Перерождение Феникса

Майкл Джонс

Я стою под струями воды, взъерошиваю волосы до пены и смываю грязь. Прохладный душ не возвращает мне равновесие. Не так, как разговор с Форестом.

— Для снайпера это нехарактерно. Патроны не тратят впустую. Ты сорвался, — доносится его голос из динамика телефона. Звук на максимуме, чтобы перебить шум воды.

— Именно. Отец бы сказал: «Вся дисциплина на смарку». Ещё и драка. Там уже я контролировал её всплеск.

— Подраться на кладбище — это очень православно.

— Тебя это забавляет, я понял, — ворчу, смывая пену. — Может, обратишь внимание на то, что я пытаюсь донести?

— Например, то, что Кэтлин отреагировала вполне логично на твой перформанс бандита, который появился в ночи и выстрелил в её закопанного бывшего?

— Ха-ха, — саркастично крякаю. — Знаешь, что меня выбешивает больше всего? — Провожу ладонью по лицу, оставляя капли на коже. — То, что она вечно упрекает меня в том, что я цепляюсь к её Бруку, а ты — нет.

— Потому что он мёртв. Для этого есть ты.

— Вот именно! Моррисон видит в тебе лучшего друга, который не лезет к ней. Хотя мы оба делаем одно и то же, только по-разному! Ты ждёшь, пока она попросит, я бью в лоб. Это трудно понять!?

— Джонс, моя забота имеет начало и конец. Она говорит — я слушаю. Она просит — я делаю. Всё. А ты суёшься сам. Пришёл, взорвался, выстрелил — и что? Оставил её с этим. Ты не пробовал хоть раз объяснить ей, почему тебя так колотит от Брука, вместо того чтобы снова выглядеть в её глазах судейским ублюдком?

— Разбить её правдой? Это твой совет?

— Я прямолинеен. И она это ценит. Используй.

— Чепуха размером с солнце, — сжимаю зубы. — Когда дело касалось сердца Эмили, ты не использовал приёмы, способные убить наповал. Тебе легче с Кэтлин, потому что вы не больше чем друзья.

— Не буду отрицать, — буднично отвечает он. На фоне слышно клацанье клавиатуры. — Так что это был намёк, что вы с Кэтлин не просто друзья?

Я отключаю воду. Прохладные капли стекают по груди и торсу. В ушах шум, в носу запах мужского геля.

— Мы друзья, — подчёркиваю тоном. — Но на мне сейчас больше ответственности за знание информации, чем на тебе. Поэтому я ближе к ней. Ты почти всегда, за исключением одного случая, оставляешь ответственность на других. Я — нет. Я привык брать это на себя. И да, я больше подвержен привязанности, только скрываю это.

— Ты вспомнил своё детство? — От лучшего друга ничего не скрыть. — Редкий момент, когда ты признаёшь свои врождённые привычки.

Я выхожу из душа, насухо вытираю тело, заматываю полотенце на бёдрах и перед зеркалом сушу волосы вторым полотенцем.

— Она уже второй раз задевает меня тем, что я слишком «правильный». Якобы со мной она чувствует себя как... как Джессика Джонс³.

На том конце шелестят бумаги.

— Чувствует вину за то, что делала под контролем парня, считает себя монстром и опасной для окружающих, поэтому отталкивает всех, кто пытается к ней приблизиться?

— Не думал, что ты запомнишь этот момент из комикса, — гордо улыбаюсь я. — Характеристика Джессики правильная.

— Иногда твой трёп снится во снах.

— Я знаю.

Кэтлин говорила об этом. И я погружаюсь в анализ её и персонажа. Навязчивые параллели жужжат в голове, как дрель: «Он вложил себя в меня. Часть его... часть его всё ещё во мне. И я не знаю, как это вытащить», — приближённая фраза Джессики. Я сжимаю кулаки, напоминая себе не воспринимать это буквально.

— Ты при каждой возможности утаскиваешь девушек в VIP-комнаты, отнимаешь жизни, скрываясь на крышах, и заливаешь в себя алкоголь со скоростью молнии. С такой автобиографией тебе только в церкви служить.

— Вот и я не вижу логики, — устало зачёсываю волосы. Кудряшки были классные. — Она к тебе так не относится?

— Ни разу не слышал, что я «пай-мальчик» для неё, — стебётся он. — Ты просто смазливый засранец, который умеет задабривать девчонок. В их глазах ты тот самый золотистый щенок с голубыми радужками. Разве не этим ты пользуешься?

— По-твоему, я должен носить чёрную кожанку, хранить молчание как на допросе, угрожать сломать хребет и строить гримасу так, будто у меня из глаз лазеры?

— У меня не такая гримаса, — причитает он. — Факт остаётся фактом: твоя аура хорошенького мальчика её душит.

— Мне перед ней стриптиз станцевать?

— Я переломаю тебе ноги, Джонс. Не порть Кэтлин.

— Видишь!? Ты уверен на двести процентов, что я испорчу её. А она думает наоборот.

— Тогда не будь «хорошим мальчиком» и скажи ей правду.

— Почему именно я должен в третий раз угробить её сердце? Помимо сердца там задетая травма: «О боже, Лиам выбрал меня».

— О боже, ты либо совершаешь подвиг, либо перестань отвлекать меня от работы, как подружка со сплетнями, — огрызается Форест, раздражённо выдыхая.

— Хорошо, малыш, созвонимся позже. Чмоки-чмоки.

Я отключаюсь, прежде чем он пошлёт меня на хрен. Девять вечера. Вариантов немного: в клуб или к ней.

Кэтлин Моррисон

Я соскребаю грязь и эмоции в душе, натирая кожу. Злюсь. Не на Лиама. Испытываю подавленность. Не из-за Лиама.

Майкл. Это из-за него я полчаса зависаю под водой, не в силах остановить поток мыслей, что не дают отвлечься и выйти. Здесь есть загвоздка, и это терзает меня. Если я отключу свои обвинения, что в нём говорит воспитание, то увижу: он не из тех, кто ненавидит людей. Он тот, кто подсобит. Кристофер станет перебирать, а Майкл — нет.

После душа я надеваю красные штаны с завязками, майку на бретельках и тапочки. Снимаю крабик с волос. На лице осталась только тушь. Я складываю бижутерию в шкаф, беру узорчатую подушку с орнаментом кошки и обнимаю её.

Думай. Думай. Дум...

Звонок в дверь.

Я спускаюсь вниз, смотрю в глазок. Майкл стоит в кофейной ветровке с капюшоном, волосы немного влажные. Я открываю и делаю шаг назад. Он оглядывает меня, в частности глаза, будто ищет слёзы.

— Поговорим?

— О чём? — От меня исходит злость, не растворившаяся среди могил.

— Ты прекрасно знаешь о чём, Фениса.

— Ага.

Он на капли от срыва, вдыхает носом, прижав кулак к дверному проёму.

— Я войду?

Я разрываюсь между тем, чтобы впустить его или прогнать. Он мне друг, так что пусть остаётся.

— Входи. Я ложусь спать, так что adiós⁴.

Я своенравно разворачиваюсь и поднимаюсь к себе в спальню, распахивая дверь. Однако Майкл взбегает по лестнице за мной, моё сердце подпрыгивает от его шагов. Я только переступаю порог, как он сгребает мою талию, разворачивает и заталкивает меня в спальню. Я фыркаю, отталкиваясь от него. Щелчок двери.

— Мы поговорим, Кэтлин. Потому что мне не нравится то, что ты видишь во мне врага.

— Я не вижу в тебе врага!

— Правда? А кулаки твои сжались не для удара?

Я разжимаю пальцы. Это получилось рефлекторно.

— Ты и Кристофер от меня что-то утаиваете. Так что либо аргументируй своё поведение, либо к чёрту всё это.

— Хорошо подумала? Потому что я даю тебе грёбаный выбор, — наседает он. — После того, что я тебе расскажу, ты не будешь считать Лиама жертвой обстоятельств.

Меня это не на шутку выбивает. Первая реакция — отрицать, хотя он ещё не начал, потому что мысль, что мои воспоминания опорочат снова, ломает.

— Хорошо. И что же он такого сделал?

Видя, что я настроена воевать, Майкл минуту молчит. Что-то убеждает его высказаться, наверное, он устал от моего характера, потому что его терпение трещит по швам. Он не будет сдержан.

— Например то, что Брук подсаживал на наркотики несовершеннолетних девочек?

Я была права. Первая моя реакция:

— Чушь. Если я с ним употребляла, это не значит, что он...

— Речь не о тебе, твою мать! — обрывает Майкл. — Я говорю о нескольких девушках, что сейчас или в рехабе, или продолжают вязнуть в этой химии!

Жар в крови усиливается, я ладонью потираю шею. Воздуха катастрофически не хватает. Несколько девушек? Что?..

— Чушь... — шепчу я, но Майкл уже суёт в руки бумаги.

Фотографии. Слишком чёткие, слишком настоящие. Я жадно ищу подвох: монтаж, подделка, хоть что-то. Но страницы пахнут типографской краской, почерк аналитика узнаваем, даже номер архива я видела раньше. Это от Шона. А я верю парням.

— Нет... — губы дрожат. — Это... этого не может быть. — Я моргаю, но Лиам на снимках не исчезает. Всё по-настоящему. Слишком по-настоящему.

Меня тошнит. Я прижимаю ладонь к губам. Каждый снимок разбивает в мозгу барьер. Господи. Эти девочки молоды, слабее меня, бессильные. Мне больно осознавать степень кошмара.

Так вот почему Майкл позволил нам драться на кладбище. Ослеплённая гневом, я не понимала очевидного: он замыливал мне рассудок, сбивал с пути, чтобы я не догадалась. Не хотел давать мне истину. А сейчас она пузырится под кожей.

— Я... — Глаза жжёт. Я обещала не плакать из-за бывшего. — Я поняла. Да, ты имеешь право ненавидеть его. Вы работаете над подобными делами, это весомая причина.

Майкл шлёпает себя ладонью по лбу, забирает у меня бумаги и делает шаг, оставаясь в нескольких сантиметрах. Он наклоняется на уровне моих глаз, скулы сжаты.

— Я всегда буду считать его законченным отморозком, принцесса. Я не этого ждал от тебя.

— Тогда что? Что я вступлю в твой клуб «Вместе ненавидим Брука»? — вскипеваю я. — После этих снимков я не считаю его хорошим человеком, как парень он тоже ублюдок, и я подтверждала это! Но пойми, во мне сохранились те тёплые моменты! Это как старая дружба...

— Какая, блядь, старая дружба, Моррисон!? — И тут его контроль исчезает, связки почти давят на его сухожилия. — Сказать тебе вторую причину, а!?

Его голубые глаза похожи на метель зимой, что замораживает каждый участок тела. Я содрогаюсь от выброса адреналина. Мозг будто немеет, не желая слышать дальнейшего, только Майкл уже не останавливается.

— Он изменял тебе, — его слова пропитаны такой агонией, что я сначала не вникаю в смысл. — Каждый проклятый день. Он травил девушек наркотой и осквернял твои чувства.

Меня так сильно охватывает отчаяние, что я не успеваю остановить себя:

— Нет! Нет, ты... Со мной он был другим... Ты не знаешь...

Я глотаю слова. Всё внутри рвётся защищать его образ — ту улыбку, те редкие моменты. Однако вместе с ними всплывает и другое: слова Аннет, запахи чужих духов, его взгляды на проходящих девушек. Я уже согласилась с тем, что всё было иллюзией.

— Не мог... — шепчу слабее. — Или...

В комнате не тишина, нет. Здесь поток нашего тяжёлого, неудержимого дыхания. И вместе с этим моё сердце барахлит. Я не уверена, кажется мне это или нет, но оно будто проваливается. Глаза на мокром месте. Я не плачу. Я в шоке, я в прострации, но я... я верю. Майкл бы не поступил так со мной, а Лиам был далеко не семьянином. Это моя наивная надежда пылала так ярко, что до конца не отражала тень фальши.

Мне нужно облокотиться на что-то, моё тело немеет, в ушах шум. Видимо, падаю, потому что Майкл тут же подхватывает меня за талию, поднимает на руки и садится со мной на край кровати. Я сижу боком у него на коленях, сжимая его прохладную ветровку. Моя ладонь лихорадочно скользит к его груди, ищет участок, чтобы проверить сердцебиение, иначе я не знаю, как убедиться, что я ещё дышу.

— Ты заслуживаешь знать правду, — шепчет он мне в волосы, его пальцы крепко сжимают меня, будто я могу рассыпаться. — Мне жаль, что я разбиваю тебе сердце в третий раз, но не жаль, что разрезаю все нити между тобой и Бруком.

Я издаю хриплый вдох, наконец обретая дар речи и ощущение реальности. Пульс в запястьях энергичный, приглушённый. В комнате светит настенная лампа над кроватью. Мои глаза цепляются за то, как ладонь Майкла покоится на моём бедре.

Дыши, Кэтлин. Дыши.

— Как... т-ты узнал?

— Мы всегда проверяем таких, как он, особенно после того, как ты стала одной из нас. Плюс, в тот вечер свидания Аннет проболталась. Если тебе нужны доказательства — я представлю. Брук не был умён, он был с девушками под камерами.

Я качаю головой, сжав ткань его ветровки так, что она немного кряхтит, будто вот-вот порвётся.

— Ни за что.

Мы молчим. Я часто вздрагиваю при осознании происходящего. Я была так слепа. Так неопытна. Сейчас всё ощущается как сон, иллюзия, что никогда со мной не происходила. Две жизни раскололись пополам. До и после. А душа помнит, проживает.

— Расскажи, о чём думаешь, — просит он, берёт расчёску с тумбочки и разглаживает мои кончики волос.

— Нетрудно догадаться, — опустошённо хриплю, дёргая его змейку вниз. Белая футболка виднеется, как новое полотно. — Каждое хорошее воспоминание стёрто. Не могу думать о Лиаме и считать его нормальным. Ни в дружбе, ни в любви...

Майкл продолжает расчёсывать мои волосы цвета чернил. Мурашки бегут по спине, придавая секундное умиротворение. В груди давит правда.

— Тебе не нужны воспоминания о нём. Это прошлое. В будущее ты берёшь только умения и моменты с теми, кто тебя по-настоящему любит. — Он приподнимает мой подбородок, взглянув на меня. — Это как один комикс: прочитала раз, поставила на полку и не вспоминаешь, потому что он так себе. А другой перечитываешь каждый новый год, потому что он достоин этого.

— В этом есть смысл. Просто... На похоронах я сожгла письмо, где поблагодарила его за всё. Не секрет, что он был моим первым близким человеком, что я чувствовала себя особенной. Выходит, я сожгла письмо, где не было правды. Это был трюк в пустоту.

— Это было такое прощание, какое ты выбрала. Ты с этим рассталась — что бы там ни было. Сожги хоть всю бумагу в мире, но единственное, что поможет, — это новые моменты. — Джонс убирает расчёску. Сжимает моё бедро и плечо. — Ты говорила, что Брук тебя выбрал, да? Из-за этого так больно?

Я киваю, губы поджимаются и дрожат от стараний не разрыдаться. Мало того, что моя влюблённость оказалась дешёвой мелодрамой, так мне теперь заявляют, что никогда в жизни я не была той, кого любили настолько, что ставили на первое место. Родители делают это для меня, только вот они отдалились, как только я начала взрослеть. Я их не виню, у меня должна быть своя жизнь. Я должна учиться быть целостной. Но желание быть для кого-то уютным местечком слишком крепко вцепилось в кости — это моя детская мечта.

— Мы тебя выбрали, — бархатным голосом произносит он прямо мне в ухо. Его пальцы убирают волосы с моего лица. — Будь в этом уверена, принцесса. У тебя есть четыре парня, и все тебя выбирают.

Я невольно смеюсь вместе с ним. Каким-то образом Майкл приостанавливает мой бешеный пульс.

— Мы оба знаем, что это не то, что я имела в виду.

— Тогда я тебя выбираю, — растягивает губы он той самой игривой улыбкой. — Мой личный парикмахер.

Его ладони тёплые на моей коже, даже сквозь штаны ощущается сила его рук. Мужской запах придаёт уверенность, что это реальность. Он насыщенный, свежий. Далеко не запрещённая трава, что всегда душила.

— Майкл? — тихо зову я, играя с его змейкой.

— Хм?

— Извини, что снова вспылила тогда на кладбище. Я ненавижу то, что проецирую свои травмы на тебя. Ты прав, сейчас ты не самый «правильный», но вот в чём парадокс: ты делаешь это без саморазрушения, контролируешь свой разврат и не зависишь от него. А эта грязь будто распространилась по мне. Не могу по-другому.

Он поглаживает мои пальцы там, где я часто их царапаю. Его касания бережные, без намёка.

— Ты не видишь таким Кристофера. Почему?

— Ассоциация такая. Когда мы впервые встретились, он рассказал об Эмили. У него была та, кто баловалась наркотиками, и он не был равнодушен к ней, принимал её. А ты отвёз меня в Академию, к Хоук, где меня лечили. Это засело как то, что меня нужно исправить.

Майкл выдыхает мне куда-то в щёку, оперев голову на мою, словно ему тяжело нести этот титул. Я легонько царапаю ногтями его ладонь, а он позволяет.

— Я хотел помочь. Как Крис. Не исправить, а излечить. Чем быстрее заняться лечением, тем лучше результат. У нас разные методы, но посыл один. — Затем, уже серьёзнее, спрашивает: — Если я проясню некоторые моменты, ты изменишь мнение?

— Мы можем попробовать.

— Мне было семнадцать, когда я впервые работал как снайпер. В тот день оказалось, что те, на кого мы держали прицел, были Кристофер и его отец Эрл. Я ослушался приказа, выстрелил в баллон и позволил им скрыться.

Я прекращаю его царапать. Теперь вывожу узоры.

— Второй случай. Это было с Эмили. Кристофер тебе не говорил, что стало с тем, кто её подсадил?

— Нет.

— Мы убили. Не только Дьявол был в этом замешан. Я был в позиции снайпера и безжалостно устранил одного, давая Кристоферу возможность поквитаться с подонком. Отец мной не гордится, поверь.

— Он ведь из Академии... Вроде высокая должность?

— Глава ФБР.

— Он строг, да?

— Не был бы я его сыном, за подобный криминал меня бы распяли.

— Из-за этого ты всегда напрягаешься, когда Крис упоминает о нём?

— Из-за этого. Я выбрал Кристофера, а не работу в ФБР. Я выбрал путь, что его позорит как главу. Я его уважаю и не более. А он разочарован, и это в лучшем случае.

Я обнимаю его за шею, чтобы утешить. Теперь моя очередь. Майкл аккуратен со мной, объяснил своё поведение, он не сказал многого, но это было почти сокровенное. От этого мне хочется держать его ближе. Его голова снова опускается к моей макушке, дыхание овевает волосы, ладони обнимают талию, прижимая меня к себе. Мои пальцы скользят по его затылку, щека находит опору в его груди, и я чувствую, как мы оба возвращаемся в своё нормальное состояние.

Неприятный осадок от разговора, конечно, остался, но не из-за Майкла, а из-за поступков Лиама. Будто щепотка перца в носу: жжёт, но быстро выветривается.

— Хочешь поговорить о родителях? — спрашиваю я.

— Не сегодня, принцесса.

— Как насчёт фильма?

— Только если выбираю я.

³Джессика Джонс — частный детектив из вселенной Marvel с суперспособностями, которая пытается справиться с травмой, полученной в результате встречи с злодеем Килгрейвом. Что касается любви, в ее жизни были сложные отношения с Люком Кейджем, которые были разрушены из-за контроля Килгрейва над ней. 

⁴Adiós — это испанское слово, означающее «прощай» или «до свидания».