Перерождение Феникса

Я гнал так, как никогда, переживая за мороженое. Ну и за Кэтлин. Держа сумку, звоню и стучу в дверь. Мне открывают не менее чем через семь секунд. Её смолистые волосы идеально завиты, и я признаю эффект тех бигуди. Красные короткие шортики, больше похожие на пижамные, и белая майка на бретельках, едва скрывающая татуировку. В свете луны и искусственного освещения её тело кажется скульптурным, подтянутым. Мне хочется затащить её на маты и спровоцировать на драку.

Однако личико у неё не то усталое, не то взволнованное, и... вроде она почти на грани, нервно царапая острыми ноготками подушечки пальцев.

— Принцессы не плачут.

— Джонс, — вздыхает Кэтлин, словно я должен был спросить: «Как дела?», а не щекотать её словами. Она отходит от двери. — Ты приехал буквально через час. Ты бросил Девис посреди улицы или как?

— Ты плохого обо мне мнения, — притворно обижаюсь я, плюхаюсь на диван и осторожно вскрываю сумку. Что там говорили про обморожение?

— Мне правда жаль, но я... Что это у тебя? — сбивается с мысли она, эмоции теряются, огонь затихает.

— Мороженое. Пробовала когда-то такое? — протягиваю ей одно. Кэтлин падает рядом, сев по-турецки. — От всего чистого сердца признаю, что спешил к тебе, чтобы узнать, что у тебя случилось, но мороженое не долговечно. Сначала еда, потом сопли.

Кэтлин забирает пряное мороженое с лёгкой остротой красного карри, хрустящим рисом и цитрусовыми нотами лайма. Себе я оставляю светло-жёлтое, внутри — хрустящие обломки шоколадных вафель. Облизываю, вытаскиваю язык. Сначала чувствуется сладость кукурузы, почти кремовой, потом горьковатый хруст вафли.

— Ничего странного в жизни не пробовал.

— Это не отрава? — с улыбкой сомневается Кэтлин. Её кожа тёмная, и я вряд ли дождусь покрасневших щёк, но ставлю сто баксов, что она смущена. — На самом деле заманчиво.

Она осторожно откусывает своё, и я морщусь, представляя, как капля лавы скользит по её горлу, но не свожу взгляд. Кэтлин слишком забавная и робкая, чтобы я упустил момент, когда увижу её реакцию.

— Немного сладко, потом... — её глаза расширяются. — Перец и намёк на кокос. Как азиатский суп, клянусь, только холодный и сливочный.

— Остро? — удовлетворённый её восторгом и дурманом вкуса, широко улыбаюсь, откусывая своё.

— Не жжёт, но горло греет, — хихикает она, продолжая пробовать. — А у тебя что?

Я протягиваю к ней своё мороженое, свободной рукой убирая локоны с её лица, чтобы не запачкались. Её пухлые губы впиваются в крем, в глазах вспыхивает тот же восторг, что бывает у ребёнка, увидевшего что-то волшебное. Она откусывает и одобрительно кивает, похлопав в ладони, при этом крепко держа свой рожок.

— Вкусы идеальны. Мой мне нравится больше, напоминает детство. Мы с папой часто бывали на заправках, в киосках и прочих ларьках, где продавали конфеты с тамариндом и чили.

— И ты скармливала их всем окружающим, — подлавливаю я, кусая рожок.

— А ты откуда знаешь?

— Хм, дай подумать... — протягиваю к ней мороженое и тычу им в её нос, уголки губ и посередине. Она только улыбается, поддаётся вперёд и откусывает крем. — Я гулял с популярной звёздочкой.

— Обсуждали меня? — скептически щурится она, поедая своё лакомство.

— Как мы могли, принцесса?

— Аннет ещё как может.

— Разве? По её словам, вы прекрасно общались, и вам всего лишь нужно словить «дзинь».

Мы вместе прыскаем со смеху. Согласен, абсурдно. Аннет играет с более умными соперниками. Ошибка в том, что она норовит их обыграть, упуская их умения.

— Давай по порядку, — предлагаю я, чтобы дать нам время доесть и перейти к насущному вопросу. — Как успехи с Цербером?

— Разрешает себя трогать: на макушке и за ушами. Дальше дрожит от напряжения. Сам не облизывает меня и не просит внимания.

— Это пройдёт.

— Сомнительно. Животные все в своих хозяев. У Цербера сердце оттает, когда и у Кристофера.

— Сложная тема, — прочищаю горло от холода. — Дьявол увлечён местью за Эмили. Меня это беспокоит. Но пока у него есть план, пока эта боль направлена на построение стратегии, я могу позволить себе расслабиться.

Мы оба затихаем, соглашаясь. Доедаем рожки, хруст наполняет гостиную. Я разваливаюсь на диване, сползая вниз, рука за головой. Кэтлин убирает сумку, передаёт мне салфетки и возвращается на место.

— Так что заставило тебя чувствовать себя нехорошо?

Она молчит с минуту, включает дисплей. На экране — час ночи и несколько прочитанных сообщений. Отключает, будто её поглощает это устройство.

— Мне позвонила мама... Это был первый звонок лично от неё. Без моей просьбы. Без наставления отца.

— Насколько я помню, твой отец старается держать вас вместе, несмотря на то, что у него своя семья.

— Да. Он замечательный. Я обязательно навещу его. Я скучаю по нашим разговорам, играм и проказам.
Однажды летом мы возвращались с тренировки, катались на велосипедах, провожали закат. И вдруг отец остановился и предложил сыграть: кто быстрее сорвёт мандарин. — Кэтлин поднимает свои кошачьи глаза, сверкающие озорством в темноте. — Я даже до ветки не могла дотянуться. Отец поднял меня на руки, подвёл к чужому дереву и приговаривал: ну же, быстрее, mi vida, тебе нужно быть ловкой и проворной, чтобы не попадать в такие ситуации. Я сдерживала смех, срывала три штучки и нервно пищала, что люди вызовут полицию. А он только шутил: мол, и пусть. Не могли же мы пройти мимо витамина С.

— Mi vida? — переспрашиваю я, не скрывая улыбку, вызванную её трогательным воспоминанием.

— Моя жизнь, — переводит она. — Думаю, мама любила отца за его энтузиазм и силу. Но с возрастом это обращалось только ко мне, как к ребёнку. Папа становился взрослее и стабильнее, а мама оставалась той страстной, свободолюбивой женщиной, что привлекает любой типаж мужчин. Она всегда приковывала к себе внимание. Даже если её наряд не откровенный, в ней есть энергия жизни, которая притягивает сердца. Мы все хотим жить, выжить в тёмные времена, и моя мама, как солнышко. Не дай бог я расстраивалась из-за девочек в классе — она придавала мотивацию быть той, кто выделяется на фоне всех. Или если мне нравилась какая-нибудь безделушка, вроде игрушки-кактуса, что поёт, — это оказывалось у меня в комнате.

Кэтлин колеблется, прежде чем копнуть глубже и раскрыть все секреты:

— Солнышко тоже жалит. По натуре она любит доказывать свою правоту. Откровенно ревновать. Любит гордо уходить в закат. И... она ненавидит сгорать. Кто-то всегда должен поддерживать в ней огонь, иначе она не вернётся. Видимо, так и произошло с папой.

Я так заслушался, что перестал дышать, ловя каждый её подёргивающий мускул при шевелении и взмахов ладони. Меня немного тянет на сон и одновременно хочется заговорить о себе. Но тема семьи делает меня слабым. А это не то, чему меня учили. Отец больше не управляет мной, как пешкой на шахматной доске, однако я слеплён его руками. Я уважаю его. И на этом всё.

— Ты забрала у них самые лучшие качества, — касаюсь её локонов. — Твоя мама боится сгореть. А ты — нет. Потому что твой отец научил тебя бороться.

Кэтлин мягко улыбается, прижимает колени к груди и продолжает:

— Мы с мамой начали обсуждать последний писк моды осенью. Типа кислотно-жёлтых и вишнёво-лаковых оттенков в шёлковых платьях с открытыми плечами. Или лакированных клатчей, — чуть ли не пересказывает весь диалог, но от этого мне только спокойнее. Я скрещиваю руки на спинке дивана и упираю в них подбородок. — А потом мама призналась, что нашла себе спутника по жизни. На два года младше неё. И она хочет меня с ним познакомить.

— Кэтлин...

— Нет, нет. Я счастлива за маму. Мы несколько раз говорили о том, что произошло. О том, что она отдалилась от меня. Я сказала ей, что скучаю, и наконец услышала взаимность. Мама настолько энергична, что порой не замечает, как между сумочками и декорациями забывает сказать: «Я тебя люблю». Я к этому могу привыкнуть. Особенно после того, как она пообещала исправиться. Хоук помогала анализировать, и сейчас я многое понимаю. Так что мне легче, — она моргает, избавляясь от эмоциональной пелены. Потом смотрит на меня. — Спасибо, что отвёл меня к ней.

Я не могу не растаять ещё больше. Чёрт, да я почти становлюсь тем щенком, что только научился ходить и трётся носом о щеку хозяйки.

— Попытка важнее сомнений. Так это то, что тебя встревожило?

— Да. Я думаю, да. Это... Мы с мамой говорили о моём одиночестве. О том, что за ним стоит тоска по ощущению семьи. А потом — это гадкое чувство, что я сама в чём-то виновата...

Она шмыгает носом и двигается ближе ко мне. Я не против. Мне нравится её запах кокоса в волосах и граната с кожи.

— Майкл, я часто думаю, почему меня не выбрали. Родители разбежались… А потом Лиам. Пойми правильно, я не возвращаюсь к нему. Просто... тогда, на выпускном, он выбрал меня. Сейчас это кажется сомнительным, но я цепляюсь за этот факт. Хоть какой-то, чтобы не чувствовать себя неполноценной, обманутой полностью. Вина — знакомая ловушка: если я виновата, значит, я хоть как-то могу это контролировать. Если я жертва, то абсолютно беспомощна.

Я сцепляю зубы так, что они могли бы покрошиться и забиться у меня в глотке. Почти выдаю свою бездушную сущность киллера, что обморозила бы душу любому. Потому что, блядь, я не могу сказать этой девчонке, что Лиам ей изменял. Что он не выбирал её. Не сейчас.

Я понимаю её возвращение к вине. Это детский защитный механизм: вера в свою ущербность менее страшна, чем признание в том, что те, кого ты любишь, могут беспутно от тебя уйти.

— Если что, я никогда не делюсь чем-то подобным. Настолько личным. Только тебе и Кристоферу, — её мышцы напрягаются, словно образуя щит.

— Полагаю, теперь я знаю больше него.

Мои уголки губ и желваки свирепо шевелятся, когда я кусаю язык, чтобы сдержать ледяную ярость. Желание отомстить за своих всегда выливается в нечто подобное — моё тотемное животное, умеющее прошибать сердца и головы.

Кэтлин следит за этим жестом. Наверняка догадывается, что со мной что-то не так, что игривая натура сменилась душегубцем.

— Тогда можно я кое-что сделаю? — просит она, губы соединяются пузырьком.

Я секунду не двигаюсь, давая себе время вернуть безопасную сторону. Выравниваюсь на диване, расставляю ноги и опускаю руки по бокам.

— Вперёд. Хоть оседлай меня.

— Очень смешно, — фыркает она, но двигается к моему боку, обвивает моё левое предплечье и утыкается лицом в плечо.

За окном бушует погода, гремит гром, сверкает молния. Всё это смешивается с домашним светом ламп в углах комнаты. Я чувствую, как её спортивное тело прижимается ко мне, как она крепче обнимает, будто желая прочувствовать мою твёрдую опору. Ресницы у неё влажные.

— Принцессы...

— Я не плачу, — хрипит Кэтлин. — Мне хотелось обнять маму, но она была по ту сторону экрана. Она обещала приехать в ближайшие праздники. И эти чувства... мне нужно кого-то обнять.

Я притягиваю её за бедро, перекидываю ногу через свою, обнимаю за талию и теснее прижимаю к себе. Наши сердца почти бьются друг напротив друга, мой жар согревает её кожу моментально — это чувствуется под пальцами.

— Вряд ли фигурой я напоминаю тебе маму...

— Сокол! — смеётся она, шлёпая меня ладонью по груди.

— Мм? — мурлычу я, достаю телефон и включаю фильм «Железный человек».

***

Утром я просыпаюсь одна на диване, укрытая пледом. Видать, вчера уснула под фильм, а Майкл ушёл, потому что его не слышно. Я зеваю и проверяю время на телефоне. Хорошо, что на первые лекции мы никогда не ходим. За это спасибо Кристоферу, у которого утро начинается с контрактов и прочих дел.

Я звоню Майклу раза пять, зная, что только так смогу его разбудить. Затем, увидев его значок статуса в сети, пишу, чтобы он забрал меня.

Я принимаю душ, надеваю кожаные брюки, красную кофту с открытыми плечами, берёзовый браслет на запястье, брызгаюсь духами, надеваю каблуки и выхожу.

Майкл стоит на улице. Капли дождя осыпают его очаровательные черты лица, кожа кажется бледнее, а губы с серым оттенком. Зато синюшные глаза выделяются среди блондинистых кончиков волос, как киты посреди песка. Он делает последнюю затяжку никотина, двигается ко мне навстречу, поднимает зонт надо мной и проводит к машине.

— Выспалась?

— Без понятия. Мне снился твой фильм. Тони Старк был пьян и сказал: «Голдстейн, дай мощный бит, под который я буду бить лучшего друга.»

— Это был не сон, — хохочет он. — Тебе придётся пересмотреть. Это моя любимая сцена, которую я люблю использовать с Кристофером.

Он выезжает на дорогу, а я складываю зонт и оставляю его у ног. Стёкла размываются под ручейками, и улицы Лос-Анджелеса кажутся ещё мрачнее. Я слегка приоткрываю окно — запах дождя мигом смешивается с моим и его. Древесно-землистый, с цитрусовой свежестью и гранатом.

На светофоре он проверяет телефон, и я слышу голосовое сообщение от Аннет, где она говорит что-то о своём плохом самочувствии после их прогулки. Я слежу за светофором и спокойно говорю:

— Зелёный.

Майкл жмёт на газ, оставляя телефон на бедре. Несколько раз бросает взгляды в мою сторону.

— Принцесса, о чём твои мысли?

Я пожимаю плечами. То ни о чём, то обо всём на свете. Сначала об Аннет, об их прогулке, потом — о нашем разговоре с ним. О маме.

— Точно не о том, почему Аннет плохо после вашего свидания.

Майкл лавирует между машинами, не нарушая правил, пальцы постукивают по рулю.

— Я каждую девушку веду в кафе-мороженое и устраиваю им эксперимент-проверку. Она оказалась не такой сильной, как ты.

Если бы не его широкая улыбка, что могла бы свалить на повал весь Голливуд, я бы поверила его убедительному тону.

— Так моя проверка была дома, а не на свидании, — подлавливаю его я.

— Принцессам не гоже двигаться дальше своего замка.

Я тихо смеюсь. Вот болван.

И прекрасный манипулятор: отвёл от себя подозрения и ушёл от вопросов про Аннет. А возвращаться к этому не хочется.

Мы заезжаем на парковку. Кристофер уже тут. Он выходит из машины, с кем-то общаясь на повышенных тонах. Это видно по его глубокому дыханию, подвижности губ и челюсти, жестикуляции руки с сигаретой, злым, как у чёрта, глазам.

— Босс не в духе, — отстёгиваю ремень безопасности я.

— Трогать его в ближайшее время будет фатальной ошибкой, — подхватывает Майкл и выходит.

Я распускаю зонт и следую за парнями к институту. По ходу их разговора понимаю, что нашли одну мёртвую девушку недалеко от клуба, где Дьявол собирается взять контроль. Похоже, передозировка. И умышленное убийство. Я продрагиваю, но не вмешиваюсь.

Мы поднимаемся по лестнице. Майкл уводит разговор в другое русло, подкрепляет его приколами и анекдотами, из-за чего я не сдерживаюсь и смеюсь. Кристофер немного затихает, хотя это ненадолго. Всех не спасёшь, и мы должны работать, тренироваться, чтобы подобных случаев было как можно реже.

— Я созвонюсь с Миллером, накопаю досье на директора этого клуба, и мы навестим их. Идите в кабинет, — отчеканивает Форест, не выдавая ни одной эмоции. Поверьте, он чертовски вспыльчив сейчас.

— Давай, Кэтлин, пойдём, пока он не попросил бит у Голдстейна, — берёт меня за руку Майкл.

Я поджимаю губы, пряча улыбку, а когда поднимаю взгляд, вижу Грейс. Она стоит чуть дальше, у подоконника, и её голова почти отворачивается, но глаза всё же встречаются со мной. Такая робкая, такая кукольная. Я ей подмигиваю, желая придать чуточку уверенности. Она то ли боится нас, то ли сама по себе такая странная. Нас бояться логично. Но вот если бы не тот факт, что, когда я оборачиваюсь через плечо, она идёт к Дьяволу...

Мы с Майклом садимся на самый верх, откинув спины к стене. Лекция начинается, а мы с ним играем в крестики-нолики в телефоне, потому что тетрадей и ручек нет.

Раздаются всхлипы и крики, приглушённые, но отчётливые. Я напрягаюсь и почти подрываюсь с места, как тяжёлая ладонь Майкла падает мне на бедро, приковывая к скамейке.

— Не дёргайся, я почти выиграл...

Я сердито смотрю, как он просчитывает ход, высунув язык в угол рта, и накрываю его ладонь своей; красные ногти впиваются в его кожу.

— Джонс, выпусти меня.

— Дьявол в коридоре, он разберётся.

Я немного успокаиваюсь, хотя сердце готово пробить рёбра и сорваться в бег по коридору.

Крики действительно стихают, а через пару минут заходит Дьявол. Сказать, что он ещё сильнее извергает пламя, будет слабое преуменьшение — я готова тащить огнетушитель. Мой огонь — это танец языков пламени, которые дразнят и кусают. Его — наводнение лавы, которое накрывает тебя; не плед, а поток из бездны, как ядовитый туман, сжигающий дотла и стирающий всё живое с лица земли. Чем бы ни было вызвано это состояние, Дьявол сейчас на такой точке, какой я никогда не видела.

Он садится возле Майкла. Тот до сих пор тычет в экран, поэтому я отключаю телефон и обеспокоенно наклоняюсь.

— Что за крики, Крис?

— Одной бестолковой хотел преподать урок, — огрызается он, и во мне образуется кольцо пламени, затягивающее рёбра.

Проклятье. Значит, из-за него кричали.

Женский голос. Она подходила к нему. Всё складывается.

Майкл кривит губы в непонятной ухмылке. Их поведение меня впервые за всё наше знакомство напрягает. Я никогда не смотрела на них как на людей, опасных для девушек.

— Господи, только не говори, что хотел изнасиловать Грейс! — вспыхиваю я, готовая устроить тихую забастовку, чтобы никто, кроме нас, не услышал.

Дьявол неимоверно холоден. Клянусь, он как айсберг. В горле образуется ком паники. Я не понимаю, почему он трогает Грейс, почему относится к ней иначе, чем к остальным.

— Крис, ну зачем? Я же просила тебя! — Я обиженно поднимаюсь с места, преодолевая ладонь Майкла, что до боли давит мне на бедро.

Студенты оборачиваются, преподаватель косится. Форест смотрит на них с предупреждающим видом; лекция продолжается, а мне достаётся ещё более густой, смолистый взгляд, приказывающий подчиниться.

— Села, — цедит он, видя, как Майкл безучастно давит мне на бедро.

Я едва не давлюсь от удивления. Таким я его никогда не видела, а вот Майклу, похоже, посчастливилось. И я впервые сталкиваюсь с тем, что Кристофер обращается со мной как с сотрудницей.

— Кэтлин, блядь, я сказал: села на место! — Его голос рвётся, и ручка, которую он иногда носит с собой для заметок, глухо звучит по столу.

Я многое знаю о Кристофере как о друге, но мало — как о боссе. Теперь начинаю понимать, почему его все избегают, несмотря на то что его бизнес скорее похож на благотворительность, чем на что-то вредоносное.

Я раздражённо падаю на место, скрещивая руки на груди. Ладонь Майкла разжимается, теперь только поглаживает в качестве массажа. Это место пульсирует. Он наклоняется ко мне, закидывает руку мне на шею и дотягивается до уха.

— Принцесса, ничего такого он ей не сделает, поверь. Мы не можем спасать от наркотиков и параллельно насиловать. В этом нет логики.

Я локтем бью его в рёбра, шикая в ответ:

— Подобное вызывает у меня только отвращение. Я тоже девушка, и слышала, что вы защищаете нас. А вы только давитесь улыбками и не отрицаете. Что мне ещё думать?

Мои волосы наверняка щекочут ему лицо: он почти утыкается мне в ухо, и я борюсь, чтобы не дернуть головой в ответ. Он выдыхает.

— Я сейчас отрицаю. Ни я, ни Кристофер никогда в жизни не сделали бы такого. Ясно? Это слухи, запугивание... Мы этим пугаем, потому что это работает. Ни я не святой, ни он. Дьявол вспылил — ничего нового. В такие моменты в нём просыпается сам нечистый. Он оставит синяк, но не больше.

Майкл медленно проводит ладонью мне по бедру. Почти лениво.

— Как я.

Я перевариваю сказанное. Пульс по-прежнему высок. Мне нужно убедиться, что Грейс в порядке.

— Ты согласилась на это добровольно, Кэтлин, — добавляет он без злобы, отпуская меня. — Разделяй работу и дружбу, иначе потеряешь всё.

После лекции я оставляю парней у автомата с кофе и снэками, а сама отправляюсь искать Грейс. В коридорах её нет, и я выглядываю на улицу. Она не ушла: сидит на скамейке во дворе и разглядывает радугу в лужах. Выглядит подавленной, но мысли её остаются загадкой.

— Грейс!

Она вздрагивает, поднимает голову; в её взгляде не грусть, а ненависть. Кристофер явно перешёл черту.

— Вот ты где. Давай поговорим? — Я сажусь рядом, тяжело дыша.

Грейс морщится так, будто это я столкнула её в объятия Дьявола.

— Мне не о чём говорить. Хочешь его оправдать? Я не буду слушать. Для такого мудака, как он, есть отдельный котёл в аду.

— Мне правда очень жаль, — как могу извиняюсь за эту выходку. — Не подходи к нему. Иногда Кристофер не контролирует эмоции.

— Не подходить к нему? Серьёзно? Может, ещё и не дышать?! — вспыхивает Грейс, вскакивая на ноги. — То есть я за ним бегаю, так?

Я неохотно кусаю щёку изнутри. Ведь это она подошла первой. А Крис не раз твердил мне, что не тронет её, пока она держится подальше.

— Да пошёл он к чёрту! — Смит разворачивается и уходит в здание.

Теперь я понимаю: она вовсе не робкая. В ней — тайфун, вспыхивающий так же легко, как гнев Кристофера. В схватке им будет интересно. И больно.

Я медленно встаю со скамейки и взбалтываю лужу носком каблука. Радуга в воде мыльно расплывается, как терпение Кристофера, как татуировки Майкла на его коже. Дальше будет только сложнее. Столкновение характеров.