Глава 31
Дезмонд О'Кеннет
Я никогда ее такой не видел. В моей голове стоял образ улыбающейся хамки, которая метает острые шпильки и всегда разит в самое сердце. Она была из тех девушек, что хранят в бардачке помады вместе с гаечным ключом, сидят по утрам за чашечкой кофе и красят ногти красным лаком, закидывая ноги на стол. Для таких девушек слезы перед кем-то - преступление. Они прячут слабость в чулан вместе с прошлогодним платьем, упаковывают в коробки ранимость, отправляя в самый дальний угол чердака.
Я думал, что смог прикоснуться к ней обнаженной. Я трогал ее голое тело, проникал в самые ее глубины, осязал не только плотью, но и душой - именно таким был наш последний секс. Тереза раскрывала передо мной свою страсть и беззащитность, но более обнаженной, чем сейчас, она никогда не была...
Спутанные золотистые пряди прилипали по бокам к воспаленному лицу. Синяя вена отходила от ее виска и простреливала к самому уголку брови, волоски которой, сейчас, без косметики были куда светлее. Бледные губы присыхали полосками друг к другу, лишь изредка пропуская тихие стоны. А глаза больше не сияли. Я всегда считал их прекрасным произведением искусства, однако полные слез они походили на провал художника. Он рисовал на полотне шторм: изобразил темный лимб, размывая его морской пеной, радужка осветлялась волнами и уходила в самую бездну зрачков. Творец порадовался готовой картине, случайно наклонил палитру и забрызгал все серыми пятнами - теперь в них стояла дымка, которая скрывала туманом уплывающие корабли слез.
- Тише... Все хорошо, моя прекрасная Тереза. Я рядом. Буду рядом, что бы ни случилось, - я присел на пол, не зная, как прикоснуться к ней.
Что сделать, чтобы еще больше не сломать? Что мне сказать ей, чтобы забрать всю боль? Я не знал причину этого состояния, но, самое страшное, начал понимать ту реплику доктора Бейкер про эмоциональный портрет Терезы. Вот она настоящая: живущая на пепелище прошлого, танцующая среди горячих углей. Даже в этом она была прекрасна. В своей ранимости и боли - как лебедь. Лебедь, поднимающийся к облакам, чтобы рухнуть, до последнего взмаха крыльев храня верность умершей половинке.
- Ее больше нет, - вновь повторила блондинка, цепляясь за меня. - Дез, мамы больше нет. У меня никого не осталось. Вообще никого, понимаешь? Был папа, а потом... ушел из моей жизни. Теперь мама... Моя мамочка. Я так хотела все исправить. Господи, я думала вернуть то, что было у меня в детстве. Что я сяду к ее креслу, и она расчешет мои волосы, обнимет, поцелует... Но ее больше нет, Дезмонд. Больше никого нет...
Я сомкнул руки на ее талии и крепко прижал к себе, в надежде забрать все страдания. Тереза, как кошечка, забралась ко мне на колени и доверчиво прижалась всем телом. Ее дрожь проникала внутрь меня, обретая физическую форму. Мурашки взбудоражили каждый волосок, словно после удара током.
- Мне так жаль, детка, - прошептал я, начиная задыхаться из-за ее хватки, но ничто в мире, сейчас бы не заставило меня отпустить Терезу. - Потерять родителей - это невыносимо больно, но ради них ты должна быть сильной. Жить так, будто они рядом, даря бессмертие их душе. Слышишь меня? Разве ты можешь быть одна, если я рядом?
- Нет, - ее мокрые губы коснулись моей шеи. - Все уходят от меня. Всегда отказываются. Только я поверю, только представлю, что я счастлива, меня бьют по рукам. Только я подумала, что все исправлю с мамочкой - ее не стало. Только посчитала тебя своим - ты исчез.
- Я рядом, - не согласился я.
Придерживая блондинку, я удобнее присел на полу, облокачиваясь спиной о кровать. За окном шумел дождь, но громче его были рыдания Терезы. Я не слышал молнии, лишь видел ее всполохи, которые отражались решетками жалюзи на полу.
- Ты не мой, Дезмонд. Твое кольцо на пальце другой. С ней ты пойдешь к алтарю, и ее лицо будешь видеть по утрам. Она родит тебе детей, будет готовить завтраки в твоей рубашке на кухне. Ты уйдешь, но, прошу тебя, солги мне еще раз. Хоть разочек. Солги мне, Дезмонд. Просто солги на этот вечер, что ты мой. Забери мою боль. Я так устала быть одна. Устала сражаться с кошмарами и спать с включенным светом. Я просто не могу больше...
Уолис отстранилась и посмотрела на меня. Я медленно поднял ладони по ее телу: рисуя тонкую талию, трогая нежную кожу рук и плеч. Обхватил лицо и медленно притянул к себе, касаясь самыми губами лба.
- Сегодня ты моя, - голос вибрировал. - Единственная, кто волнует сердце и будоражит кровь. Прекрасная Тереза - хранительница жизни и души. Тогда и ты мне солги. Притворись, что любишь, потому что и я буду это делать.
Ложь. Я преподносил ее на золотом подносе, обманывая в эту минуту самого себя. Как раб упал на колени у ног госпожи, вот только истина в том, что за моей спиной никто не стоял. Это было мое решение преклониться. Я смел все фигуры с шахматной доски, принимая поражение. Мне и не нужно было лгать ей...
Единственное, что говорит правду в этом прогнившем мире - наше сердце. Теперь я понял почему оно не билось до встречи с Терезой. Мне не за чем было являть миру правду. Все что умел: с детства притворялся, ломал людей, как меня отец когда-то. Играл с законом, показывая свою власть, и был глубоко несчастен. Даже в Мессу за ширмой я никогда не говорил правду, впервые исповедоваясь перед Терезой.
Все с ней впервые, потому что искренне.
Мы рождаемся, не когда врач принимает нас кричащих на руки, не когда опускают матери на грудь и записывают в журнал цифры. Мы рождаемся, когда заводится механизм сердца. Рождаемся, когда любим. Многие умирают, так и не узнав жизни - я надеялся, что буду в их числе. Но все надежды пошли прахом. Меня отравила красная помада и белые волосы - вот они Всадники падения Дезмонда O'Кеннета.
- Я буду лгать тебе, Дезмонд, - закивала моя душа.
- И я тебе, Тереза, - через силу проговорил я, ненавидя эти ужасные слова.
Телефон в кармане штанов вибрировал. Скорее всего, звонили и мать и отец, которому она рассказала про мое непристойное поведение. Я знал, что он будет в бешенстве, его глаза заморозятся еще больше, и вообще вряд ли я, хоть когда-то, услышу от него «я люблю тебя, сынок, ты стал достоин меня». В эту минуту я рушил свою жизнь, но это было слаще всего, что я когда-либо ощущал. Я глупец, потому что впервые хотел все бросить.
Если она попросит, я голыми руками оборву цепи моих родителей.
- Мне холодно, - спустя пару минут прошептала Тереза.
Я нахмурился. В квартире было достаточно тепло, окна в спальне не пропускали ветра, но ее колотило. Она льнула ко мне, прижимая колени к самой груди. Тонкая пижамка вовсе не прикрывала идеальных форм. Бретелька спозла с плеча, и я подхватил ее пальцами, возвращая на место. Я всегда хотел Терезу, но то, что происходило между нами сейчас, было прекраснее секса. Я созерцал ее доверие и душу - разве можно быть еще ближе?
- Хочешь на кровать? Укутаю тебя в одеяло. Или наденем теплые носочки? - попытался я пошутить, но в тишине это звучало нелепо.
- Не отпускай меня, - ранено воскликнула Тереза, когда я попытался подняться.
Ее руки сомкнулись на задней части моей шеи, зарываясь ноготками в волосы. Мне нравилось, когда она так делала.
- Не бойся. Я обниму тебя, ладно? Может, ты сможешь уснуть?
- Не хочу засыпать. Я боюсь своих снов.
Удерживая на себе девушку, я поднялся со второй попытки. Осторожно переложив ее на заправленную кованую кровать, я сдернул плед и подоткнул ей. Тереза уселась, неотрывно следя за мной красными глазами. Она засунула босые ступни в теплое укрытие и обняла себя за ноги, упираясь подбородком в колени.
- Это из-за кошмаров? - я достал телефон из заднего кармана и, не глядя на него, переложил на тумбу. Расстегнув пиджак, я снял его и аккуратно сложил на банкетку у изножья кровати. - Что тебе снится, малышка?
Она мазнула по мне взглядом и перевела внимание на окно. Ливень стучал по металлическому подоконнику со стороны улицы. Жуткое завывание ветра било по стенам небоскреба.
- То, за что я ненавидела свою мать, - искренняя горечь заполнила меня.
Наверное, это нечто ужасное? Если оно мучит ее, заставляет ходить к психологу и спать со светом в квартире, значит это не просто травма. Я не мог даже представить, что произошло с ней. Осторожно присев на постель, я принял горизонтальное положение. Тереза поерзала, опустилась ко мне на груди и скрестила наши ноги. Ее тело жаром наполнило мое, вновь возвращая в общее паническое состояние. Ее истерика текла слезами, а моя сжигала изнутри, потому что здесь я был бессилен. Ради нее я уже совершил много предосудительного: избил мэра, порезал себе руку, бросил семью в ресторане.
Что мне сделать, чтобы ей стало легче?
- Расскажи, - я медленно гладил ее проступающий позвоночник через тонкую маечку, чувствуя, как девушка расслабляется.
Она все еще плакала - моя рубашка, казалось, промокла насквозь, но это не волновало.
- Ты же ворвался к моему психологу, - шепот танцевал в сумрачной темноте. На улице еще день, но тучи перекрыли все небо, нападая на Чикаго темнотой. К нам заглядывала лишь полоса света из коридора. - Этого хотел узнать? А если правда тебе не понравится, Дезмонд? Если мое прошлое настолько противное и грязное, что ты больше не назовешь меня прекрасной?
- Всегда. Всегда буду так говорить, душа моя. Мне все равно, что было до меня. Жизнь с чистого листа вдвоем.
- Мне было шесть, когда родители развелись, - тихие откровения наполняли наше единение. Мне не хотелось делить ее слова ни с кем - эта исповедь только для меня. - Мы переехали вместе с папой... Я любила их обоих, но с ним у нас была особая связь. Он был музыкантом, представляешь? Писал музыку, стихи, исполнял свои песни в барах, но всегда перед творчеством ставил меня на первое место... У тебя в детстве была собака? - я издал смешок и покачал головой.
- Мама не любила животных.
- А у меня была черно-белая шелти... Она умерла от старости - это был первый огонек, который угас рядом. С папой я жила четыре года. Мама все это время редко общалась со мной. Первое время, она забирала к себе на выходные. Потом перестала приезжать, и отец отвозил, но... Мы заставали ее пьяной, в кругу ее друзей и папочка никогда не позволял мне... быть рядом с ними - пьяницами нашего квартала, - Тереза напряглась. На секунда промелькнула чудовищная мысль, но я отогнал ее. - Донна отдалялась, не звонила на праздники, не поздравляла на Дни Рождения, но мне приходили открытки и коробки с подарками. Это все папа. Я знала, что он хотел сохранить мою любовь и веру в нее.
- Он был замечательным человеком, - кивнул я, сожалея своему детству.
Моей отец - это призрак из темноты, которого я боялся больше всего на свете.
- Был... Папа умер от рака в две тысячи восьмом. Мне было десять, - Тереза потерлась лбом о мою грудь. Ей было тяжело говорить, но, наверное, я все же эгоист, потому что не хотел, чтобы она замолкала. - Я... Я вернулась к матери. Она пила, что-то употребляла, трахалась со всеми подряд и просто меня ненавидела. Сначала моделинг, диеты, а потом... Мне было двенадцать, когда... Ох. Когда... Надо мной надругался ее очередной дружок.
Сердце сделало толчок и рухнуло. Моя ладонь на спине замерла, вместе и с дыханием, потому что я слышал, но не понимал сказанного. Маленькой девочкой она пережила такое? Какая мразь посмеет тронуть ребенка, насильно делая ее женщиной?
Господи, через что же ей пришлось пройти?
Мое молчание испугало Терезу. Она сжалась, но я не дал ей отстраниться. Перевернулся на бок, еще плотнее прижал к себе и поцеловал в макушку.
- Кошмары, - прочистил я горло, пытаясь совладать с голосом. - Вот, что тебя мучает. Ты до сих пор помнишь тот ужас и винишь маму, потому что она не предотвратила насилие над тобой?
Хотелось кричать. Разорвать свое горло, чтобы заглушить стоны сердца. Никогда не думал, что смогу убить человека, но, если бы мне сейчас показали того урода, который прикоснулся к маленькой Терезе, я бы разорвал его голыми руками. Я не жестокий человек, ведь это меньшее, что заслуживает любой ублюдок, не слышащий слова «нет».
- Да, - Уолис прикоснулась лбом к моему подбородку. - Она спала в этот момент. Совсем рядом. Практически в одной комнате. Дезмонд, я так сильно кричала, что сорвала голосовые связки и два месяца не могла говорить, но она меня не слышала. Наутро, только наутро, она начала плакать, извиняться, отвезла меня в больницу и написала заявление на... него. Мне было двенадцать, и тогда я возненавидела свою мать. Больше не могла смотреть на нее, оставаться в том доме. Я сбегала, предпочитая ночевку в полицейском участке, кровати в доме. Десять лет я больше не могу уснуть без включенного света и папиного плеера. Хоть так у меня есть защита - крупица того, что было безвозвратно утрачено.
- До двенадцати я не разговаривал, - я замолчал, понимая: только что мой голос вторил ей. - Сначала вообще не мог произнести и слова, поэтому все вокруг меня считали немым уродом. Отец ненавидел, ведь я испортил кровь O'Кеннетов. Был отродием с его ДНК. Плотью и кровью, которая была недостойна фамилии. Он плохо со мной обращался. Выгнать с ужина со стола - самое малое, чего меня удостаивали. На приемах запрещалось показываться, гулять с соседскими детьми, попадаться на глаза прислуге, ведь они могут пустить слух в городе о чудовище - сыне Эрнеста. Мне не сладко приходилось.
Холодные пальчики легли на затылок, начиная ласкать кожу. Теперь уже была моя очередь прижиматься к ней, в попытке найти жизненные силы. Я стал тем самым кораблем в тумане ее глаз, который даже в бурной волне искал убежище. Сладкий аромат Терезы наполнил грудь, вытесняя холод отцовского кабинета. Никому, кроме нее, я этого не рассказывал. Не смел признаться в слабости, своем уродстве и несовершенстве. Только перед ней я больше не хотел притворяться. Она оголилась предо мной, значит, мой черед быть слабым.
- Юджин уже в год вовсю лепетал, а я так ему завидовал, потому что на стенах вешали его семейные портреты. Меня, будто не было. Место Дезмонда в углу, в темноте, за столом в кухне вдали от семьи. Любая попытка заговорить, оканчивались чуть ли не обмороками - я давился воздухом. Наверное, было бы проще, если бы мама занималась мной. Уделяла внимание или хотя бы замечала. Я был сам себе помощником. Читал от утра до утра книги вслух, мучая одну и ту же строчку до тех пор, пока не смогу произнести ее нормально. Двенадцать лет я был никем, а потом превратился в старшего сына. Даже тогда мне не дали любви. Взвалили ношу, говоря, что это моя ответственность.
- Ублюдки, - зашипела Тереза.
Ее мягкие губы коснулись моей щетины. Провели линию челюсти и скул. Она всегда приятно ощущалась. Ни какая другая девушка в моей жизни, не заводила одним словом, одним прикосновением. Тереза могла быть взбалмошной, страстной, неукротимой и такой, как сейчас, нежной, ласковой и, хотелось бы сказать, влюбленной. Я не буду себя обманывать.
Ее грудь вжималась в мою, передавая ритм испуганного сердца. Толчки проникали внутрь, срывали ширмы, устраивая балл пульса и тахикардии. Кровь лилась по венам и разносила умиротворение. Я буквально чувствовал, как все прошлое, настоящие и будущее становится не важным. Казалось бы, Ромео и Джульетта, одна смерть на двоих - такая бессмысленная глупость, но сейчас она приобрела смысл. Все в моей жизни приобрело смысл рядом с ней.
Ирония судьбы - упасть ради возвышения.
Мне не хотелось ее отпускать.
- Спроси: сколько у меня было мужчин, - Тереза немного отстранилась, заглядывая в глаза.
По ее щекам скатывались маленькие капельки. Веки так опухли, что должна была уже сочиться кровь по ее лицу. Я вытер соленую дорожку и покачал головой.
- Мне все равно. Тебе же только со мной было хорошо, - она требовательно покраснела.
- Спроси.
Я тяжело вздохнул и сдался:
- Сколько у тебя было мужчин, душа моя?
- Ты восьмой, - мой кадык приподнялся и опустился.
- Ну, у меня девушек было больше, так что... - улыбнулся я.
- Они платили мне за секс, Дезмонд. Я работала в эскорте. Грязная шлюха - вот кем я была. Продавала свое тело. Вешала ценники, блевала после них в туалете и...
Обнажив зубы в рычании, я опрокинул Терезу и впился своими губами в ее. Девушка простонала, обняла меня за талию и впустила жадный язык. Я целовал ее так, как никогда. Выпивал всю боль, вытаскивал на поверхность всех скелетов и забирал их себе. Пусть терзают мою душу, пусть мне снятся кошмары, и я буду сломленным, но не она.
- Ты была вольна распоряжаться своим телом, - прерывался я поцелуями, задыхаясь. - До меня у тебя была своя жизнь. Я тоже не держал член в штанах, но не считаю это грязным. Тереза, ты прошла через настоящий Ад. Я вижу тебя сейчас и понимаю: то, что ты делала, было ужасно для тебя. Если ты так думала, значит никогда не была шлюхой.
- Мне были нужны деньги маме на лечение, - всхлипнула она, обнимая меня бедрами. - Это было так противно. Я никогда не хотела мужчин до тебя, Дезмонд.
- Сейчас ты моя, слышишь? - наши рты вновь сомкнулись.
На языке танцевала соленость, мятность ее зубной пасты и горечь прошлого. Я скользил руками по влажноватой коже. Задевал грудь, попу, проводил пальцами по ребрам и наслаждался - никто не прикасался к этому так, как я. Только я видел, как она закатывает глаза и краснеет во время оргазма. Как сладко стонет и яростно сжимает в себе на грани экстаза. Эта была только моя привилегия. Мой трофей.
- Разве так может быть? - шептала Тереза. Она сжала со спины мою рубашку, впиваясь ногтями. - Другой бы на твоем месте сказал что-то ужасное и не захотел меня целовать.
- Я не только хочу тебя целовать. Заниматься с тобой сексом, засыпать и просыпаться, ласкать твою киску, слизывая соки, приготовленные лишь для меня. Гулять по дождливым улицам и смотреть сопливые фильмы в кинотеатрах...
- Кормить голубей в парках, - вымученно улыбнулась она. - Ходить на свидания и есть черную икру в мишленовских ресторанах...
- Идти к алтарю, - продолжал я нашу ложь, медленно опускаясь к ее зацелованным губам. - Говорить «да», покупать общий дом, заводить собаку и растить детей.
Девушка охнула и отвернулась от поцелуя. Она прижалась ухом к моей груди. Ее дыхание участилось, тело вновь забилось в дрожи, а руки стиснули мою одежду. Перевалившись на спину, я утянул Терезу себе на грудь и обнял двумя руками, позволяя ей оплакать смерть матери рядом со мной.
- Дезмонд, можно у тебя спросить? - неловко протянул тонкий голос. После моего кивка она продолжила: - Дети. Ты хочешь их в своей жизни?
- Не знаю. Наверное, это же правильно? Мне нужен наследник или наследница. Тот, кто после меня будет нести фамилию и получит все мои труды. Ребенок - это большая ответственность, но я бы хотел ее нести. Он или она любили бы меня искренне. Не потому что я заговорил, получил диплом с отличием или возглавил семейный бизнес.
- Я поняла, - эта фраза заставила нахмуриться.
Тереза подарила ей окраску страха или разочарования. Я начал вспоминать все, что говорил, как будто мог допустить ошибку и напугать ее.
Что мы делаем? Лежим в объятиях друг друга и говорим о детях так, будто у нас есть будущее и мы обычные молодожены, решившие смыть противозачаточные в унитаз. Как бы то ни было, мне нравилось это. Темнота, она рядом и откровения - все было настоящим, за исключением одного. Лжи, которую мы позволили друг другу, и, пусть, я говорил правду, но насчет Уолис не мог быть уверен.
- Расскажи мне о счастье, - устало прошептала девушка.
Тереза немного сползла на постель. Прижалась к моему боку и закинула руки на грудь. Я обнял ее ладонь, принимаясь ласкать запястье большим пальцем. Пульс стучал очень быстро и наполнял меня волнительными искрами.
- Как говорила мне доктор Бейкер: представь, что ты ослеп. Закрой глаза и расскажи тот момент, который значит это слово.
- Ладно, - кивнул я.
Выполнив все инструкции, я сначала заблудился в темноте. Мелькали сероватые мушки в глазах - так бывает, когда сильно сощуришься. Вспышки молнии иногда разрезали мрак, уплывали и вновь погружали в смятение. Я облизал губы и начал перебирать все свои воспоминания. Сначала детство. Был ли я счастлив? Может, в момент рождения брата? Или когда заговорил? Вот отец впервые взял меня за руку и вывел на прием, позволяя спуститься с ним по лестнице. А здесь мать целует меня в щеку и зажигает свет у кровати. Карусель мелькала, как детский волчок, но ничто я не мог охарактеризовать этим словом. Годы летели, картинки приобретали краски, сумбурность. Мне казалось, я ничего не смогу рассказать Терезе, но потом постепенно вспыхнуло это...
Я улыбнулся.
- Лилии. Ты приняла их от меня. Помнишь, когда я вернулся из Ирландии и приехал к тебе? В тот вечер отец сообщил мне, что дата свадьбы в апреле. Я был сломлен, подавлен и разбит. Хотел лишь встречи с тобой. Просто увидеть улыбку. Ты спустилась вниз - вся такая домашняя, уютная, игривая. Утонула лицом в моем букете и вскружила голову. А еще в фехтовальном зале ранее. Когда я обнимал тебе в душевой и дышал паром наших тел.
- Твое счастье - это я?
- Наверное...
- Ты хорошо лжешь, Дезмонд, - зевнула блондинка.
Я обнял за плечи Терезу и отвернулся к окну.
Постепенное ее всхлипы затихали, дыхание выравнивалось и согревало мои ребра. Затекла спина, но я не шевелился, боясь разбудить Уолис. Как маленькая печка, она заставляла мою кровь вскипать - с самого детство не мог заснуть из-за жары. Наверное, и сейчас у меня ничего не выйдет, но я и пытаться не буду. Вдруг упущу ее вздох? Вдруг проснусь, и наша близость окажется лишь сном? Мои пальцы дотронулись до ее плеча с бретелькой от майки. На ощупь - реальна, значит ли это, что так будет всегда?
Эта комната явно была Терезы - каждая мелочь об этом говорила. Куча косметики перед зеркалом. Красный шелковый халатик перекинут через изголовье, розовые тапочки у тумбочки. На подоконниках виднелись вазоны, и мне очень хотелось проверить их землю на пепел. Пахло ягодами и что-то мне подсказывало, что она использовала их в качестве пепельницы. Глянцевый пол заставлял блестеть свет из дверного проема, подсвечивая угол белой корзины с лилиями. Они хранила мои цветы. Один букет я заметил в кухне, второй в коридоре, а третий был здесь. Улыбка растянула губы. Эта квартира не была моей мечтой, но она полнилась духом Терезы и выглядела куда живее поместья в Дублине.
Часы на стене тикали. Шум бури убаюкивал, служа колыбельной из детства. Телефон на тумбочке все вибрировал и вибрировал, но у меня даже не возникало мысли его поднять. Уткнувшись носом в макушку Терезы, я втянул аромат ее шампуня и закрыл глаза.
- Твое счастье - это я?
Вернее всего, так оно и было. Ведь то, что я испытывал сейчас, никогда не ощущал.
Пусть только попросит, пусть скажет, что я нужен ей.