Часть 10
Майкл Джонс
— Хоук, мне нужна оценка её физических возможностей, — потираю подбородок я. — И ваш анализ.
— Могу предложить агента Джейсона Бэрроу. Ты его знаешь. Старший инструктор по тактической и физической подготовке. Бывший оперативник отдела арестов, ветеран ФБР с полевым опытом.
— Ага. Молчун, дисциплинированный, наблюдательный. Редко хвалит, но если сказал «неплохо» — это высшая оценка.
— Именно. Он участвует в отборе кандидатов, спецподготовке, работает с курсантами с нестандартными физическими или психологическими данными. По моей просьбе сможет провести неформальную оценку.
Я встаю со стула, Кэтлин повторяет мой жест. Она выглядит смятённой, немного потрёпанной. Оно и понятно — её трещины были выставлены напоказ. Глядеть правде в глаза невыносимо, но, должен признать, Кэтлин не сопротивляется. Кристофер прав: в ней есть потенциал. Он ещё не выбрал, что с ним делать, но я раскрою его. Ради Кэтлин. Крис сделал для меня то же самое, освободив меня из оков.
Мы идём по коридорам. Я засовываю руки в карманы, не выражая ничего, кроме равнодушия. Я — сын их главы. И это всё, чем являюсь здесь. Кэтлин часто оглядывается на меня через плечо, её ведёт Хоук. Я не возражаю. Доверяю этой женщине, доверяю Академии, несмотря на нюансы, которые предпочёл стереть из своей жизни.
Когда мы передаём Кэтлин агенту, они начинают с общения и лёгкого тестирования. Я остаюсь с Люсиной, перебрасываясь короткими репликами.
Бэрроу даёт ей координационные тесты: реакцию на сигнал, ловлю мяча, обход препятствий. Она не выкладывается полностью из-за ломки, хотя видно, что мышечная память никуда не делась.
Далее — тренировка в зале с боксёрской грушей. Агент оценивает удары, выносливость, злость. Бэрроу не сюсюкается с Кэтлин, для него она не «бедняжка», а потенциальная фигура с личной историей и агонией внутри. Он наблюдает больше, чем говорит. Я хорошо знаю его цель: не учить, а увидеть. Увидеть скрытые способности и реакцию на давление.
— Ещё. Выше локоть, — оттачивает её технику Бэрроу, расхаживая вокруг. — Смотри в цель. Не в пол. В цель.
Кэтлин не спорит. Она охотно занимается, с полной отдачей. Даже в платье. Ей это не мешает, нервирует, но даёт вспышки огня. Я начинаю верить, что это и есть её идеальная терапия. Кэтлин резко делает шаг, наносит удар, сбивается, снова встаёт в стойку. Бэрроу не хвалит, однако одобрительно кивает.
Я скрещиваю руки на груди, следя за каждым её шагом, каждым замахом, морганием, вздохом. Тихо спрашиваю:
— Думаешь, у неё есть шанс? Или это банальная злость, красиво упакованная в подростка?
— Это не банальная злость, — не отрывается от наблюдения Хоук. — Это утрата, вытесненная и сублимированная в действия. Это перенос. Так она чувствует, что нужна. Это даёт ей силу и направление. Сейчас каждый удар, каждый шаг, каждое усилие — не защита, а крик. Но если она научится контролировать это, будет сильнее большинства курсантов. Её отец постарался. Она умеет следовать правилам, при этом себя в обиду не даст. Ей нужно напомнить, кто она.
Я вздыхаю.
— А если не научится?
— Тогда перегорит. Или ударит не туда, не в того, не вовремя. Сама станет оружием. У таких, как она, два пути: сублимация или самоуничтожение.
Кэтлин продолжает тест. Бэрроу и Хоук переходят к ролевой тренировке: проверяют, как Кэтлин ведёт себя в смоделированной сцене нападения. Показывают ей пару приёмов, просят повторить, через десять минут снова проверяют.
Она хорошо перенимает технику — это признак обучаемости и координации. Ей неловко, но она проходит тест с желанием — это уже сигнал.
Хоук молча записывает результаты в планшет. Я не отрываюсь от Кэтлин. Она излучает искры. Теперь это не метафора. Они действительно есть.
— Удары не точны. Гнев — её топливо. Если научится им управлять, а не захлёбываться, у неё всё получится, — комментирую я. — Координация неплохая. Запоминает движения, пусть и не с первого раза, но достаточно быстро. Защита проваливается, когда теряет уверенность. Ей нужен контроль. Нужен стержень. Вера в себя.
— Потенциал? — хмыкает Хоук, не поднимая глаз и ставя точку в графе. — Есть. Нужен тот, кто научит её границам. И уважать их. В том числе — свои.
Время поджимает, а сообщение от Кристофера обжигает через экран. Строчки видны мне и Хоук, мы, как по команде, переглядываемся. Она знает меня слишком хорошо.
— Мы... не сказали ей. Про Лиама. Что он умер вечером выпускного. Она чувствовала, как его дыхание остановилось, только, скорее всего, не поверила. До сих пор спрашивает о нём, а мы оттягиваем момент.
— Щадите её?
— Нет. Мы с Кристофером обсуждали правильную подачу, момент и… не знаем, как сказать это, не сломав то, что она уже еле склеивает.
— Тогда не говорите как агенты. И не как воспитатели. — Хоук не настаивает на «нормальной» терапии. Она знает, что Кэтлин ещё не на точке принятия. — Скажите как те, кто рядом. Не обвиняйте. Не загоняйте в угол. Дайте понять, что он не вернётся. Не потому, что она его не спасла, а потому, что он не спас себя. Дайте понять, что он был грузом. Что он сделал свой выбор. А ей нужно выбрать себя. Это не про смерть. Это про разрыв связи с тем, кто был ещё жив.
— Думаете, она выдержит?
— Нет. Не сразу. Но научится. Вы, парни, знаете, как действовать. Медленно. Внедряйте правду, вытесняйте иллюзию. Меняйте боль на мотивацию.
Внутри зала Бэрроу даёт Кэтлин передышку. Она тяжело дышит, вытирает пот со лба. Не отступает. Её кулаки сжаты. Ноги подкашиваются.
— Сначала она убьёт себя вопросами. Потом перестанет ждать ответов. И вот тогда она выживет.
Кэтлин Моррисон
Я принимаю душ прямо там, хотя почти не вспотела — внутри работал кондиционер, а тестирования были не самые сложные. Моё состояние не улучшилось, только появилось ощущение бодрости вследствие адреналина. В раздевалке никого нет. Майкл ждёт меня в коридоре, сторожит.
Когда мы покидаем Академию, жара уже начинает спадать. Седьмой час вечера. По дороге мы заезжаем на заправку. Длинные тени от пальм ложатся на асфальт, который всё ещё хранит тепло дня. Машины подъезжают одна за другой. Воздух наполнен запахом бензина и разогретой резины. Кто-то в шортах торопится уехать, у кого-то из приоткрытого окна играет радио, а кто-то пьёт кофе, наслаждаясь закатом и первыми сумерками.
Джонс идёт оплачивать топливо. Когда он возвращается, то молча передаёт мне хот-дог: горячая сосиска в мягкой продолговатой булочке с кетчупом, горчицей, луком, маринованными огурцами и, возможно, сыром. Вторая булочка у него — уже надкушенная. Я только открываю рот, как в другую мою ладонь он вкладывает бутылку яблочного чая Snapple.
В груди становится щекотно, почти как ностальгия. Не по школьным временам. Отец.
— Он... большой, — теряюсь я, глядя на хот-дог.
Майкл вскидывает на меня взгляд — невинный, задумчивый, будто он не здесь. Достаёт из прозрачного пакета свою Coca-Cola, берёт мой хот-дог, разламывает пополам прямо в пакете и возвращает мне. Потом передаёт салфетку. Без слов.
Оперативно...
Мы снова в пути. Он ведёт одной рукой, другой ест. Я поглядываю на него, сама откусываю понемногу и облизываю губы от горчицы. Он такой... уравновешенный. Не знаю, что мне больше нравится: когда он улыбается или когда уходит в себя. Я слежу за ним, и когда Майкл пытается открыть банку одной рукой, я тут же помогаю. Он кивает. На этом всё.
Меня привозят к Кристоферу. Я не задаю вопросов — очевидно, что меня так легко не отпустят. Хотя мне действительно хочется поговорить. В этот раз я готова слушать. За сегодня слишком многое обрушилось.
Попрощавшись с Джонсом, я плетусь в дом, по пути запивая витамины соком. Звоню в звонок. Лёгкий ветер обдувает щёки, пальцы сжимают пластиковую бутылку. Оглядываюсь. Майкл не уезжает, фары светят. Но как только открывается дверь, слышится звук шин.
— Меня привезли к тебе, — объясняю я.
Крис без слов пропускает меня внутрь. Я прохожу, падаю на тот же диван с подушками. Пью сок, наблюдая, как он набирает сообщение в телефоне, а потом садится сбоку на комфортном расстоянии.
— Вы между собой общаетесь? Типа... постоянно? — любопытствую я.
Форест отключает телефон и потягивается, закидывая руки за голову.
— И да, и нет. Я слежу за многими — мне нужно знать, что происходит. Кто-то докладывает. Что-то я узнаю сам.
— Ты знал, куда повёз меня Майкл?
Кристофер чешет затылок, сжимает волосы и выдыхает с видом человека, который давно смирился.
— С того самого момента, как он пересёк город.
Пару секунд я перевариваю разговор с психологом, решаю, что мне важно услышать неструктурированную правду, поэтому начинаю рассказывать:
— Мы были у доктора Люсины Хоук и у агента Джейсона Бэрроу.
Крис кивает, его взгляд отражает понимание. Майкл наверняка передал ему результаты проверки, так что я концентрируюсь на более важных сейчас моментах, не дающих мне покоя.
— Она говорит, что я зависима, что Лиам был моей иллюзией, что я подменяла им родителей. Что я... построена из чужих кирпичей. — Делаю глоток сока, яблоко кажется кислым. — Может, она права. В этом есть связь. Однако вывод звучит так, будто всё это — ошибка. Будто у меня никогда ничего не было. А значит, и сейчас нет.
— Не люблю, когда кто-то раздаёт ярлыки. Даже если они точные, — отзывается Крис, и это именно то, чего я ждала. — Это как разрезать человека по линиям. Удобно. Клинически. Но не по-человечески. А психика — хрупкая штука.
— Что думаешь ты? — На этот раз я выдержу лучше. — Только не начинай со слов: «мы все в дерьме», ладно?
Кристофер хмыкает, крутит телефон в пальцах.
— Я бы сказал: ты сделала ставку не на ту лошадь. Ты вложилась в него, потому что хотела поверить, что тебя можно выбрать. Ты осталась одна, и твоя психика решила, что если за него нужно бороться, значит, он достойный. Хотя недоступное — это не всегда золото. Чаще всего — пресный камень, который никому не нужен. Говоришь, Лиам «выбрал» тебя, так? — Крис смотрит мне в глаза, без давления, но с ясностью, — только он не знал, как выбирать. Он вообще не знал, чего хочет. Взял и ухватился за тебя, когда подвернулась возможность.
Я допиваю сок. Горло першит, глаза пощипывает.
— Я всё равно его люблю. Или любила. Или… не знаю. — Откашливаюсь, прижимая пальцы к губам. — За пару дней меня слишком сильно тряхнуло. Я ведь никогда не была наивной, глупой... Но когда Хоук разбирала каждый мой ответ, я так себя и почувствовала. А если начну это отрицать, то стану выглядеть ещё глупее. Я не хочу быть дурой.
— Ты не была дурой. Ты была человеком, — жёстко отсекает он. — Я знаю, как они работают. Знаю, кто такая Люсина Хоук. Вся эта система, терапия, стадии принятия — красиво, но никто не расскажет, что делать, когда просыпаешься, и тебе буквально нечем дышать. Когда жжёт внутри, и не спасают ни таблетки, ни молитвы, ни мать их психологи.
— Ты не веришь в терапию?
— Я был там. Поэтому верю, что помогает не терапия, а выбор. Когда ты решаешь: или сдохнуть, или вылезти. Всё остальное — сопровождение. Кто-то ползёт по собственным граблям, кто-то по схеме. Только вот ползти всё равно тебе. И сколько бы ни говорили специалисты, это ни хрена не значит, пока ты не захочешь помочь себе. У них нет волшебной палочки. Только теория и обходные пути.
— А ты полз? — приободряюсь его речью.
— Почти. Я прослушал курс, остался при своём. Где-то научился управлять гневом. Хотя, если честно, он у меня не беспочвенный, и я не считаю это опасным. Каждый, кто посягает на меня или на то, что я считаю своим, должен быть готов заплатить. А потом, да, я начал ползти сам. Не по их схемам. По-своему. Как учил отец. Как подсказывает нутро.
Я уясняю одно: Кристофер уважает суть психоанализа, но не верит в систему как панацею. Он верит в выбор и действия.
Потираю влажные ладони, на лбу испарина. Похоже, ломка возвращается. Это то самое время суток, когда мы чаще всего встречались с Лиамом и дурачились.
— Кэтлин, у тебя будет свой путь. Но ты должна перестать ждать, что кто-то возьмёт тебя за руку и доведёт.
— Даже ты?
— Особенно я, — серьёзно подчёркивает он. — Несмотря на мою приобретённую эгоистичность и желание оставить тебя без выбора, я по-прежнему не беру ответственность за решения других. Это не то, чему я учу.
Форест не соперничает с умениями Хоук. Он не спасает, а отрезвляет. Считает, что терапия помогает, однако не заменяет личный выбор.
— Люсина... — медлю я, сжимая стекло бутылки. — Предложила мне терапию. Если я захочу это преодолеть.
— Решение за тобой, — повторяет он.
— Ты не осудишь? Или что-то в этом роде? — уязвимо шепчу я.
Кристофер вскидывает брови, будто его это немного завлекает и одновременно задевает.
— Кошечка, боюсь, Дьявол не осуждает. Он поощряет то, что ты сама рыскаешь свой путь, натыкаясь на тьму и сталкиваясь с последствиями.
— Жутко, — комментирую я. — Так ты в самом деле зовёшь себя Дьяволом?
— Скорее, меня так кличут. А я не отрицаю. — Кареглазый что-то читает в телефоне, брови сведены. Я вижу только образ переписки. — Тренировки будут в Академии. Ты можешь одновременно ходить на терапию.
Крис потирает подбородок, словно обдумывает, и в этом он похож на Майкла. Эти дни они только и делают, что думают. Затем Кристофер нажимает на иконку с голосовым сообщением и говорит:
— Сначала тренировки и терапия. Будешь отвозить её, когда у меня будет не получаться. В эти промежутки подберём момент.
— Так Майкл больше не будет меня возить? Точнее, не только он?
— Хочешь Майкла? — невзначай спрашивает он, будто готов приставить его ко мне.
— Ну... — ёрзаю на диване и дёргаю локон волос. — Я больше тебе доверяю, но с ним тоже оказывается неплохо. Не хочу, чтобы ты его отстранил из-за меня. То есть... не хочу, чтобы Майкл думал, что он был навязчив.
— Почему ты решила, что он обиделся? — Судя по сдерживаемой улыбке, Крис находит это забавным.
— Утром он был живой, энергичный. А когда мы прибыли в Академию и после неё, он стал... почти как ты. Даже более бесстрастным. Сильный контраст, и я боюсь, что задела его.
Форест качает головой, уже не улыбаясь, а с глубоким пониманием испепеляя бутылку виски на столе.
— Вряд ли ты заденешь его так, как это сделал близкий человек. Я не стану раскрывать тебе его личность — это его секреты, а он мне брат. Вот что скажу: всё, что ты видела, — это один человек. Не пугайся. Майкл до сих пор учится уживаться с тем, кто он есть, и с тем, кем его сделали.
— Почему он не попросит помощи у Хоук?
Его углы губ печально изгибаются, и я робко улыбаюсь вместе с ним.
— Я уже говорил: не все секреты можно доверить психологам. Особенно тем, кто подчиняется твоему отцу. К тому же, каждый сам проходит путь. Душу лечат не только доктора. Чаще всего — вовсе не они.
Я кусаю губу, включаю телефон. Несколько сообщений от отца. Одно от мамы. Мне нужно выздороветь и ответить им. Это то, что я хочу.
— Могу я уехать домой?
— Ты можешь остаться ночевать у меня.
— Хочу... к себе. В свою комнату.
Он набирает водителя и приказывает отвезти меня туда, где я начну проживать свою боль, где разрешу себе сгореть до крупиц, а завтра соберу себя заново.