Часть 8
Зажавшись среди подушек, я нервно дёргаю ногой и продолжаю царапать ногтями колени. Кристофер разворачивается ко мне, его мрачные зрачки будто сканируют моё нутро; тёмные волосы заострены в свете луны, а чернильные татуировки контуром вычерчены на обеих руках и шее, создавая впечатление его превосходства — особенно дьявольского. Чёрная футболка подчёркивает линии мужских мышц, как и штаны с кожаным ремнём. Он наливает себе виски, садится рядом, но держит дистанцию. Его локти упираются в бёдра, губы касаются стакана. Моё сердце стучит быстрее, глаза бегают по комнате, напряжение растёт.
— Кэтлин, — тихо зовёт он. — Поговорим о том, что произошло?
В горле жжёт. Мысли путаются — что-то между паникой, агонией и слезливостью. Я понимаю, что Лиам в тяжёлом состоянии, но мозг отказывается верить. Осознаю, что пару часов назад меня промывали от наркотиков, но это будто происходило не со мной.
— Я... — открываю рот, тут же качаю головой и вдавливаюсь в спинку дивана, подавляя слёзы, которые уже увлажняют ресницы.
— Кэтлин, я здесь, чтобы помочь. Позволишь? — его голос тоже хрипнет, и я поворачиваю голову к нему.
Странно слышать надлом у того, кого я считала непробиваемым всё то время. Его вид обманчив, несмотря на прямолинейный вызов, предупреждение.
— Поставлю вопрос иначе: если ты мне доверишься, мы сможем поговорить? Будешь честна со мной? — тяжёлый карий взгляд встречается с моим уставшим, и что-то внутри шевелится.
Не могу объяснить, что именно он вызывает во мне. Снова тушит огонь, как в ту ночь. В нём нет паники — только стойкая уверенность, заставляющая думать, что он вытащит тебя на берег. Вместе с этим, с ним не отшутишься.
Я ёрзаю, обнимаю подушку, ища частичку родного, потому что дома я обожаю создавать уют, находя безопасность в деталях.
У меня нет других вариантов, кроме как позволить ему вытолкнуть меня из пламени. Иначе я не выживу. Я знаю, что это такое, потому что всю мою жизнь папа был моей опорой, повторяя: «Жизнь полна взлётов и падений. Всегда нужен тот, кто поднимет тебя, чтобы ты продолжила путь. Отказаться — значит сдаться».
— Постараюсь, — шмыгаю носом я, вытирая слёзы с щёк.
Его кадык дёргается, он залпом выпивает виски и потирает лоб. Вены на предплечьях чересчур выпирают.
— Проклятье. — Он снова ловит мой взгляд, и в нём столько серьёзности, что я невольно превращаюсь в ребёнка. — Тогда вот что: я поделюсь с тобой чертовски важной и личной информацией. О ней знает только Майкл, мой напарник. Это объяснит, почему мы так одержимы тобой. Взамен мне нужно только одно: откровение с твоей стороны. Сделка?
Кристофер протягивает руку. Я медленно вкладываю в неё свою ладонь и сжимаю.
— Сделка.
Следующие полчаса я слушаю объяснение, стараюсь вникнуть в его отношения с Эмили. Где-то теряю нить, прошу повторить, и он спокойно разъясняет. Несмотря на стоицизм, скулы у него часто сжимаются почти до хруста, как и кулаки. Тон поднимается. Это заставляет меня трудно сглатывать, сдерживать слёзы, потому что я понимаю: мне придётся делиться похожим — наши истории близки.
К концу у меня не остаётся причин не верить ему, не видеть, что это его сломало, а значит, он не лжёт. Та девочка изменила его путь.
— Эмили гонялась за сверстниками, за отношениями, за чувством нужности... и получила это, — Крис потирает подбородок, глядя на пустой стакан, переливающийся лунным светом и пятнами виски. — Только вместе с этим ей досталась зависимость. Я не доглядел. Не смог перебороть себя и запретить ей. Не хотел давить. Думал, что мои слова помогут, что она сама одумается. Но оказалось, не каждый способен выстоять против искушения. Особенно когда оно даёт временную эйфорию.
— Так у неё был парень? — бормочу я, кусая губы от тревоги.
— Вроде как был, — равнодушно разводит руками. Хотя его пальцы сжимаются, словно он хочет разбить костяшки. — Он же её и подсадил. Был наркоманом. В итоге Эмили получила передозировку. Она умерла.
Я заправляю волосы за уши. Вены горят, будто по ним пускают лаву. Ногти уже целенаправленно царапают шею, ключицы, затылок.
Бесит. Раздражает. Душит. Комната кружится, закручивается в спираль, стенки желудка сокращаются до тошноты и...
Переборов распирающую пустоту в груди, я откашливаюсь. Каждый нерв вздрагивает.
— Выходит, это та причина, по которой вы, ребята, разыскиваете таких, как я?
Крис кивает. Залпом выпивает остатки виски. Тянется к сигаретам, но, проследив за моим взглядом, передумывает и возвращает локти на бёдра.
— Да. Хотя ты первая, кого мы словили с наркотиками и болью утраты. Именно поэтому ты у нас. Буду честен: я понятия не имею, куда тебя девать, но отпустить тебя сейчас будет ошибкой.
— Это говорит в тебе травма из-за Эмили? — шепчу я, глядя на него широко распахнутыми глазами.
Парень задумывается, а когда понимает, о чём я, нехотя кивает. Он не отпустит меня, как Эмили, не даст мне выбора.
— А теперь я попрошу тебя быть со мной честной. Я поделился с тобой своей... болью, — почти выдавливает это. — Опасно говорить о слабостях чужим, но иногда это спасает. Травмы сближают. Проверим теорию?
Сквозь головокружение, сбитый ритм сердца и гипервентиляцию я открываю рот… Сразу закрываю.
— Не спеши, — помогает он, делая глоток виски.
Встаёт, уходит на кухню. Слышен звук кипящей воды, звон ложки и его вопрос:
— Начнём с простого. Почему ты начала употреблять? Цель? Мотив? Причина?
Я скидываю обувь, сажусь по-турецки, прижимаю подушку к губам и дышу в неё. Инстинктивно пытаюсь наладить дыхание, чтобы не задыхаться, как загнанный мотылёк, бьющийся о стенки собственного мозга.
— Я влюбилась в Лиама лет в двенадцать. Бегала за ним, наблюдала, узнавала. А когда у него появились первые зависимости, я...
Сжимаюсь в чувстве вины. Я поступила как Эмили. После рассказа Кристофера, даже в опустошённом состоянии, я где-то начинаю понимать, что действовала глупо.
Кристофер возвращается, садится на то же место и протягивает мне кружку с чаем.
— Виски предложить не могу. Начни ассоциировать янтарный цвет с чаем, — сказано серьёзно, но звучит почти как шутка. — Плюс тебе нужна жидкость.
Я беру чай, однако тепло кружки не согревает мою остывшую душу. Руки дрожат, и я ставлю кружку на столик.
— Всё в порядке. Я не... В общем, у меня нет зависимости к алкоголю или чему-то такому. Хотя, откровенно, я была бы не прочь чем-то себя успокоить.
— Продолжай. У Лиама появились первые зависимости: алкоголь, сигареты, травка? Верно?
— Э-э… да, да… — с замедленной реакцией киваю и накручиваю прядь на палец. — Всё это было. Я разделяла его увлечения.
— Была цель понравиться, — подсказывает он.
Я киваю.
— Следующий вопрос: ты этого хотела? Всех этих веществ? Тебе это нужно было? Я имею в виду, если бы Лиама не было, ты бы употребляла это?
Нервозность нарастает; подсознательно я осознаю: это упрёк. В Лиама.
— Э… нет...
— А если бы Лиам употреблял, но запрещал тебе это делать с ним, не одобрял это?
Я сильнее скручиваю прядь волос, слёзы затмевают зрение. Бёдра подрагивают, будто ищут, куда себя деть.
— Нет, — мой шёпот отражается от стен и отзывается эхом в ушах.
— Хорошо, Кэтлин, — Крис подаёт мне кружку чая. — Сделай глоток. А потом продолжай. Мы выяснили, что ты не хотела этого. Тогда как ты мирилась с тем, что происходило?
Я делаю глоток. Горячая вода обжигает нёбо и горло, и это приносит странное облегчение: боль отвлекает. Заметив мои расширенные зрачки, он тут же отбирает кружку и подаёт салфетки.
— Я... т... травку курила пару раз. Только в его присутствии. Только когда действительно хотела завладеть его вниманием. Сигареты курила чаще, чтобы отмахиваться от наркотиков. Это работало. Лиам принимал это. А энергетики пила, когда хотела дотянуть с ним до рассвета или заката. Он держался на наркотиках, а я — на нём. Ничего из этого я не смешивала одновременно.
Кристофер едва заметно выдыхает, потирая рот ладонью, будто ему становится легче. Он проверяет температуру кружки, разглядывает пар и снова протягивает её мне.
— Умница, Кэтлин. Ты защищала себя как могла.
Ещё одна похвала даёт мне крошечный стимул. Может, я всё-таки смогу выкарабкаться. Сейчас мне кажется, что я горю в аду, до самых костей. Сижу на раскалённых углях, опаляя каждый дюйм кожи, а в голове — бесконечный хор голосов: где Лиам? Ты предательница. Ты потеряла своего человека. Ты — ничто. Ты наивная. Ты загубила себя и его.
Слёзы текут по щекам. Я всхлипываю, прижимаю ладонь к груди, задыхаюсь, пока Кристофер не начинает дышать вместе со мной, вынуждая меня следовать за ним.
Как только паника немного отступает, я сипло продолжаю:
— Мы начали встречаться за полгода до выпускного. И он выбрал меня! Он… выбрал... — скулю я, закрывая лицо, пальцами вжимаясь в кожу. Его ладонь касается моего плеча: робко, почти неощутимо. — Я стала употреблять. Это не казалось плохим, не было противным, хотя первое время невесомость давила на нервную систему. Но чувства усиливались, когда он успокаивал меня, обнимал, поддерживал. Рядом с ним всё было как в сказке. Я отдала ему себя, — вскидываю голову к потолку. Там — наши дни. Разноцветные, болезненно живые. — Я... я, блин, всегда жила в любви! А потом она начала рушиться! Сначала родители развелись… разошлись… отец нашёл новую женщину, а мать уехала. Взяла и уехала искать счастье. Бросила меня. И тогда я полностью переключилась на Лиама. Он единственный, кто остался в этот период. Это не могло быть совпадением. Я так отчаянно желала быть с ним. Я так много отдала, так многое желала сделать для него! Это не может быть зря. Я не могу так легко отпустить...
— Кэтлин, — мягко, но твёрдо перебивает парень, сжав моё плечо. — Это была ошибка. Не совпадение. Ты искала любовь. В Лиаме. — Он делает паузу, потом осторожно спрашивает: — С кем у тебя были ближе отношения — с отцом или с матерью?
— С отцом, — всхлипываю я. Слёзы уже капают на подушку.
Он не выглядит удивлённым, только подтверждает:
— Там не было «твоего». Лиам не был твоим спасением, когда разрушал тебя. Ты искала ту самую, родительскую любовь, поэтому увязалась за ним, за его тенью. Он травил себя, вместе с этим тянул тебя за собой. Теперь ты переживаешь вторую утрату, как после развода родителей. Чувство вины, брошенности — это ведь оно?
Я не могу говорить. Рыдаю. Тело сковано цепями, лёгкие и рёбра содрогаются от горьких, рваных вдохов.
— Кэтлин… — вздыхает он. Колеблется. Наверное, для него тактильность — нечто чуждое, не как у Майкла. В нём читается злость и беспокойство. — Кивни, если я прав.
Я киваю столько, что можно признать его проницательность. Или же...
— Моя история с родителями… похожа, — нехотя признаётся он, протягивая мне очередную салфетку. Потом обрывает: — Или мы заканчиваем и ложимся спать. Или...
Я качаю головой, промокая слёзы салфеткой. Сердце вот-вот остановится, и это чувство становится всё сильнее.
— Не-ет... пожа-алуйста... го-овори...
— Чёрт… — Крис подаётся ко мне, оценивая моё состояние. — Может, мне стоит позвонить Майклу?
— Про-осто… — заикаясь, я хватаю его ладони, сжимаю их в порыве паники, ломки. — Гово-ори...
Он сжимает мои руки в ответ, несмотря на мою невменяемость и содрогание, начинает рассказывать о родителях.
Ближе к рассвету у меня случается ещё две панические атаки, истерика, но Кристофер справляется со мной. Его нервная система будто соткана из железа и винтов. Некоторые моменты из рассказов о семье выветриваются из памяти, но я отлично помню, как он снова и снова переводит разговор на меня: отношения с Лиамом, мои чувства, родители...
Когда я уже забиваюсь лицом в подушку, ногти впиваются в грубую ткань, чуть ли не ломаясь, и я качаю головой, зарыдав так, что голос срывается, он откладывает воспоминания о выпускном и говорит:
— Кэтлин, мы больше не тронем эту тему сегодня, обещаю. Что мне сделать?
Я молча утыкаюсь в его плечо, и он, кажется, напрягается. Очень сильно. Минуту не двигается, а потом приобнимает, будто я неживая или могу ударить током. Но тепло его живого тела помогает мне не потеряться в этом аду, который погас, оставив только гарь и дым, вползающий в лёгкие, как яд.
Когда организм сдаётся, остаются только всхлипы. Слёзы всё реже стекают по подбородку, а его ладонь поглаживает моё предплечье. Первые лучи пробиваются в окно, освещая огромную гостиную, и солнечная пыль кружит в воздухе, насыщая меня... нет, не надеждой. Наступает ещё один день, который продолжит сжигать меня.
— Майкл сказал, что ты умеешь драться.
— У-умею, — заикаюсь я, шумно вдыхая воздух через рот.
— Расскажи об этом.
— Меня научил папа. Он показывал, как защищать себя. Мы вместе бегали по паркам, ходили в спортзалы, на турники. Так проводили время, общались, смеялись, выпускали эмоции.
Моя щека упирается в его плечо, я закрываю глаза. Слезинка падает на его костяшки, и я стираю её пальцем, понемногу успокаиваясь. Воспоминания об отце, конечно, давят — его сейчас нет рядом, чтобы поддержать, однако вместе с этим они переносят меня в уютное место, где я чувствую себя как под куполом. Мысль о том, что я могу набрать ему, и он приедет, греет сильнее, чем чай.
— Поспишь?
— Не хочу, — отзываюсь, вцепившись в него.
Кристофер молчит, потом берёт телефон и кому-то пишет. Я слышу тихое касание пальцев о стекло и на секунду замираю, боясь, что он отстранится.
Майкл Джонс
Я лежу в гостиной Дока, развалившись на диване морской звездой. Одна нога свисает на пол, рука — со спинки дивана. На мне солнечные очки, которые защищают от света, и пение птиц приятно ласкает чувствительные уши, пока это не нарушается громкими шагами.
— Проснись и пой, спящая красавица, — Кристофер хлопает меня по торсу, и я сгибаюсь, очки съезжают на макушку.
Я щурюсь от солнца, лениво переворачиваюсь на бок. На щеке и руке остались отёчные следы от подушки; голова кружится.
— Дерьмово выглядишь, — склоняется ко мне друг. Тянет пальцами мои веки, белки — всё, что он там видит.
Позади дивана скрипит дверь в подвал. Появляется Док, фыркая:
— Я отказал ему в капельницах. Пусть трезвеет, как нормальный человек.
Кристофер закатывает глаза, уходит на кухню, возвращается, присаживается на корточки. Откручивает бутылку воды и протягивает её вместе с таблетками.
— Пей. Если ты забыл, под нашей ответственностью девочка, с которой я провёл всю ночь.
— Хмм? — мямлю я, зеваю и переворачиваюсь на живот. Ни черта не соображаю. — Принцесса? Провёл с ней ночь?
— Сокол, — рявкает он.
Иисус. Я выпрямляюсь, беру воду и запиваю таблетки, потому что он мой босс, как ни крути.
Через какое-то время, когда тошнота отпускает и можно думать, я откидываюсь на спинку дивана, взмахиваю рукой, мол, говори. Форест садится на деревянный стол, скрещивает руки на груди.
— Судя по твоей физиономии, у вас не секс был, — комментирую я и получаю брызги воды из бутылки.
Вытираю капли, издаю глухой щелчок губами и замолкаю. Ладно.
— Во-первых, наркотики она стала употреблять из-за Лиама. Это не её прихоть.
— Все парни козлы, — агитирую я, вскинув указательный палец как знамя.
Снова получаю порцию воды. Футболка прилипает к мускулистому телу, и отчётливо видно, как тяжело вздымается моя грудь при каждом вдохе.
— Во-вторых, мне пришлось рассказать ей про Эмили и родителей. У неё похожая ситуация. Это был единственный способ дать ей шанс довериться мне.
На этот раз я не шучу. Тема слишком щепетильная. Каким бы весёлым куском дерьма я ни был, это — за гранью. И если честно, я впечатлён. Почёсываю затылок, смотрю на него трезво, брови ползут вверх.
— Смело, — со свистом выдаю и прочищаю горло. — Что на тебя нашло? Об этом знаю только я. Джейс и Шон слышали кусками. Так что не поверю, что ты взял и вывалил всё первой встречной. Тем более мы уже помогали таким.
— Нет, блядь, Сокол, я взял и растрепал первой встречной, — гаркает Форест и бьёт кулаком по дереву. Затем тише: — Но она не такая. Не похожа на тех, кто был.
— Тогда я весь во внимании.
— Кэтлин слишком похожа на меня. Её история, характер, темперамент. Она не глупая — у неё есть потенциал. Просто связалась не с теми, загубила себя, и на неё обрушилось всё сразу. Родители бросили в подростковом возрасте, Лиам подобрал и начал восхвалять, навязывая ложные ориентиры. Она не безрассудна, если искала способ не принимать наркотики. Но была слепа — не видела, что всё это ошибка. Ей нужно осознать это самой, чтобы пережить ломку. За один разговор такого не добиться. Сейчас ей по-настоящему хреново. Мы не всё успели проговорить. Всё скомкалось: моя откровенность и её.
Я уже анализирую, как бывший ученик Академии: у нас была психология. А Крис — прирождённый стратег. Он умеет сопоставлять плюс с минусом и сам проходил через психотерапию. Мы оба знаем, о чём говорим. Обмениваемся мыслями, как два спеца по выживанию в чужих шрамах.
— Если коротко: те девчонки, которых мы находили, ломали себя сами или уже были зависимы. Им бы помог только рехаб. А наша принцесса травмирована только своим недопринцем, и, помимо всего, тебе интересно с ней как с личностью. Так?
Кристофер кивает. Взгляд сосредоточен, он будто ищет ответ в моих глазах — редкость для него. Такое бывает только если он боится оступиться.
— Ладно, приятель, — встаю я, сцепляя пальцы в замок. — Потенциал в чём? В том, что она умеет драться? Ты спрашивал?
— Именно, — напряжённо подтверждает он. Дьявол относится к этому серьёзно: взять кого-то под опеку — значит взять ответственность. Даже если у нас каждый сам за себя. — Её тренировал отец, и… — Внезапно он отталкивается от стола и отрезает: — Нет. Мне нужно подумать насчёт этого. Оставить кого-то так надолго с нами — это опасно. Люди, не относящиеся к нашей группировке, — нажива для наших врагов.
Я потягиваюсь, мышцы приятно тянутся, мурашки бегут по коже, издаю мурлыкающий звук. Форест тычет в меня пальцем:
— Насчёт её потенциала тема закрыта. Но я не закончил с ней.
— Естественно, — хмыкаю я. — Не после того, как ты ей открылся. Не убьёшь же ты её.
— Не знаю, во что это выльется, — его голос твердеет, зубы впиваются в угол губы. — За эти десять дней мы должны попытаться вывести её на адекватные мысли. Кэтлин быстро схватывает на лету. Разговоры полностью на мне, она мне доверяет. А на тебя я оставляю тренировки.
— Что? — переспрашиваю, будто оглох, и морщусь.
— Тренировки. Физическая активность поможет сбалансировать дофамин, выплеснуть боль. Научи её исцеляться через спорт, это поможет, учитывая её связь с отцом. Будем следовать определённому плану, то есть заполнять её день расписанием, чтобы заместить пустоту. Док сказал, что ломка продлится примерно до осени. И да, води её куда хочешь, кроме мест, которые могут вызвать у неё триггер. Никаких ассоциаций с употреблением.
Дверь снова захлопывается. Входит Джейс, несёт грязные колбы из лаборатории.
— Верно подмечено, Дьявол, — холодно хвалит он.
— Мы что теперь, не Мстители, а Благодетели? — хнычу я.
— Я думал, тебе нравится проводить время с девушками, — выгибает бровь Форест.
— Да, мне нравится отрываться с ними и развлекаться с бутылками алкоголя, а не заменять им бывших партнёров, — жестом очерчиваю невидимую леску.
— Научишься общаться с девушками, а не лезть им под юбку, и это уже будет развлечение, — парирует Джейс, уходя обратно.
— Я умею общаться с девушками!
— Флирт не считается.
Джейс исчезает в лабиринте подвала. Я доставaю сигарету из кармана, коверкая его слова, но Кристофер первым выхватывает её. Он затягивается, блаженно выдыхает. Я хмыкаю и зажигаю свою.
— Всю ночь держался?
— Пришлось.
Я звонко смеюсь, направляясь к выходу. В спину слышу:
— Не хрюкай. Тебе тоже запрещено, пока она под твоим присмотром. Никаких триггеров.
Обожаю своего босса. Скучаю по тем временам, когда мог каждый день перекидывать его на матах во время спарринга. И не то чтобы потом не получал в ответ.