Глава 3
Мне не по себе от того, что мы проникаем в раздевалку без разрешения, потому что, очевидно, Крис не посоветовался со старшими — раз у него болтается ключ, который он ловко прячет в карман. Маленький Майкл внутри меня визжит от экстрима, но это ощущается так глухо, будто банку на голову надели.
— Подожди... повод?
Небольшая комната со светло-серыми, гладко выкрашенными стенами. Резиновая плитка, устойчивая к влаге и скольжению. По обеим сторонам: металлические шкафчики с вентиляционными отверстиями и навесными замками. Между ними длинная, уже слегка поцарапанная скамья. В углу расположена дверь в душевую с кафельной плиткой и характерным запахом хлорки. В окна пробивается уличный свет.
— Твой день рождения, Майкл, — отвечает Кристофер с лёгким упрёком.
Он достаёт из шкафчика несколько бутылок пива, две пачки чипсов и торт с ложками. Садится на скамью, перекинув ногу через неё, и жестом предлагает сесть напротив.
Я почти не дышу, глядя на него так, будто мне предложили продать все свои органы. Что-то необъяснимое творится внутри: страх, досада... благодарность. Я снова чувствую себя важным. В темноте не видно, но, кажется, глаза слезятся.
Как только Кристофер достаёт зажигалку, закуривает сигарету и поджигает свечу на маленьком круглом торте с несколькими фигурками из зефира, я нервничаю:
— Стой... Как ты узнал?
Я сажусь напротив него и смотрю на благоговейное пламя свечи, которая отбрасывает оранжевые блики на наши лица.
— Мы, если что, знакомы около семи лет, — хрипло смеётся он, выдыхая дым и перебивая запах ванили. — Ты часто упоминаешь о себе, когда мы вместе тренируемся.
Я почёсываю затылок, всё ещё глядя на это как на подарок небес.
— Правда?.. Я не помню этого. Не замечал.
Кристофер разгоняет дым и жестом подгоняет:
— Загадывай желание и пой песни, как там обычно это делается?
Я широко, искренне улыбаюсь, потому что он с важным видом следит за мной, словно я могу сбежать. Контролёр.
— Ты не знаешь, как это делается? Не празднуешь свои дни рождения?
Кристофер закидывает бедро на скамью и играет с зажигалкой, пока зелёная свеча красиво плавится.
— Понятия не имею. Я не праздную и не хочу. Отец поздравляет утром, дарит подарки, иногда мы ходим в рестораны, чтобы поговорить о бизнесе. На этом всё.
— А мама?
Форест с щелчком закрывает зажигалку, его желваки напрягаются.
— Понятия не имею, — отчеканивает сквозь зубы. — Слушай, задувай уже.
Я киваю, наклоняюсь, но, быстро передумав, беру торт и поднимаю его между нами.
— Сделаем это вместе? — затейливо играю бровями.
Крис закатывает глаза, будто я вынуждаю его измазать губы глазурью.
— Дуй, чёрт возьми.
— Пожалуйста!
Цокнув, он наклоняется, и мы одновременно задуваем свечу.
Я ничего не загадываю. Потому что главное моё желание постепенно сбывается: у меня появляется настоящий друг, и наша дружба крепчает с каждым днём.
Кристофер ключом открывает бутылку пива, затем и вторую. Передаёт одну мне, но я снова заученно тараторю:
— Нет-нет, я не пью. И... я не буду это всё кушать, извини.
Друг косится на меня как на пришельца и твёрдо кладёт бутылку передо мной.
— Ещё скажи, что ты брокколи и кашу поглощаешь, как все эти ФБР-солдаты.
— Ты их ненавидишь?
Он морщит лоб, ухмыляется, мол, много чести, и делает глоток пива.
— Нет. Но то, как ты себя ведёшь под их влиянием, раздражает даже больше, чем их высокомерие.
— И снова ты за своё. Откуда ты берёшь все эти нравоучения?
— Легко. Мой отец — бизнесмен, а они мыслят более гибко, чем те, кто зазубривает кодекс.
— Сомнительно это всё, учитывая, что кодекс создан, чтобы ничего не разрушилось.
— Как знаешь. Но, чёрт, ты можешь забыть о долбаном расписании и расслабиться со мной!? Попробуй, и со временем ты поймёшь, о чём я толкую.
Я беру бутылку пива, ощущая прохладу стекла, слыша хмельной запах. Внутреннее сопротивление почти болезненное, но я подношу к губам горлышко и делаю маленький глоток. Солодовая сладость разливается по языку и горлу. Я взволнованно тарабаню пальцами по бутылке, читаю этикетку...
— Вообще-то ты сказал, что у нас будет обмен. — Я поднимаю на него взгляд, чувствуя лёгкий прилив расслабления.
Кристофер открывает пачку чипсов и хрустит ими, глядя куда-то мне за спину. Сосредоточен. Немного тревожен. Задумчив.
— Эмили. Та девушка — Эмили. Моя подруга. Единственная близкая мне подруга, с которой я знаком с двенадцати лет и за которую я разобью нос любому оборванцу, посмевшему сказать, что она неуклюжая монашка.
На моих губах играет слабая улыбка — не от смеха, а от приятной тяжести в груди. Хоть кто-то проводит подростковые годы так, как нужно.
Осмелев, я делаю глоток пива и тянусь за чипсами, которые Крис протягивает мне.
— Это не так?
— Нет, конечно, — огрызается он, продолжая дёргать бедром, как невротик. — Точнее... чёрт... да, она застенчивая, смущается каждого взгляда и часто мнёт ткань одежды, сама весит как капля воды, но... — Он зажигает вторую сигарету, выдыхает дым в воздух. — Но это никому не даёт повода оскорблять её.
— Согласен, — беспечно поддерживаю я, встряхнув ладонями от вредной еды. — Так что, вы всего лишь дружите или...?
— Дружим. Хотя она первая девушка, которую мне хочется защитить. Ну, то есть... — Он убирает бедро со скамьи и, держа бутылку, выставляет перед собой ладони параллельно. — Я не уверен, считается ли это чувствами. Она выглядит как ребёнок, Майкл. Просто... ребёнок.
Я усмехаюсь, удерживая его напряжённый взгляд.
— Сколько ей лет?
— Тринадцать.
— Тебе четырнадцать. Ты сам грёбаный ребёнок, — дразню я, набив щёки пивом и бесшумно загоготав.
Форест взъерошивает мои волосы. Мы впервые проявляем тактильность и стебём друг друга.
— Но я не чувствую себя на четырнадцать, как и ты себя на пятнадцать, — утверждает он, и я киваю. — Эмили... даже когда жестяную банку газировки открывает, разливает всё на себя. Или, находясь в забитом углу класса, умудряется нахвататься негативных слов от парней, которые раньше понятия не имели о её существовании. Дошло?
Я откладываю чипсы, вытираю ладонью рот и с важностью выдвигаю:
— Она красивая, да?
— Как ангел. — Кристофер морщит лоб, запрокидывает голову к потолку. — Я не преувеличиваю. Не красится, нет вредных привычек, останавливается перед каждым котёнком. Она не притворяется, то есть действительно ведомая, добрая. Слушает, когда я её ругаю. Настолько хрупкая, что сломать можно. Я же говорю: ребёнок, которого хочется защитить. Я не знаю, что это за инстинкт, но даже для меня это слишком.
Я не сдерживаюсь и прыскаю со смеху, запихивая в себя чипсы, из-за чего тот бьёт кулаком по шкафчику, выпуская пар.
— Знаешь, я вспомнил мнение твоего психолога и стало интересно, как «дьявол» может быть так неравнодушен к таким прелестным созданиям.
— Не смешно, Джонс. Я в заднице, — шипит он.
— Теперь и я тоже, — вздыхаю, уже налетая на торт.
Поймав его выгнутую бровь, я поясняю:
— Эй, я тоже хочу участвовать в твоей жизни. Если у тебя проблемы, то я в деле. Ты сам сказал, что нужно забирать, если отдаёшь. Я делюсь с тобой личными моментами, так что мне бы хотелось, чтобы ты доверял мне.
— Это очень редко и почти проигрышно, ты в курсе? — Он щёлкает зажигалкой, и его радужка плывёт в ониксовой черноте.
— Тогда почему ты устроил это всё сегодня?
— Выражаясь на твоём языке, даже гению, миллиардеру и изобретателю Тони Старку понадобились друзья. Одиночество не спасёт мир.
— Команда — превыше всего. Сдал напарника — крест на карьере, — заученно выговариваю я, облизываясь после зефира.
— Крест не на карьере, в моём случае — крест на жизни. — Он затягивается никотином, его костяшки саднят.
— Так бы поступил дьявол, — подыгрываю я, наслаждаясь днём, подарившим мне нечто бесценное и родное, о чём я мог только мечтать.
***
Проходит год. Я захожу в зал, кидаю спортивную сумку на пол и замираю, увидев Кристофера. Он подтягивается на турнике с бешеной скоростью и злостью, словно мыслями не здесь. По его оголённому торсу стекает пот, вены норовят лопнуть, а кожа покраснела, будто её зажимали.
Гадалкой быть не надо — он здесь с самого утра. Он стал тренироваться в два раза больше, примерно на моём уровне, и я точно знаю, в чём причина.
Спокойно встав напротив него и скрестив руки на груди, я слежу за его телом, которое движется вверх-вниз, а мышцы почти ощутимо дрожат. Наконец он шипит сквозь зубы — судя по всему, от жжения — и спрыгивает с турника. Его колени упираются в мат, пальцы и ладони в мозолях, дыхание слишком редкое и частое, чтобы сказать, что он вообще в состоянии разговаривать.
Я сажусь на корточки, сцепив пальцы в замок. Затем снимаю полотенце со своего плеча и вытираю его лоб.
— Во что на этот раз влипла Эмили?
Форест взъерошивает волосы, отмахивается от моей помощи, падает на мат и всё-таки рявкает:
— Гуляет с тем оборванцем, которому я подправил нос. Он же грёбаный наркоман.
— Это... очень не похоже на Эмили, — обдумываю я, потирая подбородок. — Тем более он же оскорблял её.
— Он, блядь, и сейчас это делает, — снова гаркает друг и бьёт кулаком по мату. Я замечаю, что костяшки его пальцев ободраны. — Она только улыбается и ресницами хлопает, потому что при этом всём у него хватает наглости флиртовать с ней.
— Так повлияй на неё. — Я встаю и передаю ему воду. Кристофер берёт её и тоже поднимается на ноги. — Она же тебя слушает. Ты её лучший друг.
— В том-то и проблема, что с каждым годом она словно переселяется на другую планету. Она становится всё более невинной, легкомысленной, до неё почти не достучаться. Я даже не знаю, как это объяснить.
— Скорее, глупой? — аккуратно подсказываю я и тут же вскидываю ладони в знак мира.
— Понятия не имею. Я стараюсь приглядывать за ней. Она вроде виновато кивает, опускает глаза, обнимает меня, показывая, что понимает моё возмущение, но когда дело доходит до практики, она первая кидается на улицу, чтобы гулять в компании тех, кто за спиной поливает её грязью.
— Подростковый возраст, — делаю вывод я и запрыгиваю на турник. — Ты говорил, что её отец валяется на диване за просмотром футбола и живёт за счёт денег её мамы...
— Ага. Точно, всем плевать на дочь, — парирует Крис, разминая костяшки. — Но она мне доверяет. Мы всегда вместе, я ради неё в школу прихожу, чтобы защитить. А теперь у меня нервов не хватает, чтобы сберечь её. Она как Старфайр из DC, которая искренне верит в людей, даже в тех, кто её обманывает. Совсем не замечает подвоха.
Я тут же улавливаю суть проблемы, издаю свист.
— Тебе бы держать её рядом. Почему бы тебе не запретить ей, хм? Очевидно, что отец слюнтяй, а матери некогда — она обеспечивает семью. Возможно, она даже снисходительна, поэтому и позволяет мужику валять дурака. Эмили нужен стержень, она уже не ребёнок. Крис, возьми её под воспитание. Чего тебе стоит только рявкнуть — уже мороз по коже. Направь её, поставь условия, запрети, в конце концов.
Форест брызгает воду на своё распаренное лицо, капли небрежно падают с волос на пол.
— Нет. Отец учил меня давать свободу, потому что только так люди научатся брать ответственность за свои поступки. Я не могу взять и отрубить ей общение со всеми её оборванцами. Она возненавидит меня. Она... сломается.
— Сломается... — шёпотом повторяю я, продолжая подтягиваться, но водоворот мыслей уже затягивает меня, и я снова пробую привкус ломающихся цепей.
Мне никогда не дают выбора. За меня с детства всё решают. Я следую правилам, чтобы совершенствоваться. Мне запрещают многое, потому что дисциплина создаёт успех.
Но... вдумываясь в слова Кристофера, я начинаю ломаться. Я не умею брать ответственность. Я не умею решать, чего хочу. Я ищу свободу и контроль, когда стреляю — это инстинктивная потребность, которая теперь кажется логичной в клетке, что всё сильнее давит на кости и становится видимой.
***
Школа закончилась. По крайней мере до следующего года. На улице жарит солнце, а я занимаюсь в Академии. Моё тело становится шире, мышцы растут как на дрожжах, аппетит как у льва. Внешне я не изменился, имею в виду — подчинение, суровость, кротость. Ничто не выдаёт трещины сопротивления. А внутри уже открывается воронка, готовая разбить цепи, сковывающие моё сознание. С каждой встречей с Кристофером, с каждой проведённой тренировкой, с каждым его рассказом я всё чаще задумываюсь о том, что несправедливость может сочиться даже сквозь эти бетонные стены, что враньё может пахнуть, как книги правил с напечатанными буквами.
Теперь, если вдруг подожгут, кинут бомбу, заденут мою уязвимость, я взорвусь полностью.
К девяти часам вечера я уже дома. После душа мама накрывает мне на стол, и я уплетаю мясо с овощами. Рассказываю ей о тренировках, а она с умилением слушает, улыбается, как самое очаровательное создание, пододвигая ко мне больше еды. Она создана из уюта и любви. Иногда я боюсь, что нигде больше не найду такого, что, как только я съеду, моё сердце задеревенеет окончательно.
На телефон приходит сообщение. Я вытираю руки полотенцем и отвлекаюсь, пролепетав:
— Одну секунду, мамочка.
Получив от неё воздушный поцелуй, я отвечаю Кристоферу, который написал, что он возле моего дома.
— Мам, всё идеально вкусно, но мне нужно идти... Там друг.
Я тут же встаю из-за стола и с извинениями начинаю убирать посуду в раковину, но Клара выхватывает её у меня, крепко обнимает за талию — из-за чего мой высокий рост резко контрастирует с её низким, — и лепечет:
— Мой мальчик, оставь это мне. Иди, проведи хорошо время, пока учёба позади, — она щипает меня за бок, и я целую её в макушку.
— Люблю тебя, мамочка.
Я обуваю кроссовки, выбегаю к дороге. Кристофер прислонён к забору, нервно курит: костяшки в крови, губа в крови, а взгляд — точно лезвие.
Мы это проходили. Я знаю, что скрывается за этим. Очередная боль, которая порождает в нём пламя. Дьявола.
— Что не так, приятель? — Я протягиваю кулак, и Крис отбивает его, оставляя на мне след крови.
Я с тревогой оглядываю его, инстинктивно кладу ладонь на сердце и потираю это место, потому что всегда за него волнуюсь. Из нас двоих я более открыт, показываю эмоции — но только при нём. В остальных случаях я отточенный воин.
— Был у отца, — с подавленностью в голосе произносит он и тут же глубоко затягивается сигаретой. Дым взмывает, фильтр искрит. — Спросил за мать.
Я киваю. Недавно он решился довериться мне, рассказал об этом, так что я в курсе, что у него только отец. И я тот, кто стал инициатором, чтобы Кристофер узнал о маме.
— Ты в порядке? — спохватываюсь я; руки чешутся схватить его за предплечья, чтобы оказать поддержку. — Насколько всё хреново?
— Короче, — он прочищает горло. — Всё это время я думал, что мой отец ей изменял, что Элизабет терпела это. Я думал, что... что мой отец, возможно, поднял на неё руку, и поэтому она бросила нас. Это были только мои предположения...
— Да... да, помню, — поддерживаю его, слыша, как его хрип усиливается, словно он готов сломать забор. — Ты был маленький, когда услышал звон, а у Элизабет был осколок...
— Чёрт, Майкл, — он жмурит глаза, потирает веки большим и указательным пальцем, а затем с ноткой злости, обиды выдаёт: — Элизабет не хотела меня. Она не хотела детей. Мой отец ей заплатил, чтобы она не сделала аборт. Она грёбаная...
— Не нужно, Крис, — я обрываю его, не давая оскорбить мать, хоть и такую ничтожную. Кладу ладони на его плечи и сжимаю их. — Не нужно, приятель. Ты верен своему отцу, и это только доказывает, что ты не ошибаешься. У тебя отличная интуиция. Верно? Давай, пойдём, — я хлопаю его по спине, подгоняя.
— Куда? — Форест выкидывает окурок. Тело напряжено настолько, что мне даже больно ощущать его вены.
— Я поговорю с мамой, она отмажет меня от отца. А мы с тобой двинемся бродить по дворам и щёлкать семечки, как нормальные подростки.
— Захватим пива, — добавляет он, кажется, придя в себя.
— Конечно, брат. Хоть город захватим.
Я отпрашиваюсь. Мне ставят условие: пока нет учёбы в школе, я должен быть в Академии два раза в день: утром и вечером. Я без раздумий соглашаюсь, потому что... Проклятье. Потому что Кристофер — тот, кого я никогда не предам. Даже если это ударит по моему психическому здоровью.
В этот вечер я так чётко чувствую нашу братскую связь, что все проблемы уходят на второй план. Мы говорим о комиксах, фильмах, затем снова о наших семьях, об Эмили, которая всё больше заигрывается в компании плохих ребят. Затем о наших принципах, которые до сих пор разнятся. Хотя каким-то образом теперь я его где-то понимаю. Мы действительно пьём пиво, грызем семечки и чипсы, бьём автомат-силометр, собирая вокруг девчонок и аплодирующих мужчин, валяемся на детских площадках, останавливаемся перед такими же подростками, чтобы перекинуться парой слов, и... залезаем на крыши зданий, чтобы лечь и смотреть на звёзды, в шутку обсуждая план захвата и выдумывая себе прозвища.
— Дьявол.
— Сокол, — хмыкает Кристофер, определив меня.