Перерождение Феникса

Время не стоит на месте — оно идёт, и я вынуждена торопиться. Я поставила цель выбраться из того, что делает меня обугленной плотью. Это требует много нервов, поэтому я одновременно и сражаюсь, и сопротивляюсь. Против тревоги мне помогает перестановка в доме. После ухода матери, когда я осталась одна, дом стал моим маленьким миром. Я создавала уют: ароматные свечи, порядок, плед, музыка, декор — особенно в стиле бохо или с латиноамериканскими акцентами. Я цеплялась за то, что оставалось от нашей семьи, за маленькие традиции. И если раньше это отражалось только в моей комнате, то теперь я обставляю весь дом.

Здесь больше нет строгих линий — только немного неровное, однако тёплое пространство, собранное из воспоминаний и осколков. Зато в каждой комнате чувствуется моё дыхание жизни: плетёные корзины с пледами, бижутерия, узорчатые подушки, керамические статуэтки женщин и животных, будто они пришли из разных стран. На полках стоят крошечные кактусы, толстые книги с засушенными травами вместо закладок, стеклянные банки с витаминами и маслами, маленькие свечи с запахом амбры и сандала.

На стенах современные багровые гобелены и фотографии, распечатанные не для красоты, а чтобы не забыть. Есть и детские снимки в рамках на полках. В одной комнате — подвесной гамак между двумя окнами, в другой — кресло-мешок, утопающее в подушках. На подоконниках стоят алоэ, розмарин, суккуленты и пара авокадо, которые я пыталась прорастить просто так. Этим когда-то занималась мама.

Всё пространство словно внушает: «Ты дома. Ты цела». И пусть мебель не всегда сочетается, а ковры потёрты — здесь есть главное: забота о себе и жизнь, которую я строю по крупицам, как бы ни было трудно. Это моё начало.

Кристофер пишет мне каждый день, проверяет, отвозит в Академию, где мы тренируемся вместе. За всё это время к нам не подошёл ни один агент или доктор. Нам никто и не нужен. Постепенно я начинаю доверять Кристоферу в бою, слушаю его наставления, не сопротивляюсь, когда он поправляет мою технику, и не боюсь высказывать своё мнение. В роли тренера он, как бы это ни звучало, действительно тренер: не стремится выжать из меня максимум, не жалеет меня из-за слабости, не доказывает, что он лучше, не орёт за ошибки. Нет. Он спокоен, рассказывает теорию, отвечает на вопросы и точен в бою, изучая мой опыт, мои провалы и удары. С ним мне легко, будто я отражаю собственный огонь и тьму, которые сплетаются с его, создавая наш общий ритм. Идеальный дуэт для моего состояния. Я впервые встречаю такого, как он. Дьявол.

После тренировок я хожу на терапию. Там я нервничаю больше, но постепенно выхожу из той оболочки, в которую сама себя заперла, пока превращалась в пепел.

— Мама… она не плохая. Просто… выбрала себя, — рассуждаю я, отпивая яблочный сок. — Я осталась в доме, в своей комнате, в прошлой жизни, а она улетела искать новую. Новую работу, новый город, новых людей, новые отношения.

— Ты говорила ей, что чувствуешь обиду?

Я качаю головой и снова погружаюсь в те дни.

— Не совсем. Но она говорила, что я справлюсь. Что я сильная. Что она не исчезает, а временно уезжает.

Хоук протягивает салфетку, так как мои глаза слезятся, а ногти уже царапают ладони.

— Потом стали реже звонки, — шмыгаю носом я. — Реже письма. Всё стало… тише. Я не злюсь. Это не ненависть. Наверное, маленькая обида, потому что её место рядом пустует. Она нужна мне.

— Твоя мама не враг и не зло. Но именно она стала причиной второй большой утраты — эмоциональной близости и опоры. Внутри тебя есть боль от того, что тебя не выбрали. Не пойми меня неправильно, Кэтлин, но даже с адекватными родителями ребёнок может вырасти с глубоким чувством брошенности, если его внутренние потребности не были услышаны.

Мы обсуждаем это, и, конечно, главный совет: рассказать маме о своих чувствах. Когда-нибудь мне придётся. Я скучаю.

На следующий сеанс я прихожу уже после того, как мы с Кристофером отрабатывали техники с ножом. Он хотел показать мне нечто новое, и моё тело больше не дрожит, так что мои замахи были твёрды. Я сижу в кабинете Люсины.

— Эта пустота распирала тебя изнутри. А потом появился Лиам, точнее, ты прижалась к нему, пытаясь убедить себя, что это чувства, — мягко направляет она. — Но на самом деле это зависимость, замаскированная под любовь. Он стал символом безопасности, принятия, «дома», то есть твоей эмоциональной привязкой. Физическая близость, общие тайны, наркотики, сигареты — всё это создало иллюзию близости, где зависимость от ощущений перепуталась с настоящей любовью.

На третьей встрече Хоук снова напоминает:

— Проекция и идеализация, Кэтлин. Ты проецировала на Лиама ожидания, которые он не мог оправдать. Он стал тем, кто должен был тебя любить, спасти, держать за руку. — Она снимает очки, поджимая губы. — Знаешь, тут дело не в его чувствах. Подумай об этом дома, выпиши свои мысли. Ты не любила его как реального человека. Ты любила образ, смысл жизни, особенно на фоне проблем с родителями и развода.

После этого я рыдаю в своей спальне. Пишу в тетрадь чёрной ручкой, а слёзы мешают видеть строчки. В итоге я звоню Кристоферу. Он не берёт. Я не теряюсь, зная, что он усердно работает, поэтому звоню Майклу.

Впервые за всё это время.

Майкл приезжает быстро. Ничего не спрашивает. Возможно, догадывается, из-за чего я переживаю, ведь он близок с Кристофером. Они передают информацию в ту же секунду. Джонс подгоняет меня собраться, проводит к своей машине, и мы уезжаем.

Пока я судорожно дышу у открытого окна, прогоняя мрак, Майкл звонит Кристоферу — тот отвечает сразу. У них или приватная линия, или вторые номера.

Я не различаю их разговора, только отмечаю, что мы не тормозим, продолжаем ехать и останавливаемся лишь на заправке. Майкл покупает мне яблочный сок и какие-то непонятные конфеты, пробормотав: «Чтобы отвлечь мозг». Мы не ведём диалог, а когда на его телефон поступает сообщение, снова уезжаем в город. Видимо, Майкл тянул время и ждал, когда Крис освободится.

В доме у Кристофера я, наконец, успокаиваюсь, прижавшись к подушкам. Жую кислые конфетки, пью сок. Слёзы высохли, осознание реальности побеждает. Слова Хоук выстраиваются в логичную цепочку. А Крис, как всегда, не преукрашивает — он убеждает.

— Ты не влюбилась в него, Кэтлин. Ты влюбилась в возможность быть нужной. Хоук права. Ты чувствовала пустоту, и он тоже. Два кусочка от разных пазлов. Склеить можно, но получится кривая, разваливающаяся картина.

— Он же был со мной, когда я падала, — сипло отвечаю я, вцепившись в его предплечье.

— Потому что сам падал. Ты не спасла его, он не спас тебя. Вы тонули вместе, — жёстко, но без злобы цедит Крис, глядя в стену и позволяя мне держаться за него. — Я сам не знаю, что такое любовь, но это точно не обоюдное согласие сдохнуть от химии.

Он не унижает Лиама, а даёт понять: это не была судьба, скорее — отражение. Кристофер против иллюзий, а не против моих чувств.

— На тот момент это так не ощущалось.

— Будем справедливы: Брук заполнил твою пустоту. Но не устранил её. Сейчас ты боишься, что без него ты — никто. Но это ложь. Он не рядом, а ты всё ещё жива. Значит, ты — больше, чем думала. — Форест по-дружески обнимает меня за плечи, сжимает их. — Чёрт, Кэтлин, за эти десять дней я ожидал, что ты будешь ходячим трупом, а ты, между прочим, теперь владеешь ножами.

Эти слова помогают мне дышать, концентрироваться на том, что я не стою на месте, что я не безнадёжна.

На следующей тренировке мы с Кристофером стреляем. Грохот оглушает, мышцы забиваются кровью. Крис вдруг советует мне хорошенько выпустить пар. Ничего не объясняет, но словно предупреждает.

После стрельбы у меня по расписанию терапия. Моё тело немного истощено, и я открыта для Люсины.

— Ты не могла спасти его, потому что Лиам не хотел быть спасён, — настаивает она. — А ты сама? Ты хотела жить?

— Не всегда, — опускаю взгляд. — После выпускного… нет.

— Ты хочешь освободиться от Лиама или сохранить то, что осталось, даже если это боль?

Я почти не дышу. Вопрос разрывает на части. Мозг кричит, что надо довериться этим людям, отсечь от себя то, что обожгло. А сердце скулит: «Передано. Жалко».

— Не знаю… Но я хочу понять, кем была до него и кем могу стать после.

— Мы не будем вырывать его из памяти. Ты научишься помнить: без боли, без зависимости, без вины.

— Я устала жить в этом. Каждую чёртову секунду.

— Тогда мы справимся. Вместе. — Хоук делает пометку и задаёт следующий вопрос: — В чём ты винишь себя?

— Если бы я запретила… Если бы согласилась… Если бы осталась трезвой…

— Ты не могла спасти того, кто не хотел спасения. Это была не твоя битва. Ты только участвовала в ней.

Выйдя от психолога, я вижу, что меня ждёт Майкл, не Крис. Он напряжён гораздо сильнее, чем я его помню. Единственное, что не изменилось, — его задумчивость и это стоическое выражение лица, как перед боем. Почему он выглядит как один из этих агентов?

К чёрту. Не могу фокусироваться на нём сейчас. Я слишком зациклена на эмоциях, фразах, что остались после Хоук: «Лиам не умер из-за меня. Он умер из-за своего решения. Я была рядом, но не вместо него».

Мы добираемся до заправки. Майкл обыденно приносит мне хот-дог с бутылкой чая. Нас встречает закат, лёгкая прохлада, запах бензина. Он выруливает ближе к трассе, но мы не уезжаем — паркуемся у бордюра.

— Почему ты всегда останавливаешься? Только чтобы заправить машину? — нарушаю тишину я.

Немного скучаю по его веселью, непринуждённости. Мы с Майклом не так часто проводили время, только в те дни, когда меня откачивали, но тогда я едва соображала. В те моменты его болтовня отвлекала меня. Теперь же он постоянно задумчив.

Майкл не ест. Его локоть упирается в раму окна, палец потирает верхнюю губу, вторая ладонь крепко сжимает руль.

— Привычка останавливаться, когда возвращаюсь с Академии, — без энтузиазма отмахивается он.

Не успеваю ни уточнить, ни откусить булочку, как он поворачивается ко мне, берёт за подбородок и голосом, в котором звучит больше заботы, чем приказа, твердит:

— Сейчас ты должна выслушать меня. И очень, очень хорошо обдумать, прежде чем реагировать. Постарайся дышать и вспоминать всё, что ты уже уяснила.

Я не двигаюсь, прикованная к его взгляду — металлическому, но ясному, как лазурное небо. Он не шутит. И произносит всё так, что я даже не успеваю испугаться, только пробормотать:

— Майкл, что ты уже задум...

— Что ты почувствовала в ночь выпускного, когда Лиам был без сознания?

Я слышала этот вопрос не раз и больше не воспринимаю его как триггер. Мне обещали информацию о нём, и я жду.

— Э… Майкл, мне хватает терапии и пересказов Кристоферу.

— Кэтлин, пожалуйста. Скажи мне, что именно ты чувствовала, когда он потерял сознание. — Он отпускает мой подбородок и сжимает мои плечи, будто боится, что я выскочу из машины. — Я о физических симптомах. Пульс. Дыхание.

Меня швыряет в прошлое. Эти ощущения словно ковыряют под нитями нервной системы. Холод. Безысходность. Пустота.

— Я… — голос срывается. — Я не нащупала пульс.

Майкл медленно кивает, одобрительно, так что у меня дрожат губы, а глаза наполняются слезами.

— Нет… Майкл…

— Именно, принцесса, — подкрепляет он, поглаживая мои вздрагивающие плечи. — Это была не галлюцинация и не краткая остановка сердца. Передозировка. Скорая ехала не спасать, а забрать и засвидетельствовать смерть.

Из моего горла вырывается всхлип. Я размахиваю головой, волосами, почти впадая в истерику. Он сжимает мои щёки; его большие пальцы мягко, но прочно удерживают моё лицо.

— Принцесса, вдох. Давай же, реагируй, исходя из того, что уже уяснила и закрепила. Мы не застреваем в прошлом, хорошо?

Остановить горечь и жар в груди почти невозможно, но я хватаюсь за его запястья и дышу в такт с ним. Моя грудная клетка невообразимо вздымается, пульс бьёт голову. Слова о смерти Лиама путаются с воспоминаниями о каждой терапии.

Крис был прав — теперь это война с самой собой.

— Но… я-я… Вы не-е говори-или т-так д-долго, — скулю я, слёзы стекают к подбородку.

Майкл наклоняется вперёд, заслоняя собой пространство, будто фокусируя моё внимание только на себе. Его пальцы зарываются в моих волосах на затылке, затем поднимаются выше.

— Кэтлин, ты едва справляешься сейчас, а тогда ты бы полностью рухнула. Подумай своей милой головушкой и не злись на нас, — приговаривает он своей воркующей манерой.

Он крепче прижимает меня, я инстинктивно отстраняюсь, но его тело и запах становятся опорой, помогают остаться в сознании. И... в его словах есть смысл.

Очередной рывок рыданий сотрясает меня, и я позволяю себе прожить это: пропустить панику через себя, ослабить напряжённые мышцы, а потом — думать уже из той точки, в которую я пришла.

«Он не умер из-за меня. Он умер из-за своего решения. Я была рядом, но не вместо него».

Парни правы. Я бы не выдержала тогда. Зато сейчас, когда каждый день мне приходилось слышать от других, что он буквально ушёл — хотя в тот момент я не понимала этого — я могу защитить себя.

Хотя всё ещё не до конца.

— Отвези меня к Кристоферу, — прошу я, окутанная пламенем.

— Хорошо, Кэтлин. Только не зацикливайся на этом, — шепчет он, легко массируя мне кожу головы там, где проходят сосуды.

Я приезжаю к Кристоферу и к этому моменту почти ничего не помню. Только отрывки: как выбегаю из машины, оставив еду в салоне; как он уже ждёт меня во дворе, курит сигарету, откидывает её в сторону и сразу обнимает. Где-то на фоне слышны жесты, которыми он переговаривается с Майклом, строгий, но знакомый голос. Звук шин. Мои всхлипы. Темнота.

С той ночи я не смыкаю глаз: не пью, не ем. Прокручиваю произошедшее, впадая в апатию или выбирая реальность. Майкл дал совет думать о том, что я уяснила, поэтому я вслух проговариваю слова Кристофера, Майкла, Люсины; пишу в заметках, чтобы до меня дошло любыми способами. Это борьба с собой.

Тревога уменьшается, наступает очередная попытка принятия. Затем решение: не позволю себе провалиться на то дно, от которого убежала.

В один из дней меня заверяют, что похорон ещё не было, и от меня больше ничего не скроют. А я обещаю держаться.

Дальше, вопреки панике и дрожащему сердцу, при любом подходящем случае я слушаю, как Крис раз за разом повторяет: жизнь не такая уж радужная, но для тебя она ещё не окончена, и ты можешь разукрашивать её сама. Он повторяет без попыток утешить. Без фальши. И всё чаще переключается на свои истории, как в самом начале.

Так, шаг за шагом, мы приходим к...

— Справедливости здесь нет. И добро со злом — не враги, а инструменты. Есть те, кто умеют просчитывать, и те, кто надеется на «вдруг повезёт». Я не собирался никого брать, посвящать в свой мир или воспитывать. Тем более тебя. Но у тебя есть реакция, воля и та боль, которую можно направить в правильное русло. Так что вот выбор: либо ты снова падаешь — в саморазрушение, в плач по мертвецу — либо держишься за меня. Только будь готова вырвать из себя наивность, потому что мне не нужна фигура на чужой доске, чтобы меня шантажировали этим.

— Ты пережила то, что других превращает в прах. Я видел, как ты сжимаешь волосы, когда больно, как молчишь, когда проще кричать. Это и есть сила. Сила — слушать, уметь признавать поражение и выстраивать себя заново. Теперь ты можешь стать той, кем захочешь. Потому что ты уже выбралась из той, хоть и незначительной, зависимости по химии. Значит, сможешь ещё раз. Только на этот раз по моим правилам.

— Это не путь святых. Это не про «бороться за справедливость». Я поступаю так, как считаю нужным. Жажду восстанавливать равновесие там, где оно нарушено. Там, где меня это касается. Я не герой. И не бог. Но я убираю ублюдков, мешающих мне и моим людям. Систему не изменить, зато можно внедрять туда свои правила, как вирус, — так бы выразился Шон, мой Хакер. Этим я обеспечиваю защиту. Побеждаю. Живу.

— Если я позволю тебе остаться у меня и крепнуть с каждым днём, то ты будешь нужна мне не как украшение. Ясно? — Крис тычет пальцем мне в район сердца. — Ты — одна из немногих, кто может выдержать мою правду. Так что вот твои козыри: бери ответственность, если надумаешь ползти дальше.

***

Почти конец лета. С той ночи, как я узнала правду о Лиаме, я глушила боль тренировками. Только ими. С Майклом или Кристофером — не так важно. Хотя, конечно, они были разными.

Майкл не позволял мне переходить к следующему упражнению, пока я не отточу то, что хромает. Всё строго, по дисциплине. Зато Кристоферу было важно другое: как я использую свой огонь в бою. Не техника, а результат.

Ножи и оружие стали моими союзниками, и за это я благодарна парням. С ними я ощущаю себя прежней Кэтлин, возвращаюсь в детство — к отцу. Появляются новые ассоциации, потому что упражнения становятся опасными. Я возвращаю свой характер, немного улучшаю его, закаляю.

С Лиамом я такой не была — забывала о своей дерзости, отдавала ему свою волю.

Я не ожидала, что справлюсь с этим так хорошо. Но когда Кристофер и Майкл тянут меня за руки в будущее, заставляют снова верить в себя, толдычат одно и то же — что Лиам был лишь «заменой», — мне остаётся одно: смириться. Даже… подтвердить. Без сожаления и вины.

Я отказалась от терапии. Люсина не возражала, не критиковала, а свободно отпустила. Сказала, что я сильная девочка, что не каждый способен так быстро осознать столько, сколько удалось мне. Некоторые идут к этому годами. Наверное, мне помогла установка Кристофера: терапия — это теория, всё зависит от тебя. И наставления отца, что навсегда в моей душе.

Я перестала сопротивляться, потому что… кто сопротивляется лучшему варианту? Сейчас я получаю удовольствия куда больше, чем в те времена: спорт, общение с Кристофером, остановки на заправках с Майклом — хотя он по-прежнему закрыт и больше не зовёт меня «принцессой». Это полезнее, чем накуренные помещения и подворотни с пьяными подростками.

С этим приходит долгожданное осознание. Не резкое. Постепенное. Пока я была слабой, восстанавливалась от зависимости — меня собирали заново, закладывали новые установки. Теперь, когда я сильнее, отрицание испаряется. Всплывают не только хорошие воспоминания, но и те, что я игнорировала.

Лиам мог играть со мной, флиртуя с другими. Игнорировать днями, хотя я надеялась быть рядом каждую секунду. Ставить меня в зависимое положение. Не выполнять обещания — например, так и не станцевал со мной на выпускном.

— Он называл меня «деткой» только когда был накурен. Обнимал и целовал — только если я принимала что-то вместе с ним, если соглашалась. Всё остальное время я будто не существовала.

Слой за слоем, я разглядываю реальность.

Это была иллюзия.