётся к его груди, где красиво бьётся мелодия сердца. Меня окутывает его парфюм, сила, надёжность, и я снова превращаюсь в Кэтлин, которая готова воровать мандарины и кататься на велосипеде.
— Ждите, zaychata, — слышу я нежный голосок с интонацией иностранного слова.
Я отклоняюсь, чтобы взглянуть на женщину с утончённой фигуркой в шоколадном костюме с ремнём и ободком на голове. Она напоминает мне Грейс, только в голубых глазах женщины нет того безумия, а блондинистые волосы выпрямлены, как шёлковое небо. Макияж нежный, но характерный для русской женщины — подчёркивает всю прелесть её природной красоты.
Она поглаживает с обеих сторон плечи маленьких девочек — близняшек с той же внешностью, что у их мамы. Только у одной щёчки круглее, и она чуть ниже ростом. Им лет шесть — это явно не дети моего отца.
— Мама, она такая необычная, — шепчется та, что с вытянутым личиком, дёргая женщину за тонкие пальчики.
— У неё подарки! — лопочет вторая.
Обе дрыгают ножками и слегка подпрыгивают, давая мне ответ, почему их называют зайчатами. Я знаю несколько милых прозвищ на русском, и это точно одно из них.
— Пожалуйста, терпения. Не торопите её, — щебечет их мама, поправляя хвостики, обвязанные бантиками.
Я сдерживаю улыбку, как и мой отец. Он сжимает мои ладони, ожидая реакции. Я тихо шепчу:
— Ты не говорил, что влюблён в русскую девушку.
— Это должен был быть сюрприз, — треплет отец меня по щеке. — У неё две дочки от прошлого брака, как я и говорил. Теперь они зовут меня отцом. Я… надеюсь, вы поладите.
Кивнув, я отхожу от отца и сажусь на корточки, расставив пакеты вокруг себя. Я не ревнивая и готова стать сестрой двух прекрасных созданий.
— Итак, кто смелый?
Обе девочки хохочут и неровно бегут ко мне, шлёпая друг друга по руке. Они тяжело дышат, совестно затормозив напротив меня и сложив руки на животиках.
— Я Ева, — отзывается девчушка в розовом костюме. Дизайн почти как у их мамы. Она секунду ждёт, состроив послушное лицо, затем широко улыбается, показав один выпавший зуб.
Я ещё не трогаю их, чтобы понять, можно ли, хотя хочется. Их детская припухлость манит.
— Приятно познакомиться, Ева. Я Кэтлин. А ты у нас…?
— Я Мия, — теребит рукава своего синего костюма вторая девочка с щёчками. Она задумчиво кусает губы, разглядывая меня.
Я удивляюсь, что их имена не совсем русские, зато таких у нас редко встретишь. И ещё я восхищена тем, что девочки понимают два языка.
— Какие вы принцессы, — затягиваю им бантики, поправляя выбившиеся локоны. — У нас с вами больше схожести, чем я думала.
Они послушно улыбаются, моргают, позволяя мне вмешаться в их образ. Только Ева слегка касается пальцем моей кожи, словно я космическая тайна, а Мия неловко поджимает губы.
Чтобы не задерживать их, я беру два идентичных пакета с глянцевыми обложками и цветочками.
— Наш папочка предупредил меня о ваших увлечениях, и мне нужно, чтобы вы подсказали: кому нравится рисовать?
— Я! Я! Я люблю это!
— Еве, — поддакивает вторая.
— Хорошо. Тогда это тебе, — отдаю я пакет Еве. Беру второй и протягиваю Мие. — Это тебе, милашка.
— Спасибо!
— Spasibo!
Мой отец смеётся из-за путаницы в языках. Дом наполняется детскими визгами, шорохом и суетой. В одном пакете — набор аквагрима, потому что одна девочка обожает рисовать, а в другом — набор для творчества: коробка с глиной, бусинами и крошечными формами для создания украшений или фигурок. У обеих куча сладостей на дне и маленькие флакончики с духами. Было рискованно выбирать, но пока они дети, свежий фруктовый запах им подойдёт.
— Мамочка, smotri, — подбегают девочки к ней. — Ona… podarki…
— Вижу, вижу, — поглаживает женщина их макушки, будто успокаивая волны возбуждения.
— Мамочка, mozhno obnyat' yeyo? Ona budet zlit'sya?
— Nuzhno sprosit'?
Я растерянно смотрю, как они прыгают и скулят что-то на родном языке. Встаю на ноги. Господи, я же их не обидела?
Ладонь отца ложится на моё плечо, и я выхожу из транса. Прижимаюсь к нему, ища опору.
— Расслабься, дочка, ты им понравилась. Они жутко хотят тебя обнять.
— Правда? — выдыхаю с облегчением я. — Ты их понимаешь?
— Немного. Юлия учит меня русскому, она сама учительница в школе.
Ветер взмывает, и эти зайчата уже передо мной, теребят пальцы. Их дыхание редкое, ноги топчутся, губы двигаются, однако слова не выходят.
— Кого обнять? — беру инициативу на себя, протянув руки.
Они издают визги и бросаются на меня, так что я покачиваюсь. Ева хватает мою руку, обвившись, как коала, а Мия обхватывает мои бёдра, прижав голову к животу.
— Они любвеобильные, как и их мама, — папа с любовью смотрит на свою жену. Я знаю, что они только расписались, без пышной церемонии. — Юлия, пожалуйста, подойди.
Она приближается с лёгкой грацией, протягивает мне ладонь. Я протягиваю в ответ, пока девочки воркуют между собой и дёргают мои аксессуары.
— Приятно познакомиться, Кэтлин. Спасибо за подарки, они запомнят это. Ева и Мия доброжелательны, но не ко всем, так что ты им запала в душу.
— Дети чувствуют намерения людей, — ничуть не сомневаюсь в себе я.
— Нам сказали, что ты наша сестра! — хлопает глазками Ева, крутя мой браслет.
— Да, ты nasha!
— Ну, раз сказали, то ваша, — парирую я, потрепав их за щёки.
— А ты нарисуешь мне единорога этими красками? — просит Ева, прижав щёку к моей ладони.
— А покажешь, как делать… эм… — Мия поднимает беспомощный взгляд на Юлию. — Мамочка… plastelin…
— Она про набор из глины для украшений, — поясняет Юлия. — Это глина, zayka.
— Сначала мы сядем за стол ужинать, — вмешивается папа. — Кэтлин успеет уделить вам внимание. Договорились?
— Да, папочка, — откликаются они и бегут на кухню, борясь за место.
Юлия держит подбородок ровно, становится ближе, будто это должно быть между нами. Я сама общаюсь такими жестами с парнями, так что улавливаю сигналы.
— Пап, можно я останусь с Юлией наедине?
— Конечно, mi vida, — он целует меня в висок. — Я присмотрю за девочками. Жду вас за столом.
Когда отец уходит, я снова сканирую Юлию. Не заподозрив ничего нового или странного, я улыбаюсь, глядя ей в душу.
— Теперь ты точно напоминаешь отца, — смеётся она. — Он был такой же душка, только с выстроенными стенами.
Я киваю, ничуть не давя, хотя, возможно, неосознанно обжигаю, — и Юлия переходит к важному:
— Кэтлин, я… понимаю, как это выглядит. Я пойму, если тебе потребуется время, чтобы принять нас. Я не умею делать вид, что всё хорошо, фальшиво хихикать и строить козни за спиной. Мне нужно знать, как ты относишься ко всему этому, чтобы осознавать степень проблемы. Я войду в твоё положение: у тебя есть родная мама, и ты вряд ли планировала сестёр…
— Извините, что перебью, но мы потратим время на психологический сеанс, — тактично прекращаю это я. — У моих родителей свой путь, в который я не лезу, это было их решение. Я остаюсь их дочкой, а они — моими любимыми родителями. Остальное меня не касается, если они счастливы. Мой отец наполнен любовью, и это то, что я ему желаю. Так что я с радостью узнаю о вас больше, потому что он без ума от вас.
— Спасибо, мне немного лучше, — прижимает ладонь к груди она, выглядя искренне встревоженной.
С кухни звучит смех, крики и звон вилок:
— Ева, не воруй у сестры картошку!
— Но па-ап, она съела у меня маслину!
— Она врёт, я взяла только одну! Мам, а Ева baluetsya! — Звон, хнык, булькающие звуки. — Ма-ам, она пыт… не… пытается достать… из моего… рта… маслину…
Юлия тяжело вздыхает, а я хмыкаю, слушая, как Карлос разнимает их, усаживая по разным сторонам. Он рождён для большой семьи.
— Твои девочки потрясающие. Насчёт них никаких заморочек, — твёрдо говорю я. — Из меня получится хорошая старшая сестра. Никто их пальцем не тронет, я обещаю.
— Спасибо ещё раз, — она улыбается, и я вижу ямочки.
— Могу я узнать, что произошло с вашими прошлыми отношениями? Остальные детали, в которые вы готовы меня посвятить, раз сегодня вечер знакомства? Я не придираюсь — мне хочется как можно ближе узнать вас и поддерживать контакт. Для моего отца и меня важно, чтобы мы держались вместе, так что это поможет.
— Конечно, конечно. Это не секрет. Пройдём к столу? — Юлия едва касается моей спины, показывая дорогу.
Я сажусь за прямоугольный деревянный стол рядом с Мией. Ева сидит сбоку от меня, а напротив нас — Карлос и Юлия. Блюда смешаны: латиноамериканская кухня и русская. Они явно готовили вместе, мой отец всегда любил помогать.
Я беру тушёное мясо с картофелем, то есть жаркое, затем тако, чтобы никого не обидеть. Мия и Ева кушают русские пирожки.
— Итак, сколько вам лет? — интересуюсь я у деток.
— Нам шесть.
— Шесть, — воркует Мия, кусая пирожок.
Я делаю подсчёты: моему отцу тридцать девять… Девочкам шесть, выходит, Юлии двадцать девять. Десять лет разницы. Она молодо выглядит, почти ни одного изъяна — только родинки и веснушки. Возможно, возраст не заметен из-за моего отца: он пожарный. Работа требует стержня в стрессовых ситуациях, физической подготовки и, по сути, является службой по заботе о людях. Он молод душой и телом.
Детки рассказывают о своих увлечениях: Ева — про лазанье по турникам, лестницам, прыжки через невысокие препятствия, а Мия — про кукол Monster High. Я обнимаю Мию за талию, слушая, как Юлия говорит об их детстве, как они в России устраивали забастовки в садике, пряча учительскую косметику или ключи в отместку за то, что их ругали.
Когда Ева доедает, она моет ручки и карабкается на меня, будто приревновав. Я усаживаю одну себе на одно колено, вторую — на другое.
— Они могут быть тяжёлыми, хотя на вид ромашки, — поправляет свой ободок Юлия. — У меня часто затекают ноги, если они вдвоём наваливаются.
— Я выдержу их вес, — обнимаю девочек крепче. От них пахнет детским шампунем и пирожками.
— Держишь форму, доченька? — с той же горделивой интонацией улыбается отец.
Можно и так сказать.
— Непременно.
— Ева, Мия, сходите откройте подарки. Мы хотим поговорить с Кэтлин, вам будет скучно, — просит их мама.
— Ona nasha, — бубнит Ева, надув губы и дёргая мой браслет.
— Я покажу ей своих kykol.
— Девочки, — влезает отец, — распакуйте подарки. Мы отпустим её к вам, как только поговорим. Включите себе мультики, ладно?
— Да, папочка, — щебечут они и взбираются по лестнице на четвереньках.
— Итак… как вы познакомились? — спрашиваю я, макая тако в гуакамоле. Я прямолинейная и не скрываю этого.
— Я… переехала в Америку, когда девочкам было два годика, — берёт инициативу Юлия. — Устроилась на работу учительницей в школе. Преподаю как английский, так и русский. В моей школе русский язык предлагается в качестве факультатива в средних и старших классах. И ещё это помогает тем детям, кто не владеет английским в совершенстве, чтобы догнать сверстников. Иногда я беру репетиторство. В общем, как-то раз у меня был сложный класс: каждый второй был на учёте у школьного психолога. Один мальчик любил поджигать всё, что попадалось под руку: от бумажек до мусорных урн. Мы с ним много разговаривали, я пыталась донести, что это опасно, но как-то раз он поджёг мусорный бак прямо у школы. Огонь перекинулся на стену, и за считанные минуты всё превратилось в настоящий пожар. Я тогда даже не успела испугаться, мигом вывела детей во двор.
Юлия берёт паузу, сминая салфетку в кулаке, — это выглядит женственно, обдуманно. Она смущённо смотрит на моего отца и продолжает:
— А потом появился он. В дыму, весь закопчённый, с обгоревшей каской и такой выдержанностью, будто это был обычный огонёк от спички. Если бы не его хладнокровие и скорость, огонь добрался бы до спортзала, где ещё оставались дети. Так что да, без него тогда никто бы не справился.
Я не могу скрыть реакцию: мои губы широко растягиваются. Горжусь им.
— Ауч, пап, да ты горяч, — дразню я, помахав на себя.
Отец пожимает плечами, скрещивает руки и играет мышцами. Мы все смеёмся.
— Не буду скрывать, Юлия заманила меня своей заботой, — подхватывает он, потерев подбородок. — Она осталась до самой ночи, пока полиция разбиралась, защищала детей и просила снизить степень тяжести наказания. К тому же она попросила меня провести ей инструктаж по первой помощи.
— Вы смелая, ему такие нравятся, — смущаю я их, не чувствуя угрызений совести.
— Нет, я правда нуждалась в инструктаже, ничего другого. Клянусь, — теребит она кольцо на пальце. — Первое время Карлос носил кольцо, и у меня принципы — не лезть к женатым.
Я из-под ресниц поглядываю на отца. Он сосредоточен, словно вспоминает прошлое, только без каких-либо мук. Он достаточно стабилен, чтобы делать выбор и не сожалеть. Видимо, когда Камилла подала на развод, он по-прежнему был ей верен.
— Так что это я был тем, кто отважился пригласить её на кофе, — добавляет отец. — Объяснил ситуацию, и у нас не возникло недопониманий.
— Нам было что обсудить, особенно о детях, — ёрзает на стуле Юлия. Она наливает мне и отцу виски, сама пьёт чай. — Кэтлин, ты попросила меня рассказать о себе. Я думаю, это будет честно, ведь твой отец принял меня с моим прошлым, и я хочу, чтобы ты стала частью семьи.
Отец напрягается, тянется за тако и делает вид, что очень занят пережёвыванием.
— Я была в отношениях с восемнадцати лет. Первый год, как в сказке: подарки, ухаживания, громкие слова. Я по уши утонула в нём. Невзирая на то, каким он был: шумным, пьяным или временами угрюмым. Он часто пропадал на работе, а я училась на лингвиста. К девятнадцати годам отношения стали портиться из-за ссор. Мы съехались, и я стала замечать его переменчивость. Я… думала, что близость укрепит нас.
Юлия делает глоток чая, а у нас с отцом одновременно пересекается взгляд. Ловлю сразу: дальше хуже. Я едва киваю, мышцы сводит.
— Крики, звон посуды, извинения в три часа ночи и букеты цветов стали привычкой вплоть до двадцати двух лет. Я пыталась от него уйти, но он валялся у меня в ногах и умолял дать шанс. Очередной шанс. Как-то раз он пришёл к пяти утра пьяный. У нас случилась ссора, потому что я не могла спать, не могла учиться. Это стресс, нервы. Он был старше меня на два года и выше ростом. Не то чтобы я его боялась, но когда он полез ко мне, я не стала останавливать.
Я шумно делаю вдох, сжав кулаки под столом. Словно ощутив мои волны ярости, отец дотрагивается своей ногой до моей.
— Продолжайте, если желаете, — как можно ровнее отзываюсь я, улыбнувшись Юлии.
— Да… В общем, когда я узнала, что беременна, то сообщила ему об этом. Он дал денег на… аборт.
— Он в России? — допрашиваю я, прежде чем подумаю. Тактика Дьявола передаётся мне. — Имя? Фамилия?
— Кэтлин, — пресекает отец, параллельно сжав руку Юлии. — Не нужно, дочка. Время расставило всё по местам.
— Это в прошлом. Ева и Мия — мой первый смысл, который я утратила за те годы, — расслабляется Юлия. — Я ни о чём не жалею. Сейчас у меня есть всё, о чём я могу мечтать. В кои-то веки я не тащу сама эту ношу.
— Мой отец достаточно силён, чтобы дать вам покой, — обещаю я. — Он мудрый и умеет спасать.
— Mama! Mam! — спешат девочки. — Мы сделали кольцо для ребёночка!
Голубые глаза Юлии увеличиваются, её ладонь падает под стол. Отец тоже опускает руку, но я не вижу, куда. Они оба натянуты, как нить.
— Э-э… Ева, мы не знаем, кто будет, — почти хрипит она, на лбу проступает пот.
— Братик!
— Сестричка!
— Вот как, — громче всех говорю я. Мой взгляд точно направлен на её живот.
— Мы хотели сообщить тебе сегодня, — с лёгким чувством вины пыхтит отец. — Mi vida, мы подбирали момент.
Без слов я встаю со своего места и подхожу к Юлии. В комнате витает страх — их страх. Я чую его. Только девочки шепчутся, подбрасывают кольцо. Я присаживаюсь на корточки, оказываясь на уровне её живота. Юлия сжимает бёдра, будто я могу причинить вред ей или её ребёнку.
Я не могу утешить её, слишком поглощённая столь деликатной новостью. Я много раз представляла себя в роли матери, а после её истории мои рефлексы лишь усиливаются.
— Можно?
— Коне-ечно, — запинается Юлия.
Я прикладываю ладонь к её животу — ощутимо, защищающе. Срок маленький, иначе я бы подчеркнула эту особенность ранее. Всё равно приятно прикоснуться к ней с мыслью, что у меня будет брат или ещё одна сестра, что там маленькая кроха, с которой я смогу няньчиться.
— Мне нужен адрес больницы, где вы стоите на учёте. И ваш номер телефона. Я хочу знать, что с вами всё в порядке.
Юлия сначала теряется, а вот мой папа с любовью улыбается мне. Я могу показаться одержимой, однако это такая же забота, как у Дьявола к нам или, если так взять, к Грейс. Теперь это моя семья, и я на страже, раз мне выпала эта возможность. У меня есть всё необходимое.
— Ох, мне понадобится помощь, — глаза Юлии слезятся, она сжимает мою ладонь, наконец-то растаяв.