Перерождение Феникса

Мой локоть на столе, подбородок на ладони, глаза в телефоне Кристофера. Он сидит сбоку и требует информацию от Хакера о Мэйсоне и парочке других персон, что могут иметь причастие к семье Смит — вплоть до её двоюродной сестры Джессики. Насколько я знаю, Кристофер спас её пару дней назад, когда Грейс гуляла с ней и потеряла в парке аттракционов. Тогда-то и был тот крик в коридоре.

— Я здесь, если что, — буднично отзываюсь.

— Я в курсе.

Он изучает полученные документы, и я сама удивляюсь, что Мэйсон когда-то был замечен за курением травы.

— Так может, спросишь у меня насчёт Мэйсона? Не обязательно показывать свою собственническую сторону.

Он поднимает тягучий взгляд. В нём клубятся мысли, будто он вникает не в мои слова, а в собственные размышления.

— Собственническую сторону? Насчёт чего?

— Кого, — поправляю я. — Не дури меня, ты это затеял после вчерашнего случая между Грейс и Мэйсоном.

— У меня есть все нужные документы на семью Смит, и скоро я навещу их. Достаточно весомая причина пробивать её знакомых?

Я не решаюсь оспорить — он звучит правдиво.

— Что значит «навестишь»...?

Не успеваю добиться своего, как Аннет плюхается перед нами и оборачивается к Кристоферу.

— Доброе утро. Ты не ответил на моё сообщение после вечеринки.

Я жую конфету, пристально глядя на него. Вечеринки, хм? Ещё одна? Я об этом не знала.

— Был занят.

Кристофер продолжает изучать документы, но смахивает их из-за настойчивого внимания блондиночки. Аннет смотрит на него как на бесплатный билет по всему миру — что, по сути, так и есть при его состоянии.

— Могу повторить. Я потеряла свою резинку после того, как у нас был секс в ванной. Хотела спросить, не видел ли ты её. Похоже, не стоило распускать волосы, ты их не трогал...

Моя физиономия едва остаётся нейтральной. Я пинаю Дьявола под столом и получаю ноль реакции. Только его пальцы вращают шариковую ручку.

У них был секс. Дьявол или издевается, или ведёт бой с тенью. Сначала Грейс, теперь Аннет?

Мне надо этим поделиться.

Кому: Сокол
Сообщение: «У Кристофера был секс с Аннет.»

От кого: Сокол
Сообщение: «Я знаю. Твои ставки?»

Кому: Сокол
Сообщение: «Ревность? Попытка забыть Грейс?»

От кого: Сокол
Сообщение: «Аннет лезла, а ему нужно было выпустить пар. Или же попытка насолить Грейс. Её отец у нас.»

— В следующий раз куплю бельё жемчужного цвета, оно точно впишется в эстетику моего профиля, — щебечет Аннет, пока Дьявол списывается со своими людьми, что делают грязную работу.

Я проглатываю конфету, лишь бы унять зуд под кожей, что шепчет — оттащи её подальше. Кстати, молитвы услышаны: в дверном проёме появляется Грейс. Всё ещё подавленная. Я улыбаюсь ей. Только ей. Она должна держать голову выше. Когда-нибудь поймёт, что за её счёт никто не имеет права выигрывать. Вся злость во мне гаснет, когда Грейс отвечает улыбкой. Вот и она.

Аннет оборачивается и демонстративно подзывает её. Кристофер один раз отвлекается от телефона, задержав взгляд на приподнятых волосах Грейс, что достигают копчика. Я сдерживаюсь, чтобы не сказать: тебе стоило смотреть, когда я заставила её улыбнуться.

— Как поговорили? — допытывается Аннет.

— Эй, прекрати, у нас ничего нет.

— Мэйсон так не считает, — напевает она.

— Девис, прошу, они же сзади сидят, — Грейс слабо кивает в нашу сторону.

Поздно. Я как минимум намерена охранять эту шкодливую девочку, так что слышу в оба уха. А предплечья Дьявола становятся больше в два раза при упоминании Мэйсона. Определённо из-за него.

— И что с того? — ёрничает Девис, однако Смит применяет свой непреклонный взгляд. — Хорошо, хорошо!

— У нас ничего нет, — печально шепчет она.

Я подавляю смех. Мне нравится их разговор, потому что Дьявол это слышит. Пусть живёт и вспоминает об этом, когда в следующий раз останется наедине с Аннет.

— Этого не может быть! Я видела, как он на тебя смотрел. Предполагаю, что Мэйсон специально делает вид, будто у него нет к тебе чувств...

— Или их просто нет, — грубо врывается Дьявол, скривив губы.

Девочки затихают, а я перевожу взгляд на Кристофера, который, по ощущению, готов намотать волосы Грейс на кулак и оттянуть её голову, пока они не встретятся взглядом. Не могу понять — это будет в хорошем смысле или смертельном.

Вместо молчания Грейс, как и ожидалось, стремительно поворачивается и улыбается прямо ему в лицо.

— У тебя, в принципе, нет чувств, но никто не жалуется!

Весь шипованный вид парня вопит ей: «Пожалеешь, малышка.» Я качаю головой, предостерегая её. Как бы мне ни нравилась смелость Грейс, но когда Кристофер взбешён, это хуже.

Мои жесты ей не помогают. Только доминирующее давление Дьявола — её дыхание сбивается, и она разворачивается.

— Крис, она же... — шепчу я.

— Кошечка, не сейчас, — шипит он сквозь зубы, сжимая телефон.

Между ними больше соперничества, чем я ожидала. Чокнутости. Мнимой войны. Я не могу сталкивать их лбами и ждать поцелуя. Так что да, никаких слов об этом.

Я протягиваю руку, вклиниваясь ладонью между его телом и стеной. Он позволяет мне вести по его спине успокаивающие круги. Одновременно ненавидит касания и жаждет их, словно держит себя в узде. Намеренно. Тренирует контроль. Мне он разрешает, и я ценю это, как послание свыше. Это единственный способ выразить ему свою поддержку.

После лекции я выхожу с Кристофером из кабинета. Слышу своё имя. В углу коридора стоит Грейс, нервно кусая губы. Я наклоняюсь к Крису:

— Отойду проверить её. Если это из-за Мэйсона, то в запрет это не входит.

Он кивает и уходит к лестнице, а я всем горящим нутром тянусь к ней. Дело тут далеко не в Мэйсоне, чёрт подери.

— Что такое, Грейс?

— Нужна твоя помощь… по поводу Дьявола.

Я облизываю губы, растягивая тишину, и глубоко вдыхаю. Теперь я понимаю, что она за штучка — та, что взрывает нервы Дьявола. И мои тоже. Чистая упрямая жесть.

— Ты понимаешь, что в прошлый раз Кристофер запретил мне даже разговаривать с тобой?

— С чего бы ему это делать? — обиженно ёрничает она.

— Ты явно ему чем-то мешаешь.

Скрывать нет смысла. Дьявол планирует какой-то трюк, и Смит должна знать, в какую опасность лезет.

— И мой тебе совет — не провоцируй его. Ты не представляешь, что он с тобой сделает.

— Кэтлин, он знает мою маму! — её голос срывается.

Мой желудок сокращается, и волны тревоги бегут вниз. Так он ей сказал об этом? И... маму? Я-то знаю об отце.

— Дьявол угрожает близкому мне человеку!

Мне не вынести её отчаяния и крупиц страха. Она теряется в этом мире, где есть Дьявол; она жаждет выжить, но не знает как.

— Забудь о нём, забудь и всё, — настаиваю я. — Он сделает это. Он заставит тебя пожалеть, если ты не остановишься.

— Просто скажи, откуда он знает мою маму, — умоляет она.

— Веришь или нет, но я не знаю. И если бы знала, всё равно не сказала бы. Кристофер знает всё и обо всех. Если он узнает, о чём мы говорили...

— Я поняла, — поникает Грейс, прислоняясь к подоконнику.

— Нет, Грейс, не поняла. Я его самая близкая подруга, но о его делах знает только он сам. Кристофер никому не доверяет, кроме себя, и держится подальше от живых существ.

— В таком случае, и мне доверять тебе опасно.

— Да, опасно, — подтверждаю я. — Расслабься, про наш разговор будем знать только мы. Однако не влезай в тёмные дела, потому что обратного пути не будет.

***

Пахнет землёй после дождя. Гнилью. Горем. Сокровенной скорбью и нерушимым ритмом мегаполиса. Воздух звенит, солнце стоит уже низко, но ещё не садится. Свет не согревает, а лишь подсвечивает, делая тени людей длинными и резкими. Он заливает всё густым, почти ядерным мёдом: мраморные надгробия, ухоженные газоны кладбища, гладкие машины.

Собравшиеся плачут — вернее, всхлипывают в ладонь. Их немного: самые близкие, насколько я поняла. Родственников Лиама я никогда не знала, кроме его родителей. Я могла бы принять их гримасы за боль, если бы не их масса недостатков. В первую очередь именно они были виновниками его плохой жизни.

Где-то совсем близко слышен постоянный низкочастотный гул трафика — вечерний разгар на бульваре или автостраде. Фоновый шум города лишь подчёркивает оторванность происходящего здесь ритуала.

Я пришла поздно. Не приближалась. Стояла у дерева, сдерживала пульсацию в крови, что давила и возвращала в прошлое. Я блокировала это, проживала, отпускала. Ради себя. Ради будущего. Так учила Хоук, так учили парни.

Церемония подходит к концу. Священник говорит последние слова. Его голос тихий и прерывистый — заглушает рёв реактивного самолёта, заходящего на посадку в аэропорт. Группа скорбящих вздыхает, слышен шелест одежды и листвы. Взгляды прикованы к гробу, к цветам, к земле под ногами — куда угодно, только не в глаза близким людям. Они будто боятся показать, что им плевать. Иначе бы никто из них этого не допустил.

Все расходятся к своим машинам. Они обнимаются быстро, сдержанно, шепчут: «Нам жаль», «Берегите себя». Мэйсон взъерошивает волосы и кусает кулак. Уходит, не оглядываясь. Аннет... она смотрит на его могилу дольше, чем нужно, словно думает, что всё могло быть по-другому. Не у Лиама. У них. Это тот момент, когда я согласилась бы вернуть время и отказаться от Лиама. Возможно, это что-то изменило бы. Но без этого прошлого я бы не приобрела более ценное будущее.

Я подхожу, когда нет свидетелей. Таращусь на свежую могилу, цветы, его фотографию. Он будто до сих пор жив. Но нет — внизу. Больше никогда не встанет. Кристофер советовал мне перед этим написать письмо и сжечь, поэтому я достаю маленький конверт. Там я излила всё, что хотела. Не только ярость за то, что слепо шла за ним, за то, что он не отталкивал меня, а тащил за собой. Там благодарность за то, что я чувствовала себя нужной. За то, что он выбрал меня. За то, что я стала сильнее.

И свободнее.

Я поджигаю конверт. Он горит в свете заката, что оранжевыми тучами раскрывает Лос-Анджелес. Искры и дым смешиваются в кружащем танце, накрывают полотном, сжигают мою боль. Я сажусь на корточки и отпускаю кусочек, что догорает на его могиле. Сдерживаю слёзы. Обещала больше не плакать из-за него. Для него. После него.

Вдалеке за спиной слышится визг шин. Мой слух напрягается. Звуки спортивной машины — знакомой. Встаю на ноги, оборачиваюсь. На меня надвигается свирепая груда мышц с глазами темнее ночного неба. Его шаги отточены, лицо не выдаёт той роковой бури, что тлеет в груди. Он обучен. Он умеет держать себя в руках.

— Договаривались, что придём вместе, — слишком сдержанным тоном выговаривает Майкл, останавливаясь передо мной.

На нём перчатки и кобура с оружием, будто он летел с Академии или с задания. Волосы растрёпаны и немного влажные, как после маски, а на подбородке — непонятная царапина.

— Ты часто на миссиях, и я не хотела тревожить кого-то этим. Тем более Крис отпустил меня, — эмоционально дышу, всё ещё пропуская через себя этот момент прощания. — Я здесь не больше часа.

Он пальцами обхватывает мой подбородок, холод ткани посылает неприятные мурашки.

— Глаза блестят. Мне это не нравится.

— Ты думал, я буду стоять и желать ему всего худшего здесь? Да, я отпустила его как партнёра, но не попрощалась как с человеком.

— Скажи «прощай» и не оглядывайся.

Если бы у меня была сверхспособность, я бы сейчас воспламенилась.

— Речь не о долге, а о чувствах! — Горечь печёт в горле.

Он ослабляет хватку на моём подбородке, смотрит на могилу и убирает руку вовсе. Не уходит. Не бросает. Не паникует. Это то, что подкупает мою детскую часть, теряющую надежду.

— Дам тебе время, — уступает он, делая шаг назад, однако не сводя взгляда с меня и... с Лиама.

Вы когда-нибудь чувствовали, как человек в мыслях четвертует, зашивает и делает это по кругу, проигрывая мучительные, изощрённые манипуляции над телом? А я — да. Прямо сейчас. Майкл либо не отошёл от миссии, либо... не знаю.

Я поворачиваюсь к Лиаму. Поджимаю губы. Думаю обо всём, что ещё могу сказать. Осенний ветер шелестит последними мёртвыми листьями в венках, заставляя пламя в газовых горелках у могил плясать нервными, уродливыми тенями. Яма выкопана аккуратно, с геометрически точными краями. Рядом лежит груда извлечённой земли — жирная, почти чёрная, усеянная камушками и спутанными корнями. Похороны затянулись. Как и моя пауза. Кроме Майкла и его взгляда на мне я ничего не представляю. За его весельем скрывается тот самый снайпер, что рассчитывает время до выстрела — до вашей смерти.

— Я закончила.

— Отлично. Дай и мне поквитаться.

Джонс отстраняет меня в сторону, и я успеваю встать к нему боком. Он не смотрит на могилу, только на меня — на мою подавленную эмоциями позу. Прямо при мне он вынимает пистолет. Затвор взведён. Безопасность снята.

Бах.

Первый выстрел не громкий, а глухой и влажный. Он мгновенно поглощён глиной. Из дульного среза на мгновение загорается оранжевое пламя в синеве сумерек, осветив безучастное выражение Джонса. Воняет порохом и смрадом земли.

— Майкл! — вскрикиваю, с паникой закрывая рот ладонью.

Он смещает ствол на сантиметр влево и спускает курок снова.

Бах.

Тот же эффект заставляет мою кожу гореть. Я не могу двинуться. Два облачка едкого дыма медленно поднимаются из могилы и повисают в воздухе.

Это громко для кладбища. Неуважительно. Оскорбительно. И всё же — ни охранника, ни случайного свидетеля, кто мог бы прибежать.

Джонс вкладывает оружие в кобуру. В его глазах — удовлетворение. Слишком неправильное. Холоднокровное. Возможно, он считает, что справедлив. Как часть миссии, что он завершил.

— Что ты... — задыхаюсь, прижимая ладони к груди. — Ты что делаешь!? Это человек!

— Он? — бесстрастно указывает на фото Лиама. С такой невежественностью, будто сломает надгробье. — Нет, Кэтлин, он мертвец. Боролся за это и отравлял всех на пути, как паразит. Он отравлял тебя. Он должен знать, что я даже в аду его пристрелю.

Джонс плюёт на могилу. Я издаю тихое рычание, глядя на это безобразие. Не выдерживаю, срываюсь с места и отталкиваю его. Мы пятимся ближе к выходу, где меньше могил и больше листвы.

— Ты не уважаешь мои чувства! — кричу, продолжая его толкать и бить.

— Я защищаю их.

Майкл без проблем позволяет мне нападать на него, даже колотить со всей дури. Он ведёт себя слишком бездушно, в то же время проказливо. Две его личности смешиваются, как мыльные пузыри. И я хочу лопнуть каждый, потому что это жжёт глаза и на вкус как химия.

— Каким образом!? — Мои связки горят, птицы взлетают. — Ты сделал это при мне! Ты знаешь, что я преодолела, и...

— Ты защищаешь его, Кэтлин? — Он жёстко перехватывает мои запястья, останавливая удары. — Бывшего?

— Нет! Как бывший он ужасен, но...

— Тогда прекрати кричать так, будто твоё сердце всё ещё разбито для него! — Майкл отпускает меня, грудь вздымается. — Ты понятия не имеешь, что за отморозка ты оплакиваешь.

— Ты мыслишь только о том, что он со мной сделал! О наркотиках, выпускном и прочем! Посмотри на это иначе! Брук дал мне поддержку, когда всё рушилось, когда родители бегали по судам и не замечали моих слёз! Мы падали вместе, и в этом не было его греха!

— Это в тебе не было греха. А в нём — все заповеди Бож...

Я замахиваюсь и бью его в живот левым кулаком. Он успевает наполовину поставить блок, перехватить мой следующий удар ногой по его бедру, а затем позволяет мне толкнуть его.

— Будем драться? Здесь? — невесело усмехается он, разводя руки. — Мсти за своего бывшего, принцесса, давай, раз ты так уверена в нём.

Он провоцирует. Господи, как это бесит моего внутреннего Феникса. Знает, что я не за это борюсь, не за грёбаного парня, на которого тратила время и ресурсы, а дразнить продолжает.

Я бросаюсь на него. Майкл наклоняется вниз, хватает меня за ноги и закидывает на плечо. Я шиплю. Вместо того чтобы дёргаться, изо всех сил тянусь вниз, хватаю его за штанину и пояс, чтобы тянуть к земле. Одновременно изгибаюсь в пояснице, пытаясь поднять корпус — это создаёт дополнительную нагрузку на его спину и заставляет его сгибаться.

— Блядь, я жалею, что показал тебе этот приём, — рявкает Джонс.

Он старается удержать меня, не применяя ответные приёмы. Только его равновесие уже нарушено. Вес смещается, и мы падаем на землю. В полёте он успевает перевернуть меня, чтобы я по инерции оказалась сверху него.

— Признай, что ты взбесился, потому что я не послушала тебя и пришла сама! Ты на дух Лиама не переносишь! Признай, что ты помешан только на плохом! — Я давлю ладонями в его грудь, ногтями впиваюсь в одежду, показывая, что я здесь. Он принимает это, удерживая меня на себе. — Ты видишь цель, когда твой радар «правильности» срабатывает! Именно поэтому я чувствую себя грязной с тобой! Ты не создан, чтобы копаться во всём этом дерьме!

Я дрожу от переполненности чувств. Контроль трещит по швам, пальцы мысленно хватаются за хвост птицы, но я не могу остановиться. Я никогда не была такой. Что-то в нём меня убивает. Его стержень притягивает, но эта правильность, выверенная до автоматизма, бесит до судорог. Я хочу спрятаться в нём и одновременно сломать всё, что он собой олицетворяет. Хочу биться в истерике за то, что не могу смириться со своим первым опытом.

Его кожа будто сереет, радужка расширяется и тут же сужается, пальцы сильнее впиваются в мои бёдра. Он переворачивает нас, оказываясь сверху. Широкая ладонь сжимает мои запястья, а вторая вытирает грязь с моей щеки. Жест заботливый, в отличие от его режущего тона.

— Ещё хоть раз я услышу о моём воспитании, Фениса, и я испачкаюсь тобой.

Он резко отпускает меня, встаёт и уходит. Весь в грязи. В кладбищенской почве. Я такая же, хотя не так сильно и... без пятна на щеке. Его тело дрожит, кулаки сжаты так, что мне физически больно. Он ругается, когда выходит из кладбища.

Я не могу вымолвить ни слова. Вокруг будто сгорает кольцо пламени, оставляя после себя гарь. Я не хотела этого... или хотела? Это ли имел в виду? Отрицать не буду. Я всерьёз не понимаю его садистскую месть Лиаму. За что? Что это, если не его «правильность»?