Глава 34
С кухни доносятся слабые шорохи, звон, гудение. Это напоминает детство, когда мама берегла мой сон, тихонько готовя. Самый лучший запах достигает моего носа, затем мозга, пробуждая нейроны и желудок.
Мерные шаги. Нежная, но крепкая ладонь ложится на мой лоб, другая на шею, считывая пульс.
— Остыл наконец-то, — шепчет облегчённо она.
— Ма... — сквозь сон лопочу я. Осекаюсь. Нет, давно не мама. — Кэтлин...
— Не делай резких движений.
Я открываю веки, привыкая к полутьме. Свет тянется только с кухни и от окон в пол. На улице темень, мерцают звёзды, проявляется полумесяц. Сознание возвращается медленно и нехотя, как отлипающая от раны марля. Первое неудобство — свинцовая, пригвождающая к кровати тяжесть.
Потом проявляется боль в плече — тупая, разрывающая пульсация, горячий комок огня, вокруг которого застыло всё тело. Любая попытка пошевелить рукой отзывается не просто резью, а глухим внутренним разрывом, заставляющим застывать на полувдохе.
— Который час?
— Около восьми. — Её ладони поглаживают моё лицо, уговаривая отдохнуть. — Я была дома, переоделась, взяла необходимые вещи, потом заехала в магазин и вернулась к тебе. Ты долго спал. Я списывалась с Доком, у тебя был жар.
— Тебе не стоит так суетиться, — откашливаюсь я. Язык липкий, обезвоженный, прилипает к нёбу. — Я сам по себе горячий, это моя природа.
В мышцах ломота и скованность, будто я не спал, а провёл несколько раундов в спарринге с громилой.
— Не спорю, — щебечет Кэтлин.
Конечно, она соглашается. Недоговаривает. Она так осторожна только когда её радар заботы зашкаливает до степени «взрыв через секунду». Наверняка Кэтлин успела измерить мне температуру. Я чувствую, что вспотел. Шея со спиной не затекли только потому что она подложила мне подушки.
— Почувствуешь жар или если боль станет невыносимой, сразу скажи. Это может быть инфекция, — фонтанирует Кэтлин, присаживаясь на край дивана.
На ней домашний комплект из вельветовой, струящейся ткани глубокого бордового оттенка с тонкой белой окантовкой по краю. Обтягивающий топ с квадратным вырезом и завязками на груди подчёркивает её вечно загорелый оттенок кожи, а свободные штаны, чуть расклешённые книзу, обводят изгибы бёдер, но не лодыжек. На ногах пушистые тапочки-дракончики, будто созданные для ленивых утр и сказочных вечеров. Чёрные волосы по-боевому закреплены заколкой, пряди всё равно выпутываются. Весь её вид источает уют и ту редкую небрежную привлекательность, которая бывает только дома.
Я приподнимаюсь, спиной облокачиваясь на подушки. Пытаюсь глотнуть, и это вызывает новую волну стреляющей боли в плече. Дыхание поверхностное, робкое, грудная клетка дрожит.
Грёбаные раны. Я с ними родился и породнился.
— От тебя вкусно пахнет. Дай мне название парфюма, и я завезу тебе запас флаконов на всю жизнь.
— Это пицца, — поясняет она. — Я приготовила еду. Знала, что ты будешь голоден. У тебя все силы отняты.
— Не все, — короблюсь я, принимая это за оскорбление. — Здоров, как бык.
— Будь серьёзен.
— Я серьёзен, — огрызаюсь, переводя внимание на плечо. — Не жалей меня, как сопляка.
Повисает тишина. Мой взгляд плывёт к бинту с сукровицей. Язык покалывает неприятной горечью. Шестерёнки начинают работать, и...
— Чёрт, малыш, прости, — протягиваю ладонь к её щеке, провожу по гладкой коже, затем слабо приподнимаю её подбородок. — Был неправ. Спасибо, что со мной.
— Что поделать, если ты такой вредный? Ты голоден и тебе больно, — ничуть не обижается она, её кошачий взгляд щурится. — Ты не заденешь меня этим, мордашка.
— Мордашка?
— Угу. У тебя такая виноватая мордашка, — хлопает ресницами Кэтлин. — Даже Цербер не умеет так строить глазки.
Моя ладонь отстраняется, я провожу ею по взмокшим волосам и устало усмехаюсь. Ненавижу чувствовать себя ранимым. При таких обстоятельствах я всегда залечивал раны сам, не считая моментов, когда Кристофер оставался проследить за моим состоянием. Я никогда не играл на публику при ранении, не показывал свою слабую сторону. Это ранение было получено на работе, и я всё ещё на ней. День не окончен. А Кэтлин давит на мою уязвимость, так что это — оборонительная позиция. Я не контролирую себя, вися на волоске издыхания.
— Я как будто всю ржавую воду из лужи выпил. И пахну ею же.
— Ты проспал шесть часов. Док сказал, что так и будет после укола. Душ тебе нельзя, ни в коем случае. Рана должна оставаться сухой.
— Каждый раз одно и то же. Хотя бы просто сменить драное худи? Я весь в поту и крови.
— С этим помогу. Я посоветовалась, как правильно это сделать. А потом я тебя накормлю и сделаю причёску, как договаривались, да?
«Помогу» — это слово зудит под кожей, как сотни укусов шмелей. Очередной триггер.
Но она ведь использует запретные приёмы, действующие как стрела купидона. Коварная. Женщина.
— Да, — угрюмлюсь я.
Кэтлин помогает мне отбросить остатки худи, разрезая его ножом, чтобы не задеть перевязанное плечо. Она приносит необходимые вещи: губку, воду, гель, полотенце.
— Можешь сесть на край? Я помогу тебе умыться и оботру. Всё, что ниже пояса и кроме больной руки — твоё, всё, что выше — моё. Без возражений.
— Всё, что ниже, кажется, для тебя непосильным, хм? — без задней мысли отзываюсь я, двигаясь, чтобы ей было удобнее.
Когда я опускаю взгляд на девушку, прижатую к моему боку, закинувшую ногу на бедро, понимаю, что она взволнованно мочит губку в воде, стискивая её пальцами. Очень долго. Выпавшие пряди щекочут ей шею и щёку, и она прячется за ними. Я невольно улыбаюсь, укусив губу. В кои-то веки я её засмущал?
— Готов? — оборачивается она ко мне.
Вблизи видно, что макияж она полностью стёрла, оставив лишь намёки: розовые губы, чёрные следы на ресницах.
— Для тебя — всегда.
Это начинает быть необходимостью — смущать её до такой степени, пока Кэтлин не огрызнётся в ответ. Было бы забавно увидеть наше состязание. Я знаю, она может быть искусительницей с острым языком.
Не отрывая взгляда от неё, я дёргаю за рукава её топа, чтобы она не намочила их. Увы, закатать не могу.
Кэтлин берётся за моё здоровое плечо, наклоняется и протирает мне плечи, лопатки, спину. Мышцы напрягаются, перекатываются, словно играя для неё. Я покрываюсь мурашками и невольно выгибаюсь, когда она опускается к пояснице. Вода и ощущение её касаний на коже тешат зверя внутри меня.
— Не больно? — спрашивает она, переходя к моему затылку, шее и горлу.
— Готов платить тебе, если ты будешь умывать меня всегда.
— Я точно помою тебе рот с мылом.
Я бесшумно смеюсь, и губка на моей груди подрагивает. Кэтлин водит ею, где-то потирая засохшую кровь, где-то опуская в воду и выжимая. Запах начинает сменяться гелем Кристофера. Её пальцы стискивают моё здоровое плечо, когда губка скользит к рёбрам. Я замечаю, как её взгляд осматривает каждую татуировку и каждый шрам. Она не трогает их, хотя задерживается на них взглядом.
Мне хочется наклониться и поцеловать её в лоб, чтобы разбить все мысли в дребезги. Не хочу, чтобы её голова перенапрягалась. Шрамы — это не боль, а моя гордость. И сейчас моё сердце пребывает в наилучшем настрое, словно тигрёнок кувырком катится: не слишком быстро, но в достаточно восхитительном ритме, чтобы я ощущал себя живым. Я по-настоящему отдыхаю, невзирая на неудобства от ранения.
Кэтлин осторожно укладывает мою спину на подушки и проводит губкой по торсу. Она хмыкает, словно пошутила у себя в голове.
Мои пальцы цепляются за её заколку, распуская потрясающие волосы и зарываясь в них. Я прикрываю веки, как на самом лучшем курорте. Начинаю подумывать, что быть раненым — это путь к успеху.
— Поделись со мной этими мыслями.
— Я просто... — тянет она, а потом ногтём проводит по линии моих мышечных кубиков. Живот напрягается, я сжимаю зубы. — Да. Так я себе это и представляла. Реакция идеальна.
— Наслаждайся. Вдруг твой будущий парень будет как прошлый.
Она усмехается, хотя очень старается это скрыть. Её пряди касаются моей кожи, губка стирает пот с живота.
— Любят не за тело.
— Ты его не любила, — раздражённо шепчу я.
Кэтлин не злится, не показывает коготки, как раньше. Это большой прогресс. Я надеюсь, она вступила в клуб. В награду, о которой она не догадывается, я мягко сжимаю её волосы, затем ладонью обхватываю затылок и массирую его.
— Значит, если я полюблю, то точно не за тело, — щебечет она, как сказочница.
Откидывает мочалку в тазик и вытирает меня полотенцем. Я широко улыбаюсь, демонстрируя все свои ровные зубы. Она нависает надо мной, вытирает мою шею и фыркает на это. Я сжимаю её затылок, борясь с тем самым знакомым желанием прижать её к своим губам. Или хотя бы прижать её щёку к своей груди. Эта коварная женщина должна знать, что обладает мистическим умением пудрить мне сердце.
— Этот шрам теперь официально твой, — откидываю её локоны к спине я.
— Что мне с ним делать?
— Любить, лелеять, гордиться...
— Целовать и клеить наклейки за хорошее поведение?
— Именно.
Она выпрямляется, вытирает руки полотенцем, а я шумно цокаю языком. Мои пальцы опускаются на ремень, и я начинаю расстёгивать его. Кэтлин оборачивается на звон, её широкий, достаточно смелый взгляд сталкивается с моим.
— Сокол, чтобы ты не придумал...
— Эй, мне нужно это снять. Они в пыли. Ты же принесла мне штаны или что-то в этом духе?
— Да, — спохватывается она. — Шорты.
— Супер. И я хочу в туалет, — стряхиваю джинсы я.
Кэтлин помогает мне стянуть их, избегая вида моих боксёров.
— Иди уже, — протягивает она мне пакет с вещами. — Не вздумай надевать верх! Как вернёшься, помогу!
Кэтлин Моррисон
Я смотрю на белоснежный пол — спасибо сотруднице Дьявола, которая убралась тут, пока я готовила. Слышится шум воды, чертыхания, шуршание. Судя по всему, он наплевал на запрет и принимает душ — или я не знаю, что там можно вытворять. Я уже встаю, чтобы наругать его, однако осекаюсь. А если он там обнажён?
— Майкл, выходи! Сейчас же!
Он выходит через пару секунд после моего крика. В других боксёрах — чёрных, тех, что я ему принесла. Ага, схватила первые, что нашла в ящике, не желая там копаться.
Его торс, полностью открытый, всегда приковывает меня. Не то чтобы я вижу в нём только тестостеронное качество... Нет, я вижу опору или что-то близкое к желанию изучить как его характер, так и поверхность, прошедшую через испытания. Плечи широкие, с рельефными мышцами, плавно переходящими в упругий бицепс. Грудь высокая и хорошо очерченная, а ниже — проработанный пресс, но без той сухой, источающей рельефности, которую можно увидеть у фанатиков тренажёрного зала или агентов. Мышцы живые, сильные и слегка прикрытые мягким слоем, выдающим его любовь к пицце, что делает его атлетизм более человечным, менее выставочным. Это привлекает куда больше, ведь я знаю, что эта неидеальность создана его свободой, его мальчишеской натурой.
Левое плечо украшено шрамом — след от пули, аккуратно зашитый, но от этого не менее родной. Мой. Он сказал, что этот шрам теперь мой. Я заботливая до мозга костей, как мамочка котят. Рядом, на боку грудной клетки, виднеются синяки и пара тонких белых черточек — шрамов, будто карта прошлых столкновений.
Больше всего притягивают татуировки. Я думала о них, когда протирала его. Эти отметки — как способ увековечить сопротивление, словно он боится, что вернётся в клетку. Правая рука до самого локтя представляет собой сложный коллаж из символов и надписей, а сбоку на шее выведено: «Resist».
— То есть шорты ты не мог натянуть, а...
— Ты кричала. Я вышел, как только понял, что отхвачу люлей, — осторожно приближается он ко мне, будто я могу его покалечить.
— Садись.
Он подчиняется, и я осматриваю его. Пахнет мятной зубной пастой. Влажность от воды заметна, но скорее на ладонях, лице и бёдрах. Полноценный душ не принимал, ладно. Я забираю у него шорты с жёлто-неоновыми шнурками и предлагаю ему засунуть ноги.
— Это унизительно, — стонет Майкл, просовывая ноги, как ребёнок, которого собирают в детский сад.
— Согласна, — ворчу я, поднимая шорты на его бёдра и предлагая ему держаться за меня, чтобы натянуть их на пояс.
— Футболку не надо. Не хочу.
Этого стоило ожидать. В особняке Кристофера он чувствует себя как дома.
— Теперь ложись на спину, чтобы голова свисала.
— Я даже боюсь пошутить.
Хмыкнув, я тащу воду, присаживаюсь на колени, подкладываю полотенце под его шею, чтобы не намочить диван.
— Будем мыть тебе волосы.
Я мочу его волосы, наливаю шампунь на ладони и начинаю хорошенько намыливать каждый участок его кожи, массируя возле ушей и на затылке. Майкл умиротворённо складывает руки на животе, глядя в потолок и болтая о новых фильмах, которые мы можем глянуть. Его пальцы ног беспечно шевелятся. Я угукаю, продолжая заботиться о его прядях. Не удержавшись, делаю ему рога из волос, которые держатся благодаря шампуню.
— Сделай сердечко, — ёрничает он, заподозрив мои манипуляции.
Я смеюсь, закручивая и соединяя пряди. Что-то похожее получается. Вытираю руки и фотографирую. Показываю ему.
— Оно твоё.
— У тебя появляется привычка отдавать мне всё?
— Всё, что создано тобой, — твоё.
Щёки горят, мышцы болят сопротивляться улыбке. Моё — так моё.
Я тихо напеваю мелодию, смываю шампунь, что достаточно трудно из-за такого положения.
— Скинь мне, — просит он. — Давно ничего не выкладывал в Instagram.
Это уже обыденное. Зайдите к нему в профиль, и вы увидите, что там фотографии его и, по сути, мои — те, которые я для него сделала. В сторис всего несколько снимков в компаниях девушек и парней из ночных клубов, но это репосты. Со стороны создаётся ощущение, что он постоянно в разных компаниях и много общается. На деле же его причёски или появление женских рук в кадре — моё творение. Таких деталей там достаточно, просто они не бросаются в глаза.
Я не забираю себе славу и не пытаюсь убеждать себя, что Майкл не увлечён другими пассиями. Для меня это скорее приятная награда. Майкл — публичная личность, ему нравится ажиотаж вокруг себя, так что я не больше, чем его личный парикмахер.